Часть 10. Клуб
22 января 2026 г., 08:00
Неделя, прошедшая после разговора с Хосоком, принесла Чонгуку не покой, а странное затишье. Как будто внутреннее напряжение выдохлось, оставив после себя выжженную, плоскую равнину, где каждое движение мысли отзывалось эхом пустоты. Принятие друга, та неожиданная, безусловная поддержка, действовала как болеутоляющее хоть и не лечила, но притупляла самую острую фазу боли.
В этом состоянии словно под анестезией, он снова стал замечать Нари. Видел, как она на переменах сидит одна, уткнувшись в телефон, но не листая ленту, а просто глядя в экран потерянным взглядом. Видел её натянутую улыбку, когда она болтала с другими девчонками, — улыбку, которая застывала на губах, не добираясь до глаз, остававшихся пустыми и скучающими. И в его собственной опустошённой душе что-то слабо шевельнулось, что-то вроде вины и старой, почти забытой привязанности.
Он подошёл к ней в столовой в один из тех редких дней, когда весеннее солнце, наконец, набрало силу и лилось через высокие окна не просто светом, а ощутимым теплом. Воздух гудел от предвкушения лета, от звона посуды и смеха школьников, и эта нормальность резанула его по нервам. Он приблизился неспешно, с подносом в слегка дрожащих руках, и сел напротив, не спрашивая разрешения, потому что сил на церемонии не осталось.
— Привет, Нари, — начал он, и его собственный голос показался ему доносящимся издалека. Чонгук смотрел не на неё, а на свой стакан с ячменным чаем, и ему вдруг захотелось раствориться в этой мутной жидкости. — Знаешь… я скучаю по нашему общению, — слова вышли простыми, почти грубыми в своей простоте, без украшений. Голос звучал тихо, монотонно, без прежней паники. — Давай… может, забудем. Мы же… мы можем быть… как раньше. Если ты… если ты тоже хочешь.
Нари подняла на него глаза, и в их тёмной глубине вспыхнула такая яркая, почти детская радость, что ему на миг стало физически стыдно за свою неискренность. Он предлагал дружбу, всё что мог, как кусок чёрствого хлеба, а она видела в этом пир. Но это была хоть какая-то правда — усталое, вымученное желание не причинять ей больше боли, создать хоть какую-то видимость нормальности, за которую можно было бы уцепиться.
— Правда? — выдохнула она, и её лицо озарилось изнутри, разгладились морщинки у рта, которые он раньше не замечал. Она через стол порывисто схватила его за руку, её пальцы были тёплыми и цепкими, потом спохватилась, отдернула ладонь, смущённо хихикнув, и этот звук был таким знакомым, что в груди кольнуло. — То есть как друзья! Договорились?
Они проговорили весь обеденный перерыв. Шутили, делились последними новостями, вспоминали смешные случаи, и напряжение понемногу таяло. В одной из пауз, глядя, как он аккуратно разламывает палочками кляр от своего тонкацу, Нари вдруг сказала, и в её голосе проскользнула неуверенность, которую она тут же попыталась скрыть за болтовнёй:
— Знаешь, а я в той контрольной по истории, помнишь, ту, что ты мне помогал готовиться... всё-таки получила «хорошо». Миссис Сон даже брови так подняла от удивления. Я тогда... я тогда хотела тебе сказать, но ты уже... — она замолчала, покрутив соломинку в соке. — В общем, спасибо. Даже если это поздно.
Чонгук кивнул, чувствуя, как эта благодарность комом встаёт у него в горле. «Поздно». Да, всё в его жизни теперь было либо поздно, либо преждевременно.
— Я рад, — выдавил он, и это прозвучало правдоподобно. — Ты всегда могла и сама всё… если бы не ленилась конспекты делать.
Она фыркнула, оживляясь, и это был знакомый звук.
— Вот видишь! Без твоего вот этого, — она сделала жест, имитируя письмо, — строгого надзора, я сразу расслабляюсь. Ты мне как личный будильник был, который названивает: «Нари, уравнения! Нари, даты! Нари пиши конспекты!». Скучаю даже по этому, представляешь?
Он улыбнулся, и это была первая за долгое время попытка, почти увенчавшаяся успехом. Мышцы щёк онемели от неиспользования.
— Значит, всё вернётся как раньше. Буду снова названивать. Только сначала догоним пропущенное.
— Ой, да, — она оживилась, сделав преувеличенно трагическое лицо, но в глазах светилась настоящая надежда. — Мне же некому помочь! Я тут одна, совсем, никто ведь не понимает в алгебре так, как ты.
Чонгук, отодвинув тарелку, спросил, стараясь вложить в голос лишь лёгкий, вежливый интерес, очистив его от всей горечи:
— А Тэхён-ши? Он же... тебе помогал.
Нари махнула рукой, как отмахиваются от надоедливой мошки, но в её движении была тень чего-то недоговорённого.
— Оппа? Он вернулся в свою квартиру к жене. — Она произнесла это просто, как констатацию погоды, но затем добавила, смотря куда-то мимо его плеча: — Помогал, конечно, но это не то. Он объясняет как на лекции в университете, скучно. И вечно торопится, отвлекается, не то, что ты. Теперь у него свои заботы, семейные.
Она произнесла последнее слово с лёгким, едва уловимым вздохом, будто «семейные» были каким-то далёким континентом. Чонгук кивнул, медленно, будто его голова была отлита из чугуна и сжал руки в кулаки под столом, что ногти впились в ладони. Боль была острой, знакомой, но теперь она приходила как бы издалека. Он всем телом, каждой клеткой, пытался не выдать того отчаяния, что накатило при этих словах. «Вернулся к жене». К своей правильной, законной жизни, в которой для Чонгука не было и никогда не будет места.
Они договорились поехать после уроков к ней, чтобы позаниматься, как раньше, попробовать нагнать пропущенные темы. Когда он снова переступил порог дома Кимов, его охватило странное, двойственное чувство, от которого закружилась голова. Словно он вернулся домой, в место, которое когда-то согревало, но где его теперь никто не ждал и не искал.
Чонгук, пройдя по коридору мимо гостиной, направился на кухню, чтобы поздороваться с Окджу и возможно увидеть маму. Запах тушеных овощей и жареного мяса уже витал в воздухе, предвещая привычное тепло и участие. Он уже почти дошёл до двери, когда услышал легкие шаги на лестнице.
Союн спускалась со второго этажа, неся небольшую плетеную корзину со сложенным постельным бельём. Увидев сына внизу, она замерла на пару секунд, как будто боялась спугнуть мираж. На её уставшем лице, обычно подчёркнутом нейтральностью в рабочих стенах, мелькнуло неприкрытое удивление, а затем осторожный вопрос.
— Сынок? — тихо произнесла она, спустившись на последнюю ступеньку и поправляя прядь волос, выбившуюся из аккуратного пучка. Её взгляд скользнул в сторону кухни, где слышались звуки готовки, и снова уставился на него. — Ты… ты не сказал мне, что снова приедешь сегодня?
Чонгук остановился, почувствовав знакомый укол вины. Он кивнул, стараясь придать лицу спокойное выражение.
— Да, мам, мы с Нари… поговорили и всё в порядке. Мы будем снова заниматься. Нагонять упущенное.
Союн поставила корзину на ступеньку и внимательно посмотрела на него. Её взгляд, привыкший замечать малейшие изменения в настроении хозяев, теперь был пристально устремлён на собственного сына. Она замечала его бледность последних недель, отрешенный взгляд, молчаливые ужины дома, когда он отодвигал тарелку, едва прикоснувшись. Видела и не решалась спросить, зная его замкнутость, боясь услышать что-то такое, с чем не сможет справиться, надеясь, что это всего лишь подростковые переживания.
— Это хорошо, — наконец сказала женщина, и в её голосе прозвучало облегчение, такое глубокое, что ему захотелось отвернуться к звукам, доносящимся с кухни. — Очень хорошо. Я… я рада, что вы помирились.
Она сделала шаг вперёд, словно желая коснуться его плеча, но остановилась, сжав в руке край передника. Её пальцы, грубые от работы, нервно перебирали ткань.
— Ты… просто если что… я же здесь, — добавила она, смущённо опустив глаза, выражая свою заботу, как только умела. — Хочешь, я попрошу Окджу дать тебе поесть перед занятиями? Ты… ел хоть что-то в школе?
— Спасибо, мама, я поел, — ответил он, и голос его дрогнул, выдав больше, чем он хотел. — Я как раз к ней иду, поздороваться.
Чонгук видел, как лицо матери снова озарилось этой робкой радостью. Союн видела лишь возвращение к привычному распорядку, к дружбе, которая когда-то делала его счастливее. Она не могла знать, что эта «нормальность» — лишь тонкая оболочка, под которой скрыта всё та же пустота и боль, теперь смягчённая, но не менее острая. Она радовалась, что сыну полегче, и он позволил ей верить в это, потому что это была единственная правда, которую он мог ей сейчас дать.
— Ладно, ладно, не буду мешать, — поспешно сказала женщина, поднимая корзину и отступая в сторону, будто давая ему дорогу на кухню, — Занимайтесь хорошо.
Чонгук кивнул и потянулся к ручке кухонной двери. Перед тем как войти, он на миг обернулся. Союн уже шла по боковому коридору к прачечной, её чуть сгорбленный силуэт в простом рабочем платье медленно растворялся в полумраке. Ему захотелось всё рассказать, разделить с ней всю горечь, предательство, несправедливость мира, но он лишь сжал челюсти и толкнул дверь.
Окджу, увидев парня на пороге кухни, всплеснула руками, её круглое лицо расплылось в искренней улыбке.
— Чонгук-и, кролик мой дорогой! Давно не виделись! Совсем забросил нас! — затараторила она, и тут же потащила его за руку на кухню, суя в руки тяжёлую фарфоровую тарелку с дымящимися лепешками чон. Запах лука, кабачков и кунжутного масла ударил в нос. — Ешь, ешь, совсем худой стал, и в чём только душа держится! Учишься много, наверное, не до еды.
Он ел, и солоноватый вкус теста с овощами и тёплое, суетливое участие Окджу растаяли в нём ноющей болью. Он словно вернулся в место, которое за недолгое время успело стать ему чем-то вроде дома, и это возвращение было одновременно исцелением и новой пыткой.
Занятия с Нари проходили спокойно, почти идеально. Они сидели за большим столом в гостиной, разбирали задачи, и он снова чувствовал себя полезным, нужным в этой простой, понятной роли репетитора. Всё шло хорошо, слишком хорошо, будто сама судьба набирала разбег для удара. Чонгук встал, чтобы принести воды с кухни, утолить жажду после долгих объяснений. В кухне рядом с Окджу, склонившись над блокнотом, стояла госпожа Ким. Она, в своих мягких домашних туфлях, и красивом платье была сосредоточена на списке, что-то помечая и приговаривая вполголоса:
— …и острого, конечно, нельзя. Никаких сыров с плесенью, зелёный чай ограничить — в нём много кофеина. Морепродукты только свежие, хорошо проготовленные, ни в коем случае не сырые …
Чонгук замер у двери, стараясь стать невидимкой, вжаться в косяк, но она уловила его движение краем глаза и подняла голову. Увидев его, её строгое, обычно несколько отстранённое лицо смягчилось лёгкой, доброжелательной улыбкой.
— А, Чонгук-а! Наконец-то ты появился. Нари так скучала по тебе, совсем нас забыл, заработался, — сказала она, но в голосе её не было упрёка, а лишь материнская досада. — Молодец, что снова пришёл, занимайтесь, занимайтесь. Ей это нужно.
Парень почтительно поклонился и они перекинулись ещё парой ничего не значащих фраз — о погоде, о школе, — женщина, кивнув, снова погрузилась в свой список. Чонгук, уже наполняя стакан водой, краем уха, обострённого тревогой, поймал её тихие, отрывистые слова, относящиеся, видимо, к меню на предстоящие выходные: «…Тэхён с Харин приедут в воскресенье, нужно, чтобы всё было идеально… Специальное меню для неё приготовь, пожалуйста, отдельно…»
У него в животе всё мгновенно похолодело и сжалось в болезненный комок, будто там внезапно образовался кусок льда. Он поставил стакан на стол так неловко, что вода расплескалась по столешнице, образовав быстро растущую лужу. И когда госпожа Ким, не заметив этого, вышла, он, не глядя на Окджу, которая что-то помешивала в большой кастрюле у плиты, спросил. Его голос прозвучал хрипло, чужим, будто через силу.
— Скажите, Окджу… а почему для жены Тэхёна-ши нужно особое меню? Она… заболела что ли? С ней всё в порядке?
Он думал о нём, всегда думал о нём. Даже эта забота была эгоистичной: если с Харин что-то не так, значит, и Тэхёну, плохо. А он не мог вынести, чтобы ему было плохо. Окджу обернулась, и её лицо озарилось такой широкой, сияющей улыбкой, что у Чонгука похолодело внутри ещё сильнее.
— А, ты же не знаешь?! Большая радость у нас в доме! Молодые хозяева ждут ребёнка! Госпожа Харин беременна! Господин Тэхён… — она засмеялась, понизив голос, будто делясь самой сокровенной тайной, её глаза заблестели от умиления, — он просто не в себе от счастья, прямо на крыльях порхает. Так ведь хотел малыша, бедняга, после всего того…
Дальше Чонгук ничего не слышал. Слово «беременна» ударило его в солнечное сплетение с такой силой, что он едва удержался, чтобы не схватиться за край стола. Воздух внезапно стал густым и словно горьким, им невозможно было дышать. Он видел, как губы повара двигаются, видел сияние в её глазах, видел пар, поднимающийся над кастрюлей, но звук доносился как будто из-под воды, искажённый.
Единственная мысль, ясная и огненная, пронеслась в голове: «Умереть. Лучше бы меня убили на месте, чем заставлять это слышать». Боль была настолько большой, острой и новой, что он даже не знал, как с ней существовать. Казалось, сердце не бьётся, а просто разорвалось на куски где-то в груди, и теперь осколки режут всё внутри. Ноги стали ватными, не слушались. Чонгук попрощавшись с Окджу уважительным поклоном, сделал шаг, потом другой, двигаясь чисто на автомате, как робот со сломанным процессором, у которого осталась одна команда — «уйти».
Вернувшись в гостиную, он сел напротив Нари, и его лицо было маской спокойствия, которую он натянул с нечеловеческим усилием. Внутри же была только чёрная, звонкая пустота, заполнявшая каждую клетку, и громкий визг боли.
— Нари, — произнёс он, и его голос прозвучал удивительно ровно, будто принадлежал кому-то другому, — как дела у Тэхёна? Надеюсь всё хорошо.
Он сам не понял, зачем задал этот вопрос. Возможно, чтобы ещё раз ткнуть себя в открытую рану, проверить, реален ли это кошмар, или чтобы окончательно убить в себе последние, самые незначительные надежды.
Подруга, ни о чём не подозревая, оживилась, отложив ручку.
— Ой, у братика сейчас самая большая радость в жизни, они ждут малыша, представляешь! Он буквально на седьмом небе от счастья! — её глаза заискрились искренним восторгом. — Носит Харин на руках, заботится, я давно… ну, очень давно не видела его таким. По-настоящему счастливым.
Она говорила, а Чонгук слушал, и каждое слово было как нож, медленно и методично входящий в самое сердце и там проворачивающийся.
— Он ведь так мечтал о ребёнке, — продолжала Нари, и в её голосе появились нотки грусти. — В общем, я же тебе не говорила, они тогда… они поженились, потому что Харин забеременела, а потом… потеряли малыша. Он умер, внутри. Это было… так страшно… — она вздохнула, — огромное горе для всех, особенно для оппы. Мне тогда было десять, я помню, как он плакал, почти всё время и молчал. Мне до сих пор тяжело вспоминать. Не представляю, как он вообще это пережил и не свихнулся. Но теперь… теперь, наконец, всё хорошо, и у них будет настоящая семья.
Чонгук сидел неподвижно, как каменное изваяние. Внешне — просто внимательный слушатель, но внутри же он падал. Падал в глубокую, чёрную, ледяную яму, стены которой были гладкими и не давали зацепиться. Боль, которую он чувствовал раньше, была ничтожной по сравнению с этим. Это было не просто осознание недосягаемости объекта любви, а понимание полной, абсолютной невозможности. Не только из-за брака, статуса, разницы в возрасте, общества. Теперь была ещё и эта новая жизнь — желанная, выстраданная, священная. Бороться с ребёнком? Это даже не приходило в голову как опция. Это было за гранью любых, даже самых запретных мыслей. Он не только не мог бороться — он не имел права. Не имел права даже своим неправильным, грязным чувством осквернять это счастье, этот свет, который, наконец, зажёгся в жизни того, кого он любил. Его любовь была не просто безнадёжной. Она становилась кощунственной, грехом против самой жизни, против этого хрупкого, драгоценного будущего.
Внутри что-то сломалось окончательно, с громким щелчком, как ломается высохшая ветка. Все внутренние опоры рухнули. Ему оставался только один выход: не бороться, не надеяться, не тосковать, сдаться, забыть. Похоронить это чувство в самом глубоком склепе своей души и попытаться жить дальше, как живут после тяжёлой ампутации — учась существовать с фантомной болью и пустотой. Ради мамы, которая стала чувствовать себя лучше. Ради того, чтобы просто проживать дни, не причиняя больше никому боли, даже самому себе. Это был конец надеждам, трепету, даже мучительной сладостной тоски. Теперь оставалась только пустота и холод. Это была абсолютная, бесповоротная капитуляция.
Через пару дней, которые прошли как один сплошной, серый, безвоздушный кошмар, где время потеряло всякий смысл, он взял телефон. Его пальцы были холодными и нечувствительными. Он набрал номер Хосока и, когда тот ответил, сказал ровным, безжизненным голосом, в котором не было ни надежды, ни страха, только решимость отчаявшегося:
— Хосок, знаешь, я тут подумал, если ещё можно, то я… согласен. Можешь познакомить меня с твоим другом.
****
Пока Чонгук в своей пустой тишине принимал решение похоронить чувство, пытаясь выжить в новом мире, на другом конце города его отсутствие отзывалось странным, навязчивым воспоминанием. Панорамные окна в кабинете Тэхёна были мокрые от майского дождя затянувшего город в серую пелену. Он сидел за столом, пальцы замерли над клавиатурой ноутбука, где мигал курсор в незаконченном отчёте, слушая шум падающих капель за окном. То огромное счастье, что поселилось в нём будто бы отдельным пульсирующим органом, проявлялось в автоматической улыбке при мысли о будущем, в тщательно выверенных вопросах Харин о самочувствии, в тайных списках детских имен в заметках телефона. Это счастье было честным, желанным, плотью от плоти его самых сокровенных надежд. Оно заполнило его душу новым смыслом, смягчило острые углы их с Харин взаимного отдаления, затянуло трещины общим, светлым ожиданием. Но было и другое чувство, существовавшее на периферии этого сияющего шара, как холодная, невидимая луна при ярком солнце. Это «другое» не имело формы и названия, оно приходило в моменты тишины — вот как сейчас, когда шум дождя вытеснял все остальные звуки. Внезапно, без видимой причины, в сознании всплывал образ скромного парня. Широко раскрытые, тёмные глаза, часто закрытые чёлкой, в которых читалась целая вселенная смятения. Тэхён отвёл взгляд от экрана, уставившись в серый прямоугольник окна. Где он сейчас, этот странный, грустный паренёк, чем занят, о чём думает? После разговора с Нари, он знал, что Чонгук не приходит. Молодой человек перестал быть частью их семейной жизни. И Тэхён, к собственному изумлению, понимал, что его отсутствие ощущается даже им. Не физически, а как навязчивая мысль, диссонанс. Тэхён вдруг осознал, что… скучал. Это понимание накрыло его медленно, как этот дождь, и было таким же неудобным и необъяснимым. Скучал по чему? По этим неловким, мимолётным пересечениям? По чувству, что где-то рядом бьётся чужое, слишком ранимое и слишком серьёзное сердце, которое почему-то вызывало в нём не снисходительность, а странное участие? Нет, не так. Участие было бы понятно, но это было что-то другое, что заставляло его, возвращаясь в родительский дом и не застав Чонгука, чувствовать разочарование. Что-то, что заставляло его внимательно ловить в разговоре матери или сестры упоминание о нём, его учёбе, его планах, расспрашивать Нари. И это «что-то» злило его. Злило своей непонятностью, навязчивостью. У него в жизни наступала эпоха самого большого, чистого счастья. Он строил будущее, полное ответственности и радости. Мысли должны были быть упорядочены: забота о Харин, планы по работе, подготовка к отцовству. А вместо этого в этот идеальный порядок вползал чужой, сумбурный образ, вызывая смятение, похожее на статическое электричество — неприятное, колючее, невидимое глазу. Тэхён встал, подошёл к окну, крупные капли рисовали извилистые дорожки на стекле, искажая огни города. Внезапно он с предельной ясностью вспомнил тот сон — гибридный образ юноши с гитарой и Чонгука. Не страх и не тоска были главным в том воспоминании, а чувство упущения. Острое ощущение, что он что-то важное не догнал, не расслышал, не успел. И теперь это чувство, словно эхо, отзывалось в его отношении к реальному Чонгуку. Мальчишка ускользал из пространства их общей жизни. И это почему-то волновало Тэхёна больше, чем история с Нари. Его беспокойство не было отцовским или братским. Оно было… личным, даже слишком личным. Как будто, сам того не желая, он впустил этого подростка в какое-то своё пространство, где привык быть один, и теперь, когда тот оттуда исчез, в комнате стало слишком тихо и пусто. Тэхён потёр переносицу. Гнев снова поднялся в нём, горячий и беспредметный. Он злился на Чонгука за эту способность вторгаться в его мысли. Злился на себя за эту неспособность вычеркнуть его, как вычёркивают незначительную деталь из плана. Злился на эту двусмысленность собственных чувств, в которых он боялся признаться даже в самом глубоком подполье собственного сознания. Он стоял в своём дорогом кабинете, обняв себя за плечи, и чувствовал, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с сыростью за окном. Его идеальный мир, выстроенный из долгожданного отцовства, тихого примирения с женой, одобрения семьи, дал тонкую, почти невидимую трещину. И сквозь неё сочился странный, беспокоящий свет из того параллельного измерения, где жил парень с глазами, слишком взрослыми для своего возраста, и молчанием, которое говорило громче любых слов. Тэхён не хотел туда смотреть, но и отвернуться уже не мог.****
Следующая неделя мая в ожидании похода в клуб прошла для Чонгука как в густом тумане. Сознание его работало на износ, но не жило. Он намеренно, с методичной жестокостью, мучил себя каждый день, заставляя думать о Тэхёне. Не о том Тэхёне, который смеялся, запрокинув голову, чья рука случайно касалась его плеча, чей голос звучал низко и доверительно. Не о том Тэхёне, которого он втайне любил: задумчивом, уставшем, излучавшем непонятную ауру уверенности, а о том, который существовал теперь в реальности. О счастливом будущем отце. Он вбивал себе в голову, как гвозди, другие образы: Тэхён, осторожно прикасающийся ладонью к животу жены, Тэхён с сияющими глазами на УЗИ, Тэхён, выбирающий в магазине коляску и автокресло, с мягкой, счастливой улыбкой на лице. Тэхён, радостный и цельный в кругу своей законной семьи, которую он выстрадал и заслужил. К каждой картинке он добавлял детали из рассказов Нари — старую боль от потери, годы тоски, а затем контрастный, ослепительный кадр обретённой надежды. Чонгук переживал историю о потере того первого ребёнка, пока она не превращалась в его сознании в сакральную жертву, которую Тэхён принёс для этого нового, чистого счастья. И его собственная любовь на фоне этого казалась ему не просто ошибкой — она становилась грязным пятном на светлой ткани чужой правильной жизни. Парень превращал свою любовь в орудие самоистязания, словно наказывая себя. Он шептал, глядя в зеркало в ванной: «У тебя такого никогда не будет. Ни семьи, ни детей, ни этого законного счастья. Потому что ты — извращенец. Ты не заслуживаешь ничего из этого. Твоя дорога ведёт в тупик, в одиночество». Он пытался этой нарочитой болью отравить сам источник своих чувств, выжечь их калёным железом, но это было бесполезно. Любовь не умирала, она лишь уходила вглубь, превращаясь в смертельный радиационный фон, отравляющий каждый момент. Он продолжал бывать у Кимов, сидел с Нари за учебниками, слушал болтовню Окджу когда заходил на кухню, и всё его существо, подобно чувствительному радару, было настроено на одно: шаги в прихожей, скрип входной двери, знакомый голос. Эти визиты были теперь особой пыткой — он приходил в дом, где витал незримый дух того счастья, которое его убивало, и втайне, презирая себя за эту слабость, надеялся встретить Тэхёна. Но мужчина не появлялся. Единственным доказательством того, что всё это было не сном, оставались рисунки. Чонгук больше не рисовал с натуры, он доставал старые, спрятанные между страницами учебников скетчи и смотрел на них, не как на источник радости, а как на улики преступления. Вот линия скулы, которую он запомнил наизусть. Вот изгиб губ. Эти листы были его тайным кладбищем, где он хоронил свою живую, невыносимую любовь, превращая её в архив линий и образов. Поход в клуб был назначен на субботу. Парни стояли у окна в пустом школьном коридоре, залитом послеобеденным солнцем. Хосок, прислонившись к стене, выложил план. — Значит, так. Идём в субботу. — В субботу? — Чонгук поморщился, инстинктивно ища причину отказа. — Но в субботу... уроки же. — Какие уроки? — Хосок флегматично махнул рукой. — В субботу их раз-два и обчёлся, пара-тройка. Закончатся быстро, не будь занудой Чон. А день идеально подходит. Не идти же в будние дни или в воскресенье, правда? Перед школой? Всё звучало очень логично, и Чонгук молча кивнул, уступая, но тут же нахмурился снова, словно поймав себя на ошибке. — Подожди... В воскресенье утром мне на работу. К семи. — Ну и что? — Хосок чуть приподнял брови. — Мы же не на сутки идём. Встречаемся там в восемь вечера, посидим, пообщаемся, пару часиков. Потом спокойно едем ко мне, выспишься нормально, и утром в воскресенье я разбужу тебя и отправлю на твою работу. Доедешь хоть на автобусе, хоть на такси. Я тебе на такси денег дам, если что. Последнее предложение Хосок высказал легко, но это задело Чонгука за живое. — Не надо денег, — буркнул он, отводя взгляд. — Сам доеду, ладно... Ну хорошо, план вроде нормальный. — Нормальный? Да просто безупречный! — Хосок слегка оттолкнулся от стены, дело было почти решено. — Одевайся, кстати, соответственно, не как ты в школу ходишь. Это новое, бытовое препятствие заставило Чонгука напрячься. — Ну я поищу чего нибудь конечно... А как я её... одежду такую надену? Мама может быть дома, увидит — точно спросит. Хосок вздохнул, с готовностью решить и эту мелкую проблему. — Так, смотри, тут варианта два. Либо аккуратно складываешь в рюкзак и переодеваешься уже в клубе или где-нибудь в кафе. Либо надеваешь клубную одежду, а сверху спортивный костюм или ветровку. Она и не заметит, скажешь, что прохладно. Он посмотрел на друга ободряюще, но без давления. — Не дрейфь, разберёшься. Чонгук молча сглотнул, его взгляд скользнул по пыльным подоконникам. Внутри всё сжималось от тревоги, но путь к отступлению был методично перекрыт. Хосок продумал всё, даже такси. — Ладно, — наконец выдавил он, и это слово прозвучало как капитуляция. — Приду. — Вот и славненько, — ответил Хосок, и в его голосе появилась сосредоточенная, деловая серьёзность. — Давай тогда в субботу вечером спишемся и встретимся уже там, примерно в восемь, я скину тебе адрес. Не забудь одеться соответственно… В последующие дни Хосок, встречаясь с ним у шкафчиков или на перемене, делился деталями, рассказывал о своём друге Сухо́. «Ему двадцать. Учится в художественном колледже на дизайнера. Вполне нормальный парень, спокойный, деликатный, воспитанный. Да, он гей, мы с ним давно дружим, с детства, с ним легко. Он не будет ничего ожидать от тебя, просто познакомитесь, поболтаете, как обычные люди». Чонгук слушал, кивал, а внутри его появился рациональный страх. — А как мы попадём… ну, в клуб? — пробормотал он, представляя себе дверь с грозным вышибалой, глядя куда-то мимо плеча Хосока. — Там же наверняка проверяют возраст. Хосок пожал плечами, понизив голос. — Не переживай, я там уже бывал с друзьями, клуб не пафосный, камерный такой. Сухо́ там своего человека знает — парень в охране работает, его двоюродный брат, он как раз только по выходным работает. Проведёт нас тихо, никто слова не скажет. Не бойся, это не какой-то притон, там музыка, танцы, бар. Просто… публика специфическая. Много парней, которые ищут знакомств, но никто не будет к тебе приставать, если не захочешь. Мы просто посидим часик, может два, посмотришь. Если станет не по себе — встаём и уходим, без вопросов. А потом ко мне поедем, переночуешь и утром поедешь на свою работу. Вечером в пятницу Чонгук сказал матери, что в субботу останется с ночёвкой у Хосока. «Поиграем в приставку, поболтаем. Он новую игру купил». Мать, мывшая посуду, замедлила движения. Он видел, как напряглась её спина под тонкой кофтой. — На всю ночь? — переспросила она, не оборачиваясь. — Да. Он один живёт, ты же знаешь. Скучно ему. — А уроки? — Я всё сделал заранее. Она вытерла руки полотенцем и медленно повернулась. Её глаза, всё ещё усталые, но более ясные, чем раньше, изучали его. Он выдержал этот взгляд, чувствуя, как по спине ползёт холодок лжи. — Хорошо, — наконец вздохнула она. — Отдохни. Ты правда… слишком много учишься в последнее время, осунулся как-то. Хорошо, что друзья появились. — В её голосе прозвучала робкая, скуповатая надежда на нормальность сына. Он оставил ей на холодильнике, под магнитом, номер Хосока, аккуратно выведенный на клочке бумаги. С самим Хосоком они договорились заранее: если позвонит его мама, Хосок подтвердит, что Чонгук у него, что всё в порядке, что они играют или смотрят фильм. Эта маленькая, бытовая конспирация делала предстоящее ещё более реальным. В субботу, с самого утра, Чонгук чувствовал себя как перед смертной казнью, отложенной до вечера. Уроков в школе было мало, занятия прошли как в вакууме, он механически записывал, кивал, а сам видел лишь меняющиеся цифры на часах. Вернулся домой рано, в тишину пустой квартиры. Он выполнял домашние дела, отвечал матери по телефону односложно, но внутри царила полная, замёрзшая тишина. Чонгук уже не думал о Тэхёне. Не думал вообще ни о чём. Он просто ждал, наблюдая, как тень за окном медленно ползёт по стене, удлиняясь, чувствуя приближение вечера. Ждал того момента, когда нужно будет надеть другую одежду, сделать шаг за порог и пойти в ту самую новую жизнь, из которой, как он теперь был убеждён, возврата к себе прежнему уже не будет. Следующие часы тянулись мучительно и противоестественно. Мысль о том, что надеть, превратилась для Чонгука в навязчивую, почти парализующую идею. Как одеваются, отправляясь в место, где ты, наконец, можешь быть тем, кем являешься? Он понятия не имел. Его обычный гардероб — мешковатые худи, простые футболки и удобные джинсы — вдруг казались ему не просто непригодными, а каким-то позорным знаком, камуфляжем для него настоящего, свидетельством его трусости. Он чувствовал необходимость как-то обозначить происходящую перемену, пусть даже внешнюю. Сгорая от стыда и любопытства, он залез в интернет, пытаясь найти ответ. Поисковые запросы формулировал скупо, с оглядкой, будто кто-то мог увидеть историю. Но то, что он находил, вгоняло его в ещё больший ступор. Алгоритм, как злобный шутник, подсовывал ему самое кричащее: яркие, карнавальные образы травести-шоу, вызывающе женственные мужчины в облегающей латексе, разукрашенные радужной символикой фотографии с гей-парадов в Берлине или Сан-Франциско. Этот мир был так же чуждым и пугающим, как и мир глянцевых гетеросексуальных пар из рекламы. Он с тоской закрывал вкладки, это была не его реальность. Выйти на улицу в таком значило выставить себя посмешищем, объявить войну всему, что его окружало. Он не хотел быть знаменем, он хотел просто быть незаметно собой среди таких же, как он. Отчаявшись, он просто пытался создать хоть какой-то образ, который не выглядел бы полным провалом. Главное чтобы в нём было хоть немного смелости, чтобы он не потерялся в том незнакомом мире. Нужен был компромисс, что-то, что не кричало, но намекало. Что-то, что могло бы сделать его хоть немного привлекательным в глазах невидимого, абстрактного «другого». Он перерыл свой шкаф, отбрасывая привычные вещи, пока в самом дальнем углу не нашёл свернутые чёрные джинсы. Мать купила их на распродаже пару лет назад, сочтя «стильными», но он надевал их от силы раза два — ткань казалась ему слишком тонкой, а покрой — откровенно узким, подчёркивающим его округлые бёдра, что он всегда старался скрыть под широкими штанами. Теперь же, натянув их, он замер перед зеркалом. Джинсы действительно сидели иначе. Они облегали бедра, упругие ягодицы, четко очерчивали линию ног, заставляя обратить внимание на собственное тело, которое он привык игнорировать. В отражении был незнакомый ему юноша — с более длинными ногами, с чёткими линиями. Это ему даже… понравилось. Робкое, стыдливое удовольствие от собственного отражения, которого он не испытывал никогда. Желая добавить дерзости, взять хоть какой-то контроль над этим новым образом, он нашёл старые ножницы и, с замиранием сердца, сделал несколько небрежных разрезов на коленях и одном бедре, вытянул несколько нитей, растрепав, чтобы края выглядели естественно потертыми. Получилось лучше. Вышло смело, но не вульгарно. Сверху нужна была рубашка. Он нашёл простую, кремового цвета, из плотного хлопка, купленную когда-то на вырост — она висела мешковато. Идея надеть её нараспашку казалась смелой, но под неё нужно было что-то надеть ещё. Ни одна из его собственных футболок не подходила, они были или слишком спортивными или слишком детскими. И тогда его взгляд упал на дверь шкафа в комнате матери. Он прокрался туда на цыпочках, будто совершал преступление. В глубине, среди тёплых свитеров и кофточек, его пальцы нащупали мягкую ткань. Он вытащил простую черную футболку с круглым вырезом и мелким, почти стершимся принтом в виде крошечных серебристых звездочек. Мама когда-то носила её с джинсами, но потом отложила, сказав, что она «уже не по возрасту». Надевая её, Чонгук чувствовал странный трепет — это было вторжение в чужую реальность, присвоение чужого стиля. Но, встав перед зеркалом, он застыл. Футболка сидела идеально, не обтягивала, но мягко повторяла изгибы торса, заканчиваясь ровно на талии, оставляя узкую полоску кожи над поясом джинс, когда он двигался. Этот незначительный, случайный просвет казался ему невероятно откровенным и соблазнительным. Чонгук надел всё вместе: рваные джинсы, облегающую футболку, сверху — кремовую рубашку, пока застёгнутую на все пуговицы, чтобы скрыть слишком откровенный низ футболки. Добавил потертые черные кеды. Образ получался молодёжным, немного бунтарским — совсем не тем, что обычно видели в нём окружающие. Отражение в зеркале его потрясло. Это был не он. Это был кто-то другой — дерзкий, чуть небрежный, с скрытой сексуальностью в линиях тела. Он выглядел… хоть и необычно, но привлекательно. Словно нарисовал на себе нового персонажа, за которым можно было спрятаться. И тогда его охватила последняя, отчаянная идея. Чонгук снова прошёл в мамину комнату, к её скромной косметичке. Дрожащими руками он взял подводку для глаз, которую она использовала редко по праздникам, и тонкой, неровной линией подвел свои глаза. Эффект был поразительным. Глаза, и без того большие и тёмные, стали ещё глубже, выразительнее, в них появилась какая-то загадочная, чуть печальная острота. Потом нашёл прозрачный блеск с легким тинтом, след от которого на губах оставлял едва уловимый розоватый отблеск. Когда он вновь взглянул в зеркало, у него перехватило дыхание. Перед ним стоял незнакомец, красивый, одновременно пугающий откровенностью и манящий. Ему… нравилось то, что он видел. В этом отражении было что-то честное. Та часть его, которую он так яростно хоронил, вдруг материализовалась здесь, в облегающей ткани и тонкой линии подводки. Это была его тень, вырвавшаяся на свет, и она оказалась не уродливой, а… неожиданно прекрасной. Он почувствовал прилив странной гордости. В этом образе была горькая ирония: Чонгук наряжался, чтобы попытаться забыть Тэхёна, но делал это впервые в жизни для себя, и часть его, самая глубокая, смутно понимала это. Он был безмерно рад, что матери не было дома, чтобы увидеть эту метаморфозу. По счастливому совпадению, она задержалась на работе — у семьи Ким сегодня был важный семейный ужин с родителями Харин, которые приехали в Сеул всего на один день. Для такого события требовалась дополнительная помощь по обслуживанию, и госпожа Ким пообещала Союн доплату за сверхурочные, от которой она ни за что бы не отказалась. Мама позвонила Чонгуку днём, сказав, что вернётся не раньше девяти. Если бы она была дома, всё пошло бы иначе — он либо выбрал бы что-то совсем незаметное, сжавшись от стыда под её взглядом, либо просто сунул бы сменную одежду в рюкзак, чтобы переодеться уже в метро или у клуба, как и предлагал Хосок. Быстрыми движениями он застегнул рубашку на все пуговицы, скрыв футболку и превратив наряд в более скромный. В карман джинс он сунул телефон, ключ от дома и немного денег. Один последний взгляд на зеркало — и он вышел в прохладный вечер, заранее договорившись с Хосоком о встрече уже у самого клуба, не в силах перенести путь туда под его оценивающим взглядом. Он шёл по чуть темнеющим улицам к метро, и каждое движение новой, непривычно облегающей ткани напоминало ему о том, куда и зачем он направляется. Чонгук приехал по адресу, который ему скинул Хосок, и оказался на небольшой, оживлённой улочке, затерянной в одном из не самых центральных, но бойких районов. Здесь не было шика богатого респектабельного Сеула, тут царила демократичная, немного поношенная атмосфера ночной жизни: неоновые вывески дешёвых суши-баров, закопчённые окна барбекю, яркие витрины магазинчиков с одеждой и безделушками. Воздух был густым от запахов жареного мяса, сигаретного дыма и влажного асфальта. Вход в клуб, как и предупреждал Хосок, терялся среди этого калейдоскопа огней — неприметная чёрная дверь между витриной тату-салона и заведением с громким названием «Пивная пещера». Точно в назначенное время Чонгук стоял в тени переулка примыкавшего к зданию с глухим чёрным фасадом и единственной неоновой надписью «Nexus». Здесь не было яркой вывески или очереди — только глухой гул басов, пробивавшийся сквозь стены, да пара курящих у служебного входа людей. Чонгук прижался к стене, стараясь быть как можно менее заметным. Его взгляд беспокойно скользил по прохожим. Неподалёку, прислонившись к фонарному столбу, стоял парень. Высокий, почти как Тэхён, но более хрупкого сложения. Он был одет с той небрежной, дорогой стильностью, которой Чонгук мог только восхищаться: чёрные брюки свободного кроя, белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывавшими тонкие, но изящные запястья, украшенные массивной серебряной цепью и чёрным кожаным браслетом. Его чуть кудрявые волосы были уложены в лёгкий, казалось, естественный беспорядок, а профиль при свете фонаря казался утончённым и немного грустным. Парень явно кого-то ждал, его взгляд выискивал кого-то в проходящих людях. В этот момент в кармане завибрировал телефон, звонил Хосок. Чонгук с облегчением принял вызов, но голос друга на том конце звучал необычно сдавленно и виновато. — Чонгук-а… слушай, я… я не смогу приехать. Прости, я весь в косяках перед тобой, прости. Сердце Чонгука упало куда-то в кеды. Паника тут же обволокла его изнутри. — Что? Почему? Не сможешь? Я… я тогда сейчас поеду домой. — Нет, подожди, слушай, — Хосок затараторил, его слова сливались в одну сплошную извинительную тираду. — Просто, вдруг вернулись родители. Почти на неделю раньше. А я не готов был немного… дом… дом в таком виде, ты же понимаешь. И они уже получили уведомление из школы о моих… э-э-э… академических задолженностях по химии и истории. Я теперь под строжайшим домашним арестом. Мне даже телефон, наверное, скоро заберут. Блин, мне так стыдно…я подвёл тебя… Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он стоял один на этой чужой улице, в своей дурацкой, непривычной одежде, готовый сделать шаг в неизвестность, но человек с которым это было не так страшно не придёт. — Ладно, — пробормотал он глухо. — Ничего, я ухожу тогда. — Нет! — почти крикнул Хосок. — Слушай, я знаю, как тебе тяжело. Знаю, чего тебе стоило согласиться. Не уходи, побудь хоть немного. Сухо́ уже там, наверное, он ждёт тебя. Он хороший, я за него ручаюсь. Познакомитесь, пообщаетесь, хоть на полчасика. Просто… просто посмотри, а потом уйдёшь, если захочешь. Чонгук молчал, слова Хосока звучали так искренне, так по-дружески обеспокоенно, что сопротивляться было не только трудно, но и как-то неблагодарно. Он украдкой взглянул на того парня у фонаря. Тот поймал его взгляд и, казалось, на мгновение задержался на нём, потом снова отвернулся, проверяя телефон. — Он… как он выглядит? — тихо спросил Чонгук. Хосок быстро описал: высокий, в белой рубашке, чёрных брюках, ждёт у двери с синей вывеской, это был почти точно он. Чонгук глубоко вздохнул, внутри всё кричало о том, чтобы развернуться и бежать. Но была и какая-то острая, почти истерическая решимость, или подростковое упрямство. Раз уж он дошёл до этого порога, заставил себя надеть эту одежду, подвести глаза… Может, нужно посмотреть, хотя бы одним глазком, чтобы потом не мучиться мыслью «а что если». — Ладно, — снова сказал он, уже тише. — Но только на полчаса. — Молодец, держись там. И… извини ещё раз. Чонгук отключился, он сделал шаг, потом другой, подошёл к парню. Тот поднял глаза, и в его взгляде, сначала настороженном, промелькнуло узнавание, а затем и открытый интерес. — Чонгук? — спросил парень, и его голос оказался приятным, мелодичным, без тени насмешки. — Да. А ты… Сухо́? Тот кивнул, и его лицо озарилось улыбкой — не широкой, а сдержанной, но от этого казавшейся ещё более искренней. — Наконец-то, я рад, что ты пришёл. Хосок мне о тебе рассказывал. Ты… ты выглядишь потрясающе, серьёзно. Комплимент обжёг Чонгука. Он покраснел, потупил взгляд, смущённо пробормотав «спасибо». Сухо́ не стал больше его смущать, его манера была спокойной, ненавязчивой. — Не волнуйся, всё будет хорошо. Просто расслабься. Пойдём? — Он жестом указал на чёрную дверь. Чонгук кивнул, чувствуя, как колени слегка подрагивают. Сухо́ провёл его не через главный вход, где дежурил массивный вышибала, а через узкую, невзрачную дверь чуть дальше, постучав особым образом. Дверь приоткрылась, показалось лицо мужчины лет тридцати, очень похожего на Сухо́, только более грубых черт. Они обменялись кивками, мужчина окинул Чонгука оценивающим, но не враждебным взглядом и пропустил их внутрь, в полутьму узкого служебного коридора. И вот они вышли в зал, Чонгука буквально накрыло всем сразу. Первое, что ударило по его чувствам — это звук. Не просто громкая музыка, а плотная, пульсирующая, осязаемая волна баса, которая входила в грудь и заставляла вибрировать внутренности. Поверх басов вился сложный электронный узор мелодии и приглушенный гул десятков голосов. Воздух был тёплым, влажным, густо замешанным на запахе духов, пота, алкоголя и сладковато-дымного запаха электронных сигарет. Потом свет, приглушенный, сине-фиолетовый, разрезаемый лучами лазеров, которые выхватывали из полумрака танцующие силуэты, лица, руки, блеск стекла. Чонгук замер, широко раскрыв глаза. Он никогда не бывал в таких местах, для него это был другой мир. Пространство было больше, чем казалось снаружи, с высокими потолками, по которым ползли проекции абстрактных форм. Бар, подсвеченный голубым, тянулся вдоль одной стены, за ним ловко двигались бармены. Повсюду были люди, в зале были и девушки, но в основном мужчины, разных возрастов, но по большей части молодые. Они стояли у высоких столиков, сидели в полукруглых мягких креслах в затемненных нишах, танцевали на небольшом, но заполненном танцполе. Никто не пялился на него, не указывал пальцем. Здесь он был просто частью пейзажа. Он видел, как танцуют двое парней, не просто рядом, а обнявшись. Один положил голову на плечо другому, их тела плавно раскачивались в такт композиции, которая только что сменила тяжёлый бит. И потом он увидел их. Двух парней у барной стойки. Один, повыше, положил руку на шею другому, склонился и… поцеловал его. Нежно, но уверенно, совсем не скрываясь. Второй ответил на поцелуй, его пальцы вцепились в ткань куртки первого. Коротко, легко, но абсолютно естественно, и это не было пошлым или агрессивным. Это было… просто. У Чонгука резко перехватило дыхание. Всё вокруг не было похоже на картинки из интернета, было живо, тепло, интимно. Его не охватило отвращение — его пронзило волнение, смешанное с острым и запретным чувством. По спине пробежали мурашки, а внизу живота кольнуло короткой, жаркой искрой возбуждения. Он быстро отвёл взгляд, сердце колотилось громко и часто. Это было реально, и это происходило прямо здесь. Чонгук стоял, прижавшись спиной к прохладной стене, и чувствовал себя не героем, пробравшимся в запретное царство, а потерявшимся ребёнком на чужом, слишком шумном празднике. Его тело, внезапно, стало ему чужим — угловатым, нескладным, занявшим слишком много места. Он не знал, куда деть руки. Сложить на груди — выглядело бы закрыто и грубо. Сунуть в карманы — слишком по-пацански, здесь так никто не стоял. Они безвольно болтались по швам, тяжёлые и бесполезные. Его взгляд скользил по деталям, подчёркивавшим его чужеродность, но на него никто не смотрел. Это было одновременно облегчением и окончательным приговором. Он был невидимкой, не потенциальным объектом чьего-то интереса, а просто случайным, неловким пятном на идеальном полотне этой ночной жизни. Он стоял на пороге мира, где царила принятая, отточенная естественность, и понимал, что его собственная, выстраданная правда по сравнению с этим — всего лишь робкий, детский лепет. Сухо́, наблюдавший за его реакцией, мягко тронул его за локоть. — Пойдём, найдём место. Хочешь выпить чего-нибудь лёгкого? Чонгук молча кивнул, ещё неспособный говорить. Сухо́ провёл его к столику в относительной тени, недалеко от танцпола. Чонгук позволил себя вести, парень, похоже, был тут своим. Он принёс два коктейля, названия которых Чонгук не разобрал в грохоте музыки. Бокалы перед ними были высокие, с дымящейся сухим льдом верхушкой и яркой, градиентной окраской. — Просто фруктовый, очень лёгкий, — сказал Сухо́, пододвигая один из них Чонгуку. Тот сделал осторожный глоток. На языке взорвалась сладость манго и лайма, за которой последовал тёплый, обжигающий горло шлейф. Это было не похоже на пиво, которое он пробовал пару раз у Хосока. Это было опасно вкусно, этот напиток был другим. Он маскировал крепость за ярким вкусом, обманывал. Чонгук выпил ещё, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. Сухо́ что-то говорил ему, улыбаясь, его слова тонули в музыке, но интонация была спокойной, ободряющей. Он просто болтал о пустяках, о музыке, о каком-то фильме, о клубе, о том, как он сам впервые сюда попал. И всё время смотрел на Чонгука таким внимательным, заинтересованным взглядом, от которого тому становилось одновременно неловко и… приятно. Никто — никогда — не смотрел на него так. С таким нескрываемым одобрением, с такой лёгкой, но явной симпатией. Чонгук слушал вполуха, потягивая коктейль, и с каждым глотком мир вокруг начинал меняться. Тяжёлый камень в груди, казалось, понемногу таял, превращаясь в лёгкое тепло. Тепло превращалось в лёгкую, приятную эйфорию. Музыка перестала давить, она вошла внутрь, заставила пальцы непроизвольно отбивать ритм по столешнице. Голова стала лёгкой, мысли — плавучими и неострыми. Страх, стыд, пронзительная боль по Тэхёну — всё это отодвинулось, притупилось, словно его обложили поролоном. На душе стало… не то чтобы хорошо, но уже не так паршиво. Он улыбнулся в ответ на что-то, сказанное новым знакомым, и сам удивился, как легко это вышло. Сухо́ был внимателен, незаметно следил, чтобы бокал Чонгука не пустовал, подзывал официанта лёгким движением руки. Его забота была тактичной, ненавязчивой. Он не лез с расспросами, не пытался трогать Чонгука без повода, он просто был рядом. Он платил за напитки, предлагал закуски, его прикосновения — к руке, чтобы привлечь внимание, к предплечью, чтобы что-то показать, — были осторожными и уважительными. Это опьяняло не меньше алкоголя. И Чонгуку, которому никто и никогда не оказывал такого обволакивающего, почти галантного внимания, это безумно нравилось. Быть объектом чьего-то интереса, даже такого сдержанного, было головокружительно приятно. Это льстило, согревало изнутри, заполняло ту пустоту, которую оставило после себя отречение от Тэхёна. — Потанцуем? — крикнул Сухо́ ему на ухо, когда ритм сменился на более заводной, его губы почти коснулись мочки. Чонгук, уже допивший второй, а может, и третий бокал, кивнул. Его ноги сами понесли его на танцпол. Сначала движения были скованными, неуверенными, но алкоголь и пульсирующая темнота, в которой можно было раствориться, сделали своё дело. Он закрыл глаза, отдался ритму. Тело, так долго бывшее лишь источником стыда и неловкости, вдруг стало инструментом, послушным и гибким. Он чувствовал, как ткань узких джинс двигается вместе с ним, как кремовая рубашка, которую он давно расстегнул, то и дело соскальзывает с одного плеча, обнажая вырез футболки и ключицу, и он чувствовал на себе взгляды, и ему… нравилось это. Сухо́ танцевал рядом. Пластично, красиво, уверенно, но без вычурности, не вторгаясь в его пространство навязчиво. Он не прижимался, не пытался обнять, его прикосновения были мимолетными и осторожными: легкое касание пальцами тыльной стороны ладони Чонгука, чтобы привлечь внимание; теплая ладонь на предплечье, когда кто-то из танцующих слишком бурно двигался рядом; едва уловимое, почти воздушное прикосновение к талии, чтобы мягко отвести его в сторону. Это была не просто вежливость — это был язык, подтверждающий его привлекательность, код, который Чонгук смутно начал понимать. Музыка, интерес, алкоголь и это щекочущее нервы внимание слились в один мощный коктейль. На несколько песен, на несколько бесконечных мгновений, ему показалось, что он смог забыть. Забыть лицо Тэхёна, забыть боль, забыть о беременности Харин, о своём одиночестве. Здесь, в этом фиолетовом полумраке, под стробоскопическими вспышками света, он был просто молодым парнем, который танцует, которому улыбаются, на которого смотрят. Он чувствовал себя живым, желанным, нормальным. Таким, как все эти люди вокруг. И ему было очень, очень хорошо, и он готов был верить, что так может быть всегда. Это было опасное, обманчивое, хрупкое благополучие, и он ухватился за него, как утопающий за соломинку. Между танцами они возвращались к своему столику, и Чонгук, опьяневший и расслабленный, ощущал как ему нравилось здесь. Нравилась эта вседозволенность, этот шум, эта возможность быть просто телом в толпе тел. Но даже в этом алкогольном тумане он с холодной, неумолимой ясностью осознавал: Сухо́ не привлекает его в том самом плане, совсем. Тот был симпатичен, заботлив, но когда их руки случайно соприкасались, ни одна клетка Чонгука не отзывалась тем трепетным гулом, тем мучительным притяжением, которое вызывал малейший жест Тэхёна. Ему не хотелось прикоснуться к Сухо́ самому, не хотелось почувствовать его запах, утонуть в его объятиях. Это внимание было приятным бальзамом для раненого самолюбия, но не лекарством для больного сердца. Он поймал взгляд знакомого через столик — тёплый, заинтересованный, открытый. Тот протянул ему свежий бокал, и их пальцы соприкоснулись. Кожа Сухо́ была гладкой и приятной, но ничего больше. Ни вспышки под ложечкой, ни внезапного забытья, ни предательского трепета в кончиках пальцев, который возникал, когда Тэхён просто брал у него из рук чашку. И тогда в разгоряченной алкоголем голове Чонгука прозвучал ясный, безжалостный вопрос: «Почему не он?» Сухо́ был здесь, близко, его улыбка не была скрытой или отстранённой, она была предназначена именно Чонгуку. Его внимание было конкретным и осязаемым, он смотрел так, будто действительно видел его, а не сквозь него. Он был возможностью, шансом на что-то простое и понятное: взаимный интерес, лёгкий флирт, поцелуй в конце вечера, который не будет неловким, потому что оба его будут ждать. Почему же всё внутри него, каждая клетка, сопротивлялась этой логике? Почему он не мог просто захотеть того, кто хочет его? Переключиться, сделать правильный выбор. Взять эту готовую, протянутую руку вместо того, чтобы цепляться за призрак, за тень, за человека, который даже не подозревает, какую боль он поселил в чужой груди. Сухо́ что-то сказал, и Чонгук заставил себя рассмеяться. Звук получился неестественным, но в общем гуле его никто не заметил. А внутри бушевала ярость от собственного бессилия, он ненавидел эту иррациональность. Это была поломка, сбой в системе. Почему его желание, как слепой щенок, тыкалось именно в того единственного, кто был для него абсолютно недосягаем? Почему оно не могло быть гибким, практичным, нормальным? Вот в чём была жестокая шутка. Сухо́ был здесь, предлагающий всё, чего, казалось бы, должен был хотеть Чонгук. А он в ответ мог выдать лишь вежливую, пустую улыбку, потому что всё его существо тосковало по невозможному. По человеку, который в этот самый момент, наверное, спокойно спал в своей квартире, обняв жену и их будущего ребёнка, даже не подозревая, что где-то в шумной темноте мальчишка, просто знакомый, безнадёжно пытался променять его тень на чью-то реальность и проигрывал снова и снова. Время в клубе текло странно, вне привычных законов. Минуты растягивались в танце до бесконечности, а часы, казалось, пролетали мгновенно. Чонгук потерял счёт, даже и не пытаясь следить. Может, прошёл час, а может — уже три. Вдруг Сухо́ наклонился к его уху, перекрывая грохот музыки. — Мне нужно отойти! Сделать звонок! Родным! — крикнул он, показывая на телефон. — Жди тут, хорошо? Никуда не уходи, я быстро! Чонгук кивнул, и парень растворился в толпе. Оставшись один, он почувствовал лёгкий дискомфорт, но ритмичная музыка звала обратно на танцпол. Он пошёл туда, позволив телу снова двигаться свободно, поддавшись гипнотическому биту. Он качнул головой, чувствуя, как волосы падают на лоб, и на секунду закрыл глаза, пытаясь продлить это забытье. Без своего спутника он почувствовал себя уязвимее. И его заметили, в этот момент он почувствовал тяжелое присутствие за спиной. К нему придвинулся вплотную кто-то большой, затенив собой мигающий свет. Чонгук открыл глаза и в полутьме увидел мужчину заметно старше, лет тридцати пяти, может сорока, с массивными плечами и коротко стриженными волосами. Его рубашка, расстегнутая на две пуговицы, обтягивала грудь и живот, и от него пахло дорогим, но резким одеколоном, смешанным с потом и алкоголем. Мужчина улыбался, но в этой улыбке не было тепла, она была оценивающей, влажной. — Эй, красавчик, один тут? — проревел он прямо в ухо, перекрывая бас из колонок. Его ладонь, широкая и горячая, легла на талию Чонгука, просто удерживая. Чонгук вздрогнул, как от удара током. Он попытался отодвинуться, сделать вид, что это просто неловкость в танце. — Я… просто танцую, — пробормотал он, но его слова потерялись в грохоте. — Вижу, что танцуешь, и очень красиво, давай познакомимся? — продолжил мужчина, его губы почти коснулись виска. Другая рука скользнула по предплечью, поглаживая, — меня Джонгу зовут, а тебя? Чонгук почувствовал жар чужого тела очень близко. Его собственное тело, секунду назад расслабленное и послушное, вдруг окаменело. — Мне… мне нужно найти друга, — сказал он громче, пытаясь придать голосу твердости, он снова попытался отстраниться. — Какой ещё друг? Знаешь, я могу стать твоим другом, — Джонгу фыркнул, и его рука на предплечье сжалась пытаясь удержать. — Не убегай, ты же сюда пришёл повеселиться, так давай веселиться вместе. Не часто тут таких красивых вижу. — Нет, спасибо, мне это не интересно, — выдохнул Чонгук, пытаясь скрыть неприятное волнение. Он резко дёрнул плечом, выскользнул из захвата тяжелой руки и, не оглядываясь, пробился к краю танцпола. Сердце глухо стучало от тревоги, по спине ползли мурашки, след от того прикосновения будто прожигал кожу. Он огляделся, ища в толпе модную стрижку и белую рубашку Сухо́, но его нигде не было. «Нужно найти Сухо́», — пронеслось в голове сквозь туман. Голова слегка кружилась, но адреналин начал быстро вытеснять алкогольную благостность. Из-за выпивки пространство клуба казалось лабиринтом из мерцающих огней, тел и грохочущих басов. Он направился к тому месту, где, как ему казалось, был служебный выход. Ориентируясь с трудом, он направился в сторону, противоположную бару, туда, где свет был более блёклым, а людей меньше. Он ошибся дверью, и та, что показалась ему знакомой, привела не в служебный коридор с запасным выходом, а в узкий проход, освещенный тусклыми лампами дневного света. Здесь пахло хлоркой, влажными тряпками и остывшим дымом. Гул из зала сюда доносился приглушённо, как отдалённый гром. По бокам тянулись двери с табличками «Склад», «Инвентарь», «Персонал» и совсем без табличек. Осознав ошибку, он развернулся, чтобы вернуться назад, к свету и шуму. И всего за несколько метров до выхода из коридора в основной зал он снова столкнулся с тем самым мужчиной. Он стоял, прислонившись к стене, будто поджидал. Его глаза, маленькие и блестящие, встретились с взглядом Чонгука, и в них вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение. — Ну чего же ты убежал, красавчик? Мне так скучно одному, — его голос был низким, сипловатым, в нём слышалась неприкрытая уверенность. — Мне понравилось, как ты двигался. Я могу сделать этот вечер… незабываемым для тебя.— Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Нет, спасибо, — проговорил Чонгук, и его голос прозвучал неестественно вежливо, почти автоматически, как будто он отказывал навязчивому продавцу.— Мне ничего не нужно, я в порядке, я просто ищу друга, — тихо сказал парень, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он попытался пройти мимо, держась ближе к противоположной стене. Мужчина перегородил ему дорогу, не делая резких движений, просто заняв собой всё узкое пространство. — Друг подождёт, давай лучше проведём время вдвоём, не отказывайся. Ты мне с первого взгляда понравился. Такой молодой, такой… сочный, все изгибы на месте. Такие стройные мальчики, с большими глазками… в моём вкусе. Ты так и не сказал, как тебя зовут? Я – Джонгу, ты ведь запомнил. — Его голос стал притворно-задушевным. — Я тебе заплачу или сделаю всё, что захочешь, любую твою фантазию исполню. Я могу тебе многое дать, сделать хорошо... Я ведь знаю, как сделать так, чтобы тебе понравилось, позабочусь о тебе, малыш, соглашайся, потом отвезу тебя домой, как принца, никто даже не узнает. — Нет, спасибо, — проговорил Чонгук, и на этот раз в голосе проскользнула металлическая нотка. — Мне нужно идти. — Слушай, милашка, я же тебя по-хорошему прошу. Ты мне дико понравился, ну чего ты ломаешься. Может ты не понял, я повторю, я готов тебе за вечер хорошо заплатить, много денег, ну или куплю всё, что тебе нужно. Мне не жалко, таких, как ты, редко встретишь, просто развлечёмся немного. Предложение повисло в воздухе, откровенное и грязное, Чонгук почувствовал тошноту. Он озирался, его глаза лихорадочно выискивали в пустом коридоре хоть кого-то — Сухо́, охрану, любого человека. Но коридор был безлюден, лишь где-то вдали глухо бился бас из зала, звучавший теперь как зловещий, насмешливый пульс. — Мне ничего не нужно, ни денег, ничего. Я не… я не за этим сюда пришёл, пропустите меня, я хочу уйти, - он попытался придать голосу уверенность. — Уйти? Куда? — мужчина усмехнулся. — Все вы так говорите: «Не за этим», зачем тогда нарядился, подвел глазки? Не строй из себя невинность, — Джонгу сделал шаг вперед, и Чонгук отступил, чувствуя, как спина упирается в холодную штукатурку. — Я видел, как ты на танцполе извивался, задом вилял, прямо зазывал. Не надо скромничать, я опытный, я всё понимаю. О, да ты дрожишь, как осиновый лист, тебе страшно, это нормально. Первый раз всегда страшно, но я буду нежен. Его слова были как пощечина, грязными, липкими. Они переворачивали всё, что Чонгук чувствовал на танцполе — ту смутную, робкую попытку почувствовать себя свободным и красивым, — во что-то низменное и постыдное. — Вы неправильно поняли, я… я просто танцевал, пожалуйста, пропустите меня. — выдавил Чонгук, отворачиваясь, но мужчина тут же грубым движением взял его за подбородок и заставил смотреть на себя. — Не отворачивайся, когда я с тобой говорю. Не понял, значит? — Голос Джонгу потерял притворную задушевность, в нём зазвенела сталь. Его палец грубо провел по линии скулы Чонгука, оставляя противное ощущение. — А мне кажется, я всё правильно понял. Ты молодой, хочешь острых ощущений, но стесняешься. Я тебе помогу раскрепоститься, у меня есть машина, тут на стоянке. Поедем ко мне, я научу тебя всему, как надо. В словах мужчины прозвучали отголоски угрозы и страх начал медленно, но неумолимо подниматься по позвоночнику парня, сковывая тело. — Нет, я никуда с вами не поеду. Я сейчас позову… позову охрану. — Охрану? — Джонгу рассмеялся коротко и сухо. — Ты кто такой, чтобы охрану звать? Ты сюда нелегально пробрался, малолетка, а меня здесь все знают. Так что давай без истерик, идём. Цени, когда настоящие мужчины на тебя внимание обращают. Он протянул руку, как будто для дружеского жеста, но в его глазах не было дружбы, Чонгук отшатнулся, почувствовав, как в груди что-то закипает — не только страх, но и возмущение. Эта наглость, это ощущение, что его не слышат, что его отказ — просто пустой звук. — Я сказал «нет»! Не трогайте меня! Я не пойду! На секунду мужчина отступил на полшага, удивлённый такой вспышкой. И Чонгуку на миг показалось, что это сработало, что он смог себя защитить. Но это ощущение длилось меньше мгновения. Всё, что было после, случилось слишком быстро. Легкая усмешка сошла с лица Джонгу, сменившись раздраженной гримасой, его глаза сузились. — Надоел уже со своим «нет», — проворчал он и резко, с силой схватил Чонгука за запястье. Пальцы впились в кость, причиняя сильную боль. — Я сказал, идём, не люблю, когда мне отказывают. И вообще не понимаю, зачем кокетничать, всё равно кончится одним, ещё сам просить будешь. Чонгук дёрнулся, пытаясь высвободить руку, но хватка была железной. Ужас, настоящий, холодной волной хлынул изнутри, отрезвляя мгновенно и беспощадно. Алкогольное блаженство испарилось, оставив холодную ясность, он понял, что этот человек не шутит. — Отпустите! — голос Чонгука сорвался на крик, высокий и полный чистого, немого ужаса. — Помогите! Кто-нибудь! — Заткнись, шлюшка! Сам же всё испортил, теперь будет по-плохому! — Джонгу рывком притянул его к себе, другой рукой грубо зажал ему рот, пальцы впились в щеки. Чонгук задохнулся, в глазах помутнело от паники. Он видел крупные поры на лице нависшего над ним мужчины, желтизну белков его глаз, видел, как искривилось от злости его лицо. — Кричать бесполезно, никто тебя не услышит, кому ты вообще нужен? Сейчас мы выйдем к моей машине, и там я тебе покажу, как надо себя вести со старшими, научу быть благодарным. Ты у меня заговоришь по-другому. Всё, пошли быстро! Он начал тащить его к дальнему концу коридора, к тускло освещенной двери, за которой, видимо, был ещё выход. Чонгук похолодел, не метафорически, его кожа стала ледяной, будто кровь застыла в жилах. Он упирался ногами, цеплялся свободной рукой за косяк, но его сила была детской по сравнению с этой грубой мощью. В этот момент парень понял всем нутром, каждой клеткой, охваченной ужасом, что слова не подействовали. Ни вежливость, ни дерзость не помогли. Перед ним была не просто навязчивость, а настоящая, неумолимая сила, готовая сломать его. И от этой силы не было спасения в этом тёмном, пустом коридоре. Всё его напускное мужество, отстранённость испарились, словно их и не было, в груди что-то оборвалось, и на смену пришла паника. — Пожалуйста… не надо… отпустите… — его мольбы, приглушённые слезами, были полны отчаяния. Он плакал уже открыто, по щекам текли горячие потоки. — Просто отпустите, пожалуйста… я уйду, и всё, никому не скажу… пожалуйста… только не надо… — Молчи уже, — Джонгу даже не обернулся.— Сам виноват, выделывался долго. Теперь получишь по полной. Научишься уважать тех, кто старше и сильнее. И можешь не лить тут слёзы, они мне только нравятся. Он остановился и прижал Чонгука к стене всем весом, снова зажав ему рукой рот. Его пальцы лезли под рубашку, грубо мяли кожу на животе задирая футболку, с непристойной откровенностью ощупывая спускались ниже, к поясу джинс. Чонгук закричал, но звук утонул в ладони, превратившись в глухое мычание. Он начал биться, отчаянно, не думая, выкручиваясь всем телом. Коленом он ударил ногу мужчины, пытаясь попасть в пах, но удар был слабым. Тот только фыркнул, и его хватка стала ещё сильнее. Он прижался к Чонгуку всем телом и нагло провел ладонью вниз, по бедру, сжимая мышцу сквозь тонкую ткань джинс, его большой палец намеренно вдавливался во внутреннюю поверхность бедра, слишком близко, слишком откровенно. Чонгук скривился от омерзения, в животе всё сжалось в тугой, тошнотворный узел. Движения незнакомца стали резче, настойчивее, будто просьбы и сопротивление лишь распаляли его. Одна рука заломила Чонгуку руку за спину, причиняя острую, выворачивающую боль в плече. Вторая снова опустилась между ног, ладонь с отвратительной уверенностью прижалась к паху, сжимая через ткань джинс. В этот момент Чонгука накрыла волна чистого ужаса, смешанного со стыдом, что в глазах потемнело. Его тело свела судорога, он задохнулся. Мысль пронеслась ясно и холодно: «Всё. Не спастись». Этот человек был сильнее, тяжелее, пьян от уверенности в своей безнаказанности. — Нет… нет, нет… — его голос превратился в прерывистый, захлебывающийся шёпот. Из глаз с новой силой хлынули слёзы, горячие и беспомощные. — Пожалуйста, не надо этого… отпустите… умоляю… Он больше не пытался вырваться с силой — он бился, как пойманная птица, его движения стали хаотичными, бессмысленными. Он плакал, рыдания сотрясали его грудь, смешиваясь с приступами тошноты от отвращения и страха. «Пожалуйста» и «умоляю» — это были единственные слова, которые он ещё мог выдавить, мольба, обращенная в пустоту коридора, заглушаемую равнодушной музыкой. Но мольбы только распылили последние остатки терпения мужчины. Услышав плач, он не смягчился, а, казалось, лишь сильнее возбудился от этой демонстрации беспомощности. — Вот теперь ты понял, как надо, — прошипел он, его лицо было совсем близко. — Плачешь, как девчонка… а мне и так нравится. — Его рука на промежности двигалась с отвратительной настойчивостью, а другая, держала в болезненном плену. Чонгук выл внутри, его крики оставались беззвучными рыданиями, тело больше не слушалось, захлестываемое паникой и шоком. Он чувствовал каждое прикосновение как ожог, как пытку, и единственным желанием было исчезнуть, рассыпаться, чтобы этого больше не чувствовать. Границы его тела, его воли, его самого были грубо, жестоко и окончательно нарушены. — Перестань дрыгаться, маленькая сучка! — прошипел мужчина ему в ухо. Его губы, мокрые и жёсткие, прижались к шее Чонгука, не целуя, а кусая и облизывая, потом зубы больно впились в кожу над ключицей, оставляя унизительную метку. Этот укус, эта жгучая боль стали последней чертой. Сознание Чонгука, сжатое в тугую пружину страха, внезапно отпустило. Адреналин ударил в виски, наполнив мышцы свинцовой силой отчаяния. Он резко наклонился, со всей силы, вцепился зубами в руку мужчины, прижатую к его груди. Раздался хриплый, яростный вопль, хватка ослабла на долю секунды. — Ах ты мерзкая тварь! — заревел Джонгу. Воспользовавшись замешательством мужчины, Чонгук дёрнулся изо всех сил и рванул в сторону. Раздался резкий звук рвущейся ткани —рубашка, за которую его держали, осталась в руках того, кто пытался силой удержать его, а тонкая футболка под ней порвалась на плече. Но он был свободен на секунду. И тогда мужчина, рассвирепев, с размаху ударил его по лицу. Удар был тяжёлым, оглушающим. Белая, ослепительная вспышка боли взорвалась в голове. Чонгук отлетел к стене, почувствовав вкус крови на губе, она разбилась о зубы. Мир поплыл, в глазах потемнело. Но инстинкт самосохранения оказался сильнее боли. Пока мужчина, ошеломлённый собственным действием, возможно, на миг замер, Чонгук оттолкнулся от стены и бросился бежать не к залу, а глубже в лабиринт подсобок. Он бежал из последних сил, спотыкаясь, сердце колотилось, перекрывая дыхание. За спиной раздался тяжелый топот и поток смачных ругательств. — Беги, беги! Я тебя, тварь, найду! Всё равно найду и выебу до полусмерти! На колени поставлю и заставлю просить! Чонгук не думал, ноги несли сами. Он метнулся в первую попавшуюся приоткрытую дверь и ввалился внутрь, захлопнув её за собой. Резкий запах химии ударил в нос. Его пальцы, дрожащие и скользкие, нащупали на внутренней стороне щеколду — он щёлкнул, запирая себя изнутри. Темнота была почти абсолютная. Лишь слабая полоска света пробивалась из-под двери. Он отполз в самый дальний угол, задевая руками холодные металлические ведра и швабры, которые звякнули. Он замер, вжавшись в стену, зажав ладонью рот, чтобы заглушить хриплое, судорожное дыхание, которое рвалось наружу. В коридоре послышались шаги, тяжёлые, неспешные. Они замерли прямо у двери. Чонгук зажмурился, всё его существо сжалось в один сплошной, немой крик ужаса. Он слышал, как кто-то громко дышит, как рука попробовала ручку. Щеколда дрогнула, но выдержала. Прошла вечность в несколько секунд, потом шаги отдалились, но не исчезли — они начали медленно ходить туда-сюда по коридору, будто хищник, поджидающий испуганную добычу у её норы. Чонгук сидел на холодном, грязном полу, прислонившись к стене. Дрожь пробивала его с такой силой, что зубы стучали, по щекам текли горячие, беззвучные слёзы, смывая остатки подводки, смешиваясь с кровью на губах. Он всё ещё сжимал рот рукой, боясь издать любой звук. Рубашка осталась там на полу в коридоре, футболка порвана, лицо горело от пощечины. Внутри была только чернота, холод и страх. Он был загнан в угол, один, в полной темноте, и каждый скрежет шагов за дверью отзывался в нём новой судорожной волной ужаса. Он вжался в стену, стараясь стать меньше, невидимым, превратиться в пыль на этом полу. Шея горела от укуса, запястье ныло, в разорванной одежде было холодно. Он сидел и слушал, как его собственная жизнь, не успевшая толком начаться, трещит по швам. Примерно через полчаса, которые растянулись в вечность, замершую между ударами собственного сердца, Чонгук начал смутно понимать, что шагов больше не слышно. Гнетущая тишина в коридоре за дверью была теперь почти страшнее преследования. Пьяный мужик, видимо, не нашёл его, плюнул и ушёл. Но это знание не принесло облегчения. Оно лишь сменило острый страх на парализующую тревогу. Выйти? Выйти туда, где он снова может его встретить? Или встретить кого-то такого же? Коридоры, зал, весь этот мир за дверью теперь казались враждебной, кишащей хищниками территорией. Его тело отказывалось слушаться. Голова раскалывалась — тупая, пульсирующая боль от удара смешивалась с головокружением и тошнотой, подкатывающей к горлу от алкогольного похмелья, наступающего раньше времени. Он плакал, но уже беззвучно, истощённо, слёзы текли сами по себе. Шок медленно отступал, оставляя после себя пустоту и жгучую тошноту от пережитого унижения. Он сидел, прижав колени к груди, обхватив себя руками, и прислушивался к каждому шороху, доносящемуся из-за тонкой двери — к далёкой музыке, к скрипу, к чьим-то приглушённым голосам, которые могли принадлежать кому угодно. Он думал о помощи, и каждая мысль упиралась в тупик. Мама… Мысль о её лице, если бы она увидела его сейчас в разорванной одежде, с синяком на щеке вызывала новый приступ паники. Да и что он скажет? Что он в гей-клубе, куда несовершеннолетним вход воспрещён, и его чуть не изнасиловали? Нет, это убьёт её. Хосок… Его бы не пустили, он тоже несовершеннолетний. Родственник Сухо́ вряд ли стал бы разбираться. Да и Чонгук чувствовал себя предателем — он ушёл от Сухо́, не дождался, и теперь эта ситуация была целиком на его совести. Он был наказан самой жизнью за свою глупость. Но Хосок может позвонить Сухо́ и попросить помочь, но захочет ли он помогать, а может он ушёл давно. С самим Сухо́… они не обменялись номерами. Глупая, детская уверенность, что всё будет хорошо, что ещё успеется. Теперь этот человек был недосягаем. Дрожащей рукой он достал телефон из кармана рваных джинс. Экран светился тускло, зловещим бледны цветом, предупреждая: 3% заряда батареи. Да почему, за что ему всё это?! В волнении он совсем забыл поставить его на зарядку. Мысль о том, чтобы выйти из этого убежища, подойти к незнакомцу и попросить позвонить, вызвала у него такую волну панического удушья, что он снова прижался лбом к коленям, пытаясь отдышаться. И тогда, в этой абсолютной, беспросветной тьме, из самой глубины отчаяния, как огонёк из мрака, появилось единственное возможное, невыносимое и необходимое решение. Единственный человек, чей голос, чье присутствие, даже просто осознание того, что он знает, могло стать хоть какой-то надеждой. Человек, мысли о котором он сегодня пытался затопить алкоголем и чужим вниманием. Единственное имя, которое, несмотря на всю боль и невозможность, всё ещё ассоциировалось с силой, защитой и… спасением. Тэхён. Пальцы, плохо слушающиеся, нашли номер в памяти устройства. Тот самый номер, который Тэхён сам записал ему в телефон перед походом в развлекательный центр, и Чонгук никогда бы не посмел набрать в обычной ситуации. Он нажал кнопку вызова, поднёс трубку к уху. Гудки казались бесконечно долгими. И потом — голос, любимый, показавшийся таким тёплым и самым нужным сейчас, немного сонный, настороженный, но тот самый. — Чонгук? Что случило… И тут всё, что он пытался сдержать — весь ужас, боль, унижение, одиночество — вырвалось наружу. Он не смог произнести ни одного связного слова. Только резкий, захлёбывающийся вдох, переходящий в сдавленное рыдание. Он попытался что-то сказать, объяснить, но из горла вырывались лишь бессвязные звуки, перемешанные с плачем и словами «я… я… Тэ…хён… не могу… помоги…», но даже эти слова потонули в истеричном плаче. Он видел перед глазами дверь, того мужчину, чувствовал на шее отвратительную влажность чужих губ, и слёзы текли ещё сильнее, заливая микрофон. — Чонгук? Чонгук, где ты? Что происходит? — голос Тэхёна в трубке стал резким, встревоженным, полностью проснувшимся. Но ответить Чонгук уже не успел. Экран телефона мигнул в последний раз предупреждающим красным и погас. Полная, абсолютная тишина и беспробудная мгла наступила в подсобке. Связь прервалась, телефон, его последняя ниточка к миру, к спасению, разрядился. Звук, который он издал, был уже не плачем, а тихим, безнадежным стоном животного, попавшего в капкан. Он остался один на один со своим страхом, в полной темноте, с обрывком фразы любимого человека в ушах и леденящей душу уверенностью, что теперь он окончательно и бесповоротно потерян.
