Научи меня любить тебя

            На часах было почти половина двенадцатого. Харин уже давно легла спать, убаюканная приятной усталостью после долгого и утомительного дня, а Тэхён сидел в почти тёмной гостиной, утонув в глубоком кресле, и вполглаза следил за экраном ноутбука. Вечер был насыщенным и по-настоящему тёплым: семейный ужин у его родителей, куда приехали и родители Харин. Отец Харин, известный врач, был в Сеуле на медицинской конференции всего на один день, и встреча получилась редкой и ценной. За столом искренне радовались новости о беременности, делились семейными историями, строили планы на будущее, разговор тек легко и естественно. Харин, уже привыкшая к мысли о материнстве, больше молчала, но светилась счастьем, а Тэхён чувствовал в себе умиротворение.             Он разгребал теперь рабочие дела, откладывая их в виртуальные папки с пометкой «понедельник», чтобы полностью освободить завтрашний день. В воскресенье они с женой планировали неспешный поход по магазинам, выбор первых вещей для будущего ребёнка, мебели для детской. Усталость накатывала тягучей, но приятной волной, он почти дремал, пальцы замерли над тачпадом, когда резкая, пронзительная вибрация нарушила тишину.             Телефон зазвонил, лежа на стеклянном столике. Звонил Чонгук. Тэхён нахмурился, сонливость мгновенно испарилась, сменившись удивлением. Во-первых, с того момента, как мужчина записал парнишке свой номер, тот ни разу не звонил и не писал. Во-вторых, время уже было довольно позднее для звонков.             — Чонгук? Что случило…             Он не успел договорить, как услышал захлёбывающийся от слёз звук, похожий больше на стон раненого животного, чем на человеческую речь. Потом, сквозь этот плач, пробились несколько бессвязных слов, обрывков имени и мольбы: «я… я… Тэ…хён… не могу… помоги…». И снова этот надрыв, этот чистый ужас, который не нуждался в словах, чтобы быть понятым. Сердце Тэхёна упало куда-то в пятки, потом резко, болезненно сжалось, будто его обвили ледяной проволокой.             — Чонгук? — его собственный голос прозвучал резко, отрывисто, — Чонгук, где ты? Что происходит?             В ответ — только хриплое, судорожное дыхание, переходящее в  рыдания. Это был не просто испуг, а скорее крик души, попавшей в беду. Тэхён пальцами сжал трубку, будто силой воли мог протащить сквозь неё связную мысль, но в ответ тишина и гудки, связь прервалась. Он тут же перезвонил, потом ещё и ещё с тщетной надеждой на простой сбой, но в ответ только гудки. И затем автоматический, бездушный голос: «Абонент временно недоступен». Липкая паника начала разливаться по его жилам, но Тэхён резко вдохнул, заставив себя дышать глубже. Он быстро постарался взять себя в руки и придумать, что делать.             Этот звонок… мальчишка звонил ему, а не матери. Почему? Случилось точно что-то очень серьёзное и явно плохое. Значит, он не хотел её волновать — у неё высокое давление, да и вообще… Но звонок именно Тэхёну в таком состоянии — это уже крайняя мера. Значит, дело не просто плохо — оно катастрофично. Этот замкнутый, неловкий парень, который в стрессе лишь бормотал извинения, сейчас рыдал в трубку не в силах говорить. Что могло довести его до такой истерики? Где он, чёрт возьми, в половине двенадцатого ночи? Почему не дома?             Тэхён вскочил с кресла так резко, что ноутбук едва не соскользнул с колен. Он поймал его на лету, шлёпнул крышкой и бросил на диван. Разум, обычно спокойный и привыкший анализировать, лихорадочно сканировал варианты. Он решил, что не может бездействовать, волнение, разгоравшееся внутри, требовало найти парня, выяснить, что с ним случилось, сидеть и ждать было практически невозможно. Он накинул первую попавшуюся спортивную куртку-бомбер, в футболке и домашних тренировочных штанах, натянул кроссовки и схватил ключи от машины лежавшие на консоли. Но куда ехать?             Кто же может знать, где Чонгук? У него же должен быть кто-то, кто знает. Скорее всего, друзья. Он вспомнил, что в разговорах Нари упоминала какого-то Хосока. Нужно было узнать его номер и позвонить. Он зашёл в мессенджер и к своей радости обнаружил, что Нари была онлайн, значит, не спит. Спускаясь на лифте на подземный парковочный уровень, он нажал кнопку вызова.             Гудки прозвучали всего два раза.             — Оппа? — голос Нари был немного сонным, и настороженным. Он никогда не звонил так поздно.             — Нари-я, слушай, нет времени объяснять. Скинь мне, пожалуйста, сейчас же номер твоего друга, Хосока. Того, который с Чонгуком общается.             Лифт мягко остановился, двери разъехались, открывая прохладный, пахнущий бетоном и маслом полумрак парковки. Тэхён быстрым шагом направился к своей машине.             — Хосока? Но зачем тебе? Что случилось? — в её голосе зазвенела тревога.             — Нари! — его голос стал на полтона выше, в нём прозвучало несвойственное ему резкое напряжение. Он тут же взял себя в руки, сглатывая ком в горле. Говорил уже мягче, но с непреклонной чёткостью уже садясь в машину: — Пожалуйста, без вопросов. Это очень срочно. Я жду.             На другом конце секунду царило молчание, затем послышались быстрые касания по экрану.             — Ладно… скинула, Тэ, а что…             Телефон пиликнул входящим сообщением, и на всплывающем окне Тэхён увидел номер телефона.             — Спасибо, дорогая, и ложись спать, поздно уже, — сказал он строго и нажал отбой, сразу набирая неизвестный номер и заводя машину.             Автомобиль медленно выехал с парковки в прохладную майскую ночь. Тихий рокот двигателя был единственным звуком, заполнявшим салон. Долгие гудки в трубке, казались мужчине личным оскорблением, они пульсировали в такт с его нарастающим раздражением. Каждая секунда ожидания жгла изнутри, растягиваясь в мучительную вечность. Когда на том конце наконец раздалось сонное, недовольное «Алло? Кто это?», Тэхён, обычно безупречно вежливый даже в стрессе, выпалил без предисловий, отсекая всё лишнее:             — Хосок? Это Ким Тэхён, брат Нари. Мне нужно знать, где сейчас Чонгук. Это срочно!             Пауза в трубке была почти ощутимой, мужчина мысленно видел, как подросток на том конце лихорадочно просеивает в голове обрывки мыслей, оценивая варианты и риски: кто, почему, что отвечать. Голос Хосока, когда он заговорил, выдавал попытку взять под контроль собственную неуверенность, с фальшивой лёгкостью:             — Чонгук? А… а зачем вам? Он… спит. У меня в гостевой, у нас всё нормально.             Тэхён на секунду опешил. Информация не сходилась, но почти мгновенно, из глубин собственного подросткового опыта, всплыли знакомые схемы, глупые отговорки, которыми он и его друзья когда-то прикрывали друг друга. Грубая, детская, школьная ложь. Это воспоминание не размягчило, а, наоборот, всколыхнуло в нём волну холодной, праведной злости.             — Хосок, не ври мне! — его голос стал низким, опасным, —  Я знаю, что его у тебя нет. Он звонил мне, плакал, просил о помощи. — Тэхён сглотнул, горло внезапно сжалось, будто перехваченное той же паникой, что слышалась в голосе Чонгука. Картина была слишком ясна, слишком отвратительна. — Поэтому спрашиваю последний раз: где он? Ты ведь знаешь! Или мне приехать и задать этот вопрос твоим родителям?             Угроза сработала мгновенно, голос парня дрогнул, в нём послышался настоящий испуг от разоблачения.             — Нет-нет, не надо родителей! Я… я скажу. Мы договорились… я должен был сказать, что он у меня. Он… он пошёл в клуб. Я не смог с ним, честно, не смог! Но я не знаю, что могло случиться, честно!             — В клуб? — Тэхён повторил резче. — В какой клуб? Кто его туда пустит, он ребёнок?             — В клуб «Nexus». Это недалеко, он пошёл с другом, тот его провёл. Я сброшу вам адрес, хорошо? Извините, я не знал… Прошу вас, позвоните мне, как что-то выясните.             — Ладно. Жду адрес.             Тэхён бросил телефон на пассажирское сиденье, где тот глухо стукнулся о кожу. Машина уже выруливала на почти полупустую по меркам Сеула ночную магистраль. Фары выхватывали из темноты редкие знаки, разметку, машины такси. В такой час пробок не было, движение струилось равномерно, город дышал глубоко и спокойно, готовясь ко сну. А Тэхён внутри был похож на просыпающийся вулкан. Скорость была выше разрешённой, но он не замечал этого. В голове гудел нестройный хор вопросов, и каждый бился о сознание с новой силой.             Он пытался сообразить, лихорадочно выцепляя факты, но они не складывались в картину, а лишь рвали привычный холст его представлений о Чонгуке. Ночной клуб и Чонгук, эти понятия не стыковались. В его памяти всплывал образ: застенчивая улыбка, опущенные глаза, аккуратные движения. Парень, который краснел от случайного комплимента, прикосновения, который казался существом из другого, более спокойного и упорядоченного мира. Что он мог забыть в «Нексусе»? С каким «другом»? Кто этот друг вообще?             От этих мыслей становилось не просто тревожно, возникало едкое, неприятное чувство, ощутимое как укол ревности, но лишённое всякого права на существование. Оно было похоже на ущемлённое любопытство, смешанное с чем-то вроде личной обиды. Как будто кто-то вторгся на его территорию, хотя никакой территории не было и в помине. Это чувство злило его ещё больше, добавляя к страху за мальчишку смутную, неловкую досаду.             Навигатор, получив адрес, высветил маршрут. Тэхён мельком взглянул на экран. Район не криминальный, конечно, но и не респектабельный, скорее тусовочный,  сомнительный. Его пальцы сжали руль, до места было минут пятнадцать-двадцать. Двадцать минут, в течение которых с Чонгуком могло случиться всё что угодно. Двадцать минут, наполненных лишь гулом мотора и навязчивым, прокручивающимся в голове отрывком того самого звонка: захлёбывающееся дыхание, сдавленный стон, тишина.             Светофоры мелькали, окрашивая его напряжённое лицо в зелёный, жёлтый, красный. Навигатор мерно отсчитывал метры, электронный голос казался бесстрастным. Пятнадцать минут, десять. Он резко перестроился, обгоняя неторопливый грузовик. Город за окном превратился в размытую ленту неоновых огней. Его собственное отражение в тёмном стекле над пассажирским сидением казалось чужим: напряжённый овал лица, сведённые брови, плотно сжатые губы. В глазах, обычно таких спокойных и серьёзных, горел целеустремлённый огонь, всё внутри было натянуто, как струна.              Тэхён не думал о последствиях, о том, что скажет Харин, если проснётся  среди ночи. Не думал о том, как будет выглядеть, ворвавшись в клуб в домашних штанах и спортивной куртке. Он думал только о том, чтобы успеть. Чтобы эта тишина в трубке, эта оборванная связь, не стала последней точкой в какой-то чудовищной, ещё неясной для него истории. Он двигался в потоке машин быстро, чувствуя, как холодный ком страха за Чонгука с каждой секундой становится тяжелее и острее. Он не знал, что случилось, но знал, что должен быть там сейчас.                   Район менялся за окном. Респектабельные фасады сменились более потрёпанными, с яркими, кричащими вывесками круглосуточных магазинов, забегаловок, салонов с тусклым светом. Машина резко свернула с широкой дороги на более узкую, освещённую пестрыми огнями. Воздух, ворвавшийся в приоткрытое окно, принёс запах жареного во фритюре, пыли и чего-то затхлого. Наконец навигатор подал сигнал. Он свернул на парковку перед невзрачным зданием, заглушил двигатель ещё до полной остановки, и почти выпрыгнул на асфальт, не замечая, как дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Ночной воздух был прохладен, но внутри него всё горело.             Перед ним была неприметная чёрная дверь, зажатая между витриной тату-салона с демоническими эскизами и заведением под вывеской «Пивная пещера». Над дверью — тусклая, синеватая неоновая надпись «Nexus», пульсирующая, как больной нерв. Гул музыки был не таким громким, как он ожидал — скорее, низким, плотным гулом, исходящим из самых стен, вибрирующим в асфальте под ногами. У входа, прислонившись к стене, курил высокий парень в кожаной куртке, безразличным взглядом скользнувший по мужчине, по его явно не клубной одежде.             Тэхён шёл к нему слишком быстро, каким-то стремительным броском. Его лицо, освещённое мигающей вывеской, было лишено всякой эмоции, кроме сконцентрированной решимости. Он не сказал ни слова, лишь бросил на вышибалу тяжёлый взгляд. И, возможно, благодаря этому взгляду, а возможно, из-за беглой оценки дорогой машины и неуместной, но явно не дешёвой одежды, охранник просто молча отступил в сторону, придержав дверь, вопросов не последовало.             Музыка внутри клуба немного оглушила его, волна звука, плотная, осязаемая, обрушилась на барабанные перепонки, вдавила в грудную клетку. Воздух был горячим и влажным, замешанным на тяжёлых нотах парфюма, кисловатой ноте пота, сладковатой пыльце алкоголя и дыма от сигарет. Давка тел в полумраке, разрезанном лишь стробоскопическими вспышками и лучами лазеров, была почти враждебной. За секунду, его сознание, лихорадочно сканирующее пространство, уловило детали, сложившиеся в однозначную, неприятную картину. Парочки у стен, в нишах, на краю танцпола. Двое мужчин у колонны, один почти прильнул к шее другого, его рука лежала на пояснице. Пара в углу на диванчике — два парня, их пальцы переплелись, лбы соприкасались. Поцелуй на танцполе, быстрый, но уверенный, между двумя молодыми людьми в облегающих футболках. Это был не просто клуб, это было специфическое пространство, со своими правилами, в которых Тэхён не привык бывать.             Осознание ударило, как толчок под дых, неприятие, смешалась с новой, удушающей волной тревоги. Чонгук… здесь? В гей-клубе? Зачем? Почему? Вопросы, от которых свело желудок. Он пробирался вглубь, расталкивая локтями потные тела, игнорируя недовольные возгласы и оценивающие взгляды, скользившие по его лицу и фигуре. Его глаза, привыкшие выхватывать суть из документов, сейчас лихорадочно сканировали толпу, выискивая одно-единственное лицо: юное, с необычно большими глазами, которые всегда казались немного потерянными, и чёлкой, скрывающей взгляд, но его нигде не было.             Тошнота подкатила к горлу от беспомощности, от этого бьющего в уши ритма, который казался теперь зловещим саундтреком к чьей-то беде. В этот момент в кармане завибрировал телефон, звонил Хосок. Тэхён, прижав трубку к уху и зажав второе ухо ладонью, прислонился к относительно тихой нише у стены.             — Что? — его голос прозвучал хрипло, перекрывая бас.             Голос в трубке был испуганным, сбивчивым, Хосок выложил то, что узнал от Сухо. Тот сказал, что отошёл позвонить минут на десять, а когда вернулся — Чонгука уже не было. Ждал, искал между столиками, на танцполе, и решив, что парнишка, стесняясь или испугавшись, просто ушёл домой, уехал сам. История обрывалась на самом страшном, каждое слово было гвоздём в крышку гроба спокойствия Тэхёна. Значит, Чонгук был здесь с кем-то старше, в этом специфическом месте, с этим Сухо и исчез. Добровольно? Вряд ли, судя по тому звонку. Ситуация из неприятной превращалась в откровенно опасную.             Паника, чёрная и слепая, попыталась снова охватить Тэхёна. Воображение, всегда находившееся под строгим контролем, теперь восстало, подсовывая обрывки криминальных сводок, уличных слухов, картинки одна страшнее другой. Он резким усилием воли, отсек эти видения, нет, сейчас не время для паники, нужно что-то делать. Мужчина пробился к барной стойке, к островку относительного порядка в этом бедламе. Бармен, молодой парень с выбеленными начёсанными волосами, лениво полировал бокал, его взгляд был отстранённым, будто он видел сквозь суету.             — Послушай! — Тэхён перекричал музыку, не стараясь быть вежливым. Его лицо, освещённое синей подсветкой бара, было искажено напряжением. — Я ищу парня. Молодой, невысокий, на вид мальчишка совсем, с чёлкой на лицо и большими глазами. Ты должен был его видеть тут сегодня!             Бармен медленно поднял на него взгляд, пожал плечами. Жест был нарочито медленным, демонстративно равнодушным.             — Вы вообще в курсе, сколько тут таких проходит за вечер? Десятки, а то и сотни, это гей-клуб, не упомнить всех.             Тэхён почувствовал, как по спине пробежала волна злости, и он перешёл на другую тактику.             — А может, ты знаешь Сухо? С кем он был сегодня?             Лицо бармена изменилось, в глазах мелькнуло узнавание, а затем — осторожность.             — Сухо? Да, знаю, часто тут бывает. Видел его… был с парнишкой. Симпатичный, в рваных чёрных джинсах, в светлой рубашке. Но их уже давно не видно. Сухо его сам недавно искал, а потом не нашёл и уехал, по-моему.             — Скажи мне, а как он вообще сюда попал? Он несовершеннолетний, — голос Тэхёна стал тише, но в нём появилась опасная, ледяная текучесть.             Бармен бросил уверенный взгляд, сделал отрепетированное движение рукой и утрированно-честное лицо.             — Исключено, у нас строгий фейс-контроль, подростков не пускаем!             И тогда у Тэхёна закончилось терпение, он резко наклонился через стойку, сократив дистанцию до минимума.             — Не ври мне! — его слова были тихими, но в них чувствовалась сталь. — Если с этим мальчиком что-то случилось из-за того, что его сюда пропустили, у тебя и у этой конторы будут такие проблемы. Лично ты будешь мыть полы в общественном туалете на окраине до пенсии, если вообще найдёшь работу, ясно? Вспоминай, где он мог быть? Куда ушёл?             Лицо бармена побледнело под неоновым светом, он оглянулся, понизил голос до шёпота, который едва было слышно под грохотом басов.             — Ладно, ладно… Только это не точно… Может, он… он уходил туда, — почти незаметно мотнул головой в сторону тёмного проёма в глубине зала, завешенного чёрной шторой и мигающего аварийной лампочкой. — Там запасные выходы, служебные помещения, туалеты для персонала… Но я не уверен! Честно.             Тэхён оттолкнулся от стойки и, не сказав больше ни слова, направился к указанному месту, расталкивая толпу, его сердце колотилось тяжёлыми, глухими ударами, плечи были напряжены, челюсти сжаты. Ему показалось, что весь воздух вокруг загустел и промёрз до состояния ледяной крошки. Каждый вдох резал лёгкие, отдаваясь эхом в грудной клетке.             Воображение мужчины, этот отлаженный инструмент, обычно работавший на построение логических цепочек и бизнес-стратегий, сейчас работал против него. А голове всплывали чудовищные кадры: обрывки криминальных хроник, сцены из триллеров, новости из интернета о происшествиях в тёмных переулках. Перед внутренним взором вставал вид тела, хрупкого, искалеченного, бездыханного, в грязи у мусорных контейнеров. А вдруг он опоздает? Вдруг Чонгук уже… Эта мысль впилась в мозг крючком, но он тут же неимоверными усилиями отшвырнул её. Нет. Всего полчаса назад в трубке слышалось дыхание, пусть и прерывистое, паническое, но ведь живое. Это была единственная нить, за которую можно было ухватиться. Всё остальное — его отвращение, его вопросы, его понимание того, в каком месте он оказался всё это сейчас не казалось важным, главное было найти парня живым.             Он прошёл в указанный барменом проход — узкий, пахнущий застарелой сыростью, хлоркой и прогорклым пивом. Чёрная шторка оказалась тяжёлой, из плотного материала. Он откинул её и окунулся в другую реальность. Стены, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, были грязными и как будто липкими на ощупь. Он прошёл коридор насквозь, мимо глухих дверей подсобок, мимо щитовых с предупреждающими знаками. Распахнул тяжёлую, не запертую заднюю дверь с потёртой краской. За ней зияла пустота: освещённая тусклым жёлтым фонарём площадка для разгрузки, ночная парковка для служебного транспорта, асфальт блестел от недавнего дождя. Несколько потрёпанных легковушек, мусорные баки и ни души.             Тэхён с досадой толкнул дверь, и она с грохотом захлопнулась, отсекая его от внешнего мира. Вернувшись в коридор, он ощутил, как зрачки неестественно расширились, пытаясь впитать свет из мигающей аварийной лампочки под потолком. Он начал методично, с маниакальной тщательностью, проверять каждую дверь по сторонам, дёргая ручки и прислушиваясь. Некоторые поддавались — за ними открывались тёмные кладовки, пахнущие тряпьём, мусором и химией, большинство было закрыты. Из-за них доносилась лишь абсолютная тишина или далёкий, приглушённый гул из зала. Каждая неудача отдавалась в его сжатых кулаках тупой болью — он сжимал их так сильно, что ногти впивались в кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы. Бессилие разъедало изнутри, смешиваясь со страхом в едкую, тошнотворную смесь. Из глубин подсознания выползал и набирал силу чудовищный сценарий: а что, если он его не найдёт? Что, если уже поздно?             В конце основного коридора он заметил ответвление — ещё более узкое, почти тёмное, уходящее вглубь здания и, судя по всему, заканчивающееся тупиком. Из него тянуло холодом и запахом старой штукатурки, Тэхён шагнул туда и остановился привыкая к почти полной темноте.             Из его груди вырвался низкий, бессильный стон, звук зверя, попавшего в капкан. Рациональная часть мозга, постепенно начинала выдавать чудовищные, но логичные версии, что если Чонгук и был тут, то он или ушёл или его увели обманом или силой. Телефон отобрали или разбили сразу после того звонка — отсюда и «недоступен». Мысль, от которой свело желудок: тот крик в трубке мог быть последним, что он от него услышал.             А дальше? Красивый, тихий, беззащитный мальчик в таком месте… Что у него могли взять, кроме этой самой красоты и невинности? Понял с леденящей душу ясностью, для чего могли его забрать: изнасилование, унижение... Извращенцев, любящих ломать и пачкать таких чистых, не успевших ничего понять, полно. Его внутреннее зрение уже невозможно было остановить, оно услужливо подсовывало образы: чужие грубые руки на бледной коже, испуганные глаза, полные слёз, подавленные крики, избиения, и…. Сколько их? Один? Несколько? И что они сделают с ним, когда наиграются? Выбросят, как использованную вещь? Или…             Он прислонился лбом к холодной, шершавой стене и зажмурился, пытаясь загнать эти картины обратно в тёмный ящик сознания. Сквозь нарастающий ужас, сквозь комок в горле, он попытался сформулировать мольбу, обращённую в никуда. Не к святым, ведь он никогда не был религиозен. К безликой вселенной, к слепой случайности. Он уже не просил найти его «невредимым». Он умолял, почти рыдая внутри: «Только бы живым. Пусть он будет жив. Всё остальное… потом. Только живым».             Тэхён, обессиленный, развернулся и соскользнул по стене, опустившись на корточки. Лоб уткнулся в согнутые колени, в глазах стояли слёзы. В этой позе беспомощности он заметил у противоположной стены, в тени, светлое пятно, что-то смятое, грязное. Он поднялся, шатаясь, и сделав два шага, поднял ткань — мягкий хлопок кремового цвета, теперь испачканный в пыли и каком-то тёмном, отвратительном пятне подошвы. Рубашка была порвана и по швам, и от ворота вниз, словно её стащили, не расстёгивая. Одна пуговица болталась на нитке, другие оторваны.             Слова бармена прозвучали в памяти эхом: «…в светлой рубашке». Рубашка почти точно была Чонгука, она была словно неопровержимым, материальным доказательством того, что здесь что-то происходило. Его раздевали явно против воли, силой, в этом вонючем коридоре. Догадки, его самый большой кошмар нашли вот это ужасное подтверждение.             Ком в горле превратился в невыносимый, горящий шар из злости, жалости и абсолютного бессилия, что ему стало физически плохо. Глаза застилала влажная пелена. Он сжал порванную ткань в руке, его пальцы дрожали. «Что же ты наделал, мальчик мой? Где ты?» Мысль пронеслась беззвучно, но с такой нежностью и отчаянием, что это было похоже на внутреннее кровотечение.             И тогда из его горла вырвался крик, больше похожий на крик отчаянья, чем на надежду. Негромкий сначала, хриплый:             — Чонгук!             Он выпрямился во весь рост и кричал снова и снова. Слова отражались от стен, набирая силу, заглушаемые, но не побеждённые давящим басом музыки из зала. Это было безумие, он понимал бесполезность, но не мог остановиться. Бездействие было хуже смерти.             — ЧОНГУК! Чонгук, ты здесь?! Отзовись!             Он снова дёргал ручки дверей, прислушиваясь и звал снова. Его действия были лишены всякой логики, это была чистая физиология отчаяния — метание загнанного зверя, который не может найти выход из клетки, но не может и перестать искать. Каждая неудача, каждый пустой отклик тишины за дверью выжигали в нём часть надежды, оставляя пепел бессилия и нарастающей, чёрной ярости на весь этот мир, на этот клуб, на неизвестных подонков, и даже на самого этого глупого, доверчивого мальчишку, который полез куда не следует. Но ярость была бесполезной, ведь она ничего не меняла.             И вдруг, в промежутке между собственным хриплым дыханием и гудящей в ушах музыкой, ему почудился звук, негромкий, нечёткий. Он замер, затаив дыхание, весь превратившись в слух. Звук повторился, слабый, сдавленный, похожий на всхлип под ладонью, доносящийся из-за двери в конце коридора.             Сердце Тэхёна, замершее на мгновение, забилось в новой робкой надежде. Он вернулся к той двери, мимо которой только что прошёл — неприметной, без таблички, с потёртой ручкой. Он прислушался, приложив ладонь к холодной поверхности.             — Чонгук? — его голос сорвался, он сглотнул ком в горле и заговорил громче, пытаясь вложить в слова спокойствие, которого не было внутри. — Чонгук, ты там? Это я, Тэхён! Открой, пожалуйста.             Из-за двери доносился только шорох, тихий, испуганный, будто кто-то отодвинулся вглубь. И потом снова чуть слышный заглушенный плач. Чонгук,  конечно слышал, как кто-то кричит его имя, но находясь в глубоком шоке, под действием пережитого ужаса, не мог поверить в реальность голоса. Ему казалось, что это ловушка, новый кошмар, просто его хотят выманить наружу. Он боялся пошевелиться, боялся издать любой звук, желая лишь одного — раствориться, стать частью этой грязной стены, этого холодного пола. Дверь всё ещё была заперта изнутри.             Тэхёну некогда было раздумывать, он отступил на шаг, оценив взглядом старую, деревянную дверь, с простеньким замком. Развернулся корпусом, сделал резкий, короткий заход и ударил плечом. Дерево затрещало, но выдержало. Боль от удара отдалась в ключице, но он её почти не почувствовал. Второй удар, собрав всю силу, все накопленные за этот вечер страх и ярость. Раздался громкий хруст непрочного рассохшегося от времени косяка. Щеколда с треском вылетела, и дверь распахнулась внутрь, ударившись о стену с грохотом.             Из темноты вырвался короткий, обрывающийся вскрик испуга. Чонгук инстинктивно закрыл голову руками, зажмурился, съёжился. В тусклом свете, падающем из коридора, Тэхён увидел угол помещения, заваленный швабрами, вёдрами, тряпками. И между этим хламом, на грязном, липком полу сидел Чонгук, сжавшись в тугой, крошечный комок, колени подтянуты к подбородку, голова спрятана в коленях, руки обхватывали голову так, будто пытались защитить её от ударов. Всё существо его вибрировало от беззвучных рыданий. Порванная чёрная футболка сползла с одного плеча, обнажая бледную кожу, по которой теперь шли мурашки от холода и страха. Узкие джинсы были грязными. Он что-то бормотал, одно и то же, захлёбываясь: «Не надо… пожалуйста… не трогайте…»  Вся картина кричала о насилии, о сломе, о детской беспомощности.             Всё внутри Тэхёна перевернулось, опрокинулось, разбилось о бетонный пол этого склепа. Ослепительный гнев хлынул внутри, направленный на невидимого врага, на весь этот мир. Но сильнее гнева, мгновенно затопив его, поднялась волна острой, невыносимой жалости, смешанной с чем-то таким тёплым и незнакомым, что у него сдавило горло. Он заставил себя замедлиться и опустился на корточки, стараясь оказаться на одном уровне с ним.             — Чонгук-и, — его голос сам собой стал другим: низким, тёплым, обволакивающим, каким он не говорил, кажется, никогда. — Это я. Тэхён. Всё позади. Я здесь. Никто больше тебя не тронет. Слышишь меня? Никто.             Он осторожно протянул руку, не касаясь, просто показывая открытую ладонь. Раскрыл свои объятия в пространстве между ними, приглашая:             — Иди ко мне. Всё хорошо. Всё уже позади.             Чонгук вздрогнул, его рыдания на секунду затихли. Медленно, с невероятным усилием, он приподнял голову из своего укрытия. Лицо было залито слезами, размазанной подводкой, в уголке рта на губе виднелся след запёкшейся крови. Глаза, огромные, затуманенные шоком и неверием, уставились на Тэхёна. В них было столько невысказанного ужаса, столько тёмной, холодной пустоты, что Тэхёна снова передёрнуло.             Парень опустил руки, безвольно уронив их на пол, словно последние силы покинули его. Он просто смотрел, не моргая, будто проверяя, не мираж ли перед ним. И Тэхён видел, как по лицу парня, пробежала судорога облегчения от того, что кто-то пришёл. Чонгук слабо, почти незаметно подался вперёд, сгибаясь, опускаясь на колени, совершая небольшое доверчивое движение  навстречу.             Мужчина не смог больше ждать, он мягко, двинулся вперёд, встав на колени, и притянув к себе, обнял. Сначала просто обхватил, дал почувствовать касание, тепло, защиту. И только когда дрожащее тело не отпрянуло, а наоборот, инстинктивно потянулось к источнику тепла, он притянул его к себе, крепко, по-настоящему, будто возводил вокруг него живую, непроницаемую стену. Одной рукой он прижимал его голову к своей груди, к тому месту, где бешено колотилось сердце, другой — гладил по спине, по острым лопаткам, чувствуя под тонкой тканью лихорадочную дрожь. Он прижался щекой к его макушке, почувствовав запах алкоголя, чужих духов, пота и страха, и под всем этим его собственный, чистый, молодой запах. Тэхён зашептал бессвязные слова, обрывки фраз: «Всё хорошо… я здесь… я не отпущу… ты в безопасности…». Он не контролировал эти слова, они лились сами, утешая не только мальчишку в его руках, но и его самого, его растерзанную тревогой душу.             Прижав это хрупкое, беззащитное существо к себе, ощутив, как тонкие пальцы впиваются в ткань его футболки, словно цепляясь за единственную надежду Тэхён испытал странное ощущение. Оно не было похоже на радость или эйфорию, вернее оно было больше всего этого. Наверное, вот так чувствуется счастье, одно из его проявлений уж точно. Это было глубокое облегчение, смешанное с чувством… правильности. Словно все шестерёнки вселенной, скрежетавшие до этого, на мгновение встали на свои места. Всё, что было важно в этот момент, — тепло этого тела, его неровное дыхание, его жизнь — находились здесь, в пределах его рук. Всё остальное — гнев, вопросы, ужас произошедшего, даже собственная запутанная жизнь — померкло, стало неважным, далёким шумом. Он сидел на грязном полу подсобки, качал на руках плачущего подростка и чувствовал себя по-настоящему счастливым. Просто потому, что он успел, смог найти его живым.             Не отпуская его, мужчина одной рукой стянул с себя свою тёплую, просторную куртку-бомбер, накинул её на дрожащие плечи Чонгука, укутал, запахнул, скрыв из виду порванную футболку, следы на коже, всю эту историю насилия. Чужая куртка Чонгуку была велика, слабо пахла парфюмом, теплом и Тэхёном.             Они просидели так несколько минут, может, десять, время потеряло всякий смысл. Рыдания Чонгука превратились в прерывистые всхлипы, а затем и в тихие, глубокие вздохи. Дрожь в теле сменилась редкими, глубокими судорогами, как после долгого плача. Он уткнулся лицом в шею Тэхёна, и его дыхание, горячее и влажное, стало ровнее. Чонгук поверил в реальность этих рук, его голоса, этого запаха, чего-то безопасного и знакомого. ОН был здесь. Его Тэхён пришёл за ним. И теперь, когда кошмар отступал, на смену шоку начало приходить облегчение, граничащее с эйфорией, и глубокая благодарность, которую он пока не мог выразить ничем, кроме как позволить себя держать.             Тэхён немного отстранился, пытаясь заглянуть в лицо, но Чонгук инстинктивно, с осторожным действием протеста, сильнее прижался к его груди, как маленький котёнок, ищущий убежища в складках одежды хозяина. Мужчина не стал настаивать, просто погладил его по спине через толстую ткань куртки.             — Чонгук-и, — Тэхён заговорил тихо, его губы почти касались спутанных волос парня. — Что случилось? Кто тебя обидел?             Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный, ему не хотелось знать. Он боялся услышать ответ, боялся тех картин, которые может нарисовать воображение, боялся непоправимого. Но это было необходимо, без этого невозможно было двигаться дальше, нельзя было понять, какую помощь оказать.             — Он… он… — голос Чонгука был сиплым от долгого плача, слова не складывались, застревая комом в горле. Тэхён, чувствуя, как под ладонью снова напрягается спина, решил задавать простые, конкретные вопросы, как врач, диагностирующий рану.             — Кто он? Мужчина? — его голос был нарочито спокоен, ровен, будто он задавал вопрос о погоде.             — Да, — выдохнул Чонгук, почти беззвучно.             — Это… Сухо? — имя, выловленное из разговора с Хосоком и барменом, обожгло язык.             — Нет, — прошептал Чонгук, — он… он ушёл… я один остался…             — Ладно, ты знаешь этого мужчину? Его имя? Может раньше видел?             — Н-нет… Не знаю. Я просто… танцевал. А он… старше и сильный. И… он сказал…             Голос снова оборвался. Тэхён почувствовал, как по его собственному позвоночнику пробежала волна раздражения и злости. Он сглотнул, заставив себя задать следующий, самый трудный вопрос.             — Всё, всё, — он попытался смягчить голос. — Можешь сказать, что он тебе сделал?             Чонгук замолчал, его дыхание снова участилось. Потом, прорываясь сквозь стыд и ужас, слова полились тихо, словно признаваясь в страшном грехе:             — Он… говорил, что я должен поехать с ним… что заплатит… Я сказал «нет»…но он… что он хочет… — Чонгук замолчал, будто силы оставили его.             — Я понял, — быстро, почти резко перебил Тэхён, не желая слышать продолжения этой фразы. — И он что-то сделал тебе? Здесь... Не бойся, скажи мне. — Он сам подталкивал к правде, но ему нужно было знать масштаб, чтобы оценить урон, помочь.             — Он… трогал меня… везде… — Слова вырывались с трудом, каждое — как осколок стекла. — Держал, не отпускал… и… ударил по лицу. Я… я пытался вырваться… но он был очень сильный… Я не хотел… Я сказал «нет»… — голос его снова сорвался на рыдание, полное беспомощности и омерзения.             Последняя фраза прозвучала как детский, наивный лепет, от которого у Тэхёна сжалось всё внутри. «Я сказал нет», как будто в этом мире «нет» что-то значило для того выродка.             — Конечно, ты не виноват, — его голос стал твёрже, в нём зазвучала уверенность, которую он сам не до конца чувствовал. — Ты ни в чём не виноват, Чонгук-и, слышишь? Всё закончилось.             — Он… он говорил, что найдёт меня… что… — Чонгук снова затрясся, и Тэхён немедленно притянул его ближе, прервав этот кошмарный монолог.             — Он больше тебя не найдёт. Он не посмеет даже близко подойти. Я обещаю! — он сделал паузу, собираясь с духом для последнего уточнения. Оно было необходимо, но каждый нерв в его теле сопротивлялся. — Скажи мне… он больше ничего не сделал? Если было… если что-то ещё… тебе нужно сказать мне… чтобы врачи… чтобы проверили.             — Нет, я не вру… — ответ Чонгука прозвучал быстро, почти испуганно. — Нет… Он собирался… хотел увезти… и там… — он не договорил, но этого было достаточно. Картина сложилась окончательно, чётко и ужасающе.             Тэхён глубоко вздохнул, пытаясь унять тремор в собственных руках, который передавался Чонгуку. Теперь надо было думать, действовать.             — Чонгук-и, — он заговорил снова, тщательно подбирая слова. — Мы должны обратиться в полицию. Ты сможешь описать его, узнать. Его нужно наказать за такое… — он сжал зубы, чтобы не выругаться, чтобы не испугать его ещё больше потоком той грязной, злобы, что клокотала внутри.             Но реакция была мгновенной и пугающей, Чонгук резко отпрянул, насколько это было возможно в чужих объятиях. Его глаза, ещё полные слёз, расширились от нового наплыва паники.             — Нет, Тэхён, пожалуйста! — в его голосе зазвенела мольба, граничащая с истерикой. — Не надо в полицию! Я прошу!             — Что такое, Чонгук, почему? — Тэхён попытался говорить мягче, но недоумение прорывалось наружу. — Он преступник, его нельзя оставлять безнаказанным! Он может сделать это с другими!             — Нельзя! — Чонгук тряс головой, сжимая в руках полы куртки. — Мне нет восемнадцати… меня сюда не должны были пустить… У Сухо будут проблемы… его брат работает здесь… его уволят…             — Да плевать мне на этого твоего Сухо и на его брата! — вырвалось у Тэхёна с такой злостью, что он сам испугался своей резкости, он тут же пожалел о ней, увидев, как парень вздрагивает.— Кто он тебе вообще? — он сглотнул, пытаясь загнать обратно это ядовитое шипение. Произнести слово «бойфренд» он бы не смог, даже под пыткой.             — Никто! Хосок нас познакомил! — Чонгук говорил быстро, захлёбываясь. — Но дело не в нём! Мама… у мамы будут проблемы! Из-за того что я был здесь… она не знала… она не переживёт этого! Социальные службы… полиция… её будут спрашивать… её давление… прошу, Тэхён-ши, пожалуйста… не надо полиции. Можно мы… просто уйдём отсюда? Просто уйдём…можно мне уйти?..             Он смотрел на мужчину умоляюще, и в его глазах был не просто страх — был почти ужас перед последствиями, которые обрушатся не на него, а на самого близкого человека. И как бы ни было противно Тэхёну это признавать, как бы ни хотелось немедленно найти того ублюдка и стереть его в порошок, парень был прав.             Тэхён закрыл глаза на секунду, представляя Союн. Её уставшее, всегда немного озабоченное лицо. Её тихую жизнь, выстроенную вокруг сына и работы. Внезапный визит полиции, вопросы о том, где был её несовершеннолетний ребёнок ночью, обвинения в недосмотре… Да, для неё, с её здоровьем и положением, это могло стать настоящей катастрофой. Социальные службы, проверки, осуждение. Его собственная ярость, его чувство справедливости разбивались о простую, жестокую реальность: защищая Чонгука от одного насилия, он мог обрушить на него другое — бюрократическое, моральное, возможно, даже более разрушительное для их хрупкого мира.             — Ну, всё, успокойся, Чонгук-и, — выдохнул он мягче, и в этих словах была горечь поражения. — Да, конечно, не надо полиции, мы сейчас же уйдём. Не плачь, я увезу тебя домой… сейчас! — он подчеркнул последнее слово, оставляя пространство для манёвра в будущем. — Но ты должен мне всё подробно рассказать позже, когда успокоишься, чтобы я… чтобы я знал!             Чонгук кивнул, снова уткнувшись лицом в его плечо, словно ища подтверждения своим словам в его близости. Доверие, которое он ему оказывал сейчас, было абсолютным. И Тэхён чувствовал тяжесть этого доверия и ответственность всем своим существом.             — Спасибо, — прошептал он, и это было так тихо, что едва можно было расслышать сквозь гул в стенах. — Спасибо, Тэхён-ши.             Мужчина поднялся первым, его мышцы ныли от напряжения и неудобной позы. Он не отпускал Чонгука, держа его одной рукой за плечо, другой — под локоть, помогая встать. Парень встал на дрожащих, ватных ногах, и Тэхён снова притянул его к себе, будто боясь, что без этой физической связи парень растворится в воздухе, как мираж, он не отпускал его ни на секунду.             Он крепко обнимал его за плечи, запахнув куртку, практически поддерживая на ходу, и повёл к выходу из этого проклятого места, оставив позади смятую рубашку. Его движения были нарочито спокойными. Он прижимал его к себе, опустив голову так, что его щека касалась виска парня, — жест, который со стороны мог сойти за интимную близость двух влюблённых, уставших от шума вечеринки. Так они прошли по краю зала, сквозь табачный дым и обрывочные взгляды, не вызывая никаких подозрений. Тело мужчины, более широкое и сильное, стало живым щитом, закрывающим Чонгука от остального мира.             Когда они наконец выбрались на улицу, Чонгук вздрогнул от потока холодного майского ночного воздуха. Он сделал глубокий, судорожный вдох, словно впервые за много часов вспомнил, как дышится полной грудью. Воздух был влажным, пахнущим далёким дождём и свободой. Тэхён бережно довёл его до машины, усадил на пассажирское сиденье, пристегнул ремнём безопасности как ребёнка, и обойдя машину сел за руль.             Двигатель завёлся с тихим урчанием. Только когда машина тронулась, плавно нырнув в поток редких ночных огней, Чонгук начал по-настоящему оттаивать. Дрожь в его теле не прекращалась, но она стала глубже, тише, превратилась из вибрации страха в озноб шока и усталости. Он сидел, укутанный в чужую, слишком большую куртку, воротник которой поднимался до самых мочек ушей, и смотрел в тёмное боковое окно, где отражалось его собственное размытое, искажённое лицо и мелькающие огни фонарей. Иногда его взгляд опускался вниз, на свои руки, судорожно сжимающие край куртки, он молчал.             По мере того как облегчение, эйфория от того, что он нашёл Чонгука отступали, внутри у Тэхёна начинал разгораться новый пожар. То, что он заглушал действием, теперь вырывалось наружу. Злость, она была слепой и огромной: на неизвестного насильника, чей образ он яростно дорисовывал в воображении; на Хосока, подсунувшего парню эту авантюру; на Сухо, бросившего его одного; на весь этот проклятый клуб с его липкой атмосферой. Беспокойство, грызущее и рациональное: а что, если случилось что-то ещё более ужасное? А вдруг остались травмы, которые не видны? Что если Чонгук что-то скрыл, из страха или стыда?             И сквозь этот коктейль не самых приятных чувств, проступало другое — едкое, жгучее, не имеющее права на существование, но оттого ещё более настойчивое. Ревность. Дикая, иррациональная ревность к неизвестному мужчине, который осмелился прикоснуться. К Сухо, с которым он пошёл в это место. К самому факту, что Чонгук, этот симпатичный, застенчивый паренёк, оказался там, где его видели другие, где на него смотрели, где он танцевал. Тэхён с отвращением пытался давить это чувство, но оно прорывалось в каждом новом вопросе, который вертелся в его голове, готовый сорваться с языка: «А зачем он туда пошёл? Кого хотел найти?».             Эти вопросы клокотали в нём, требуя выхода. Невозможно было терпеть дальше. Ему нужно было выплеснуть куда-то всю эту адреналиновую ярость, весь леденящий шок, пережитый за то время, пока он метался в поисках, весь ужас от того, что могло случиться. Его инстинкты кричали: защитить, оградить, наказать. И поскольку наказать настоящего виновника было пока невозможно, вся эта буря эмоций невольно обращалась на единственную доступную цель — на того, кто сидел рядом, беззащитный и виноватый уже тем, что заставил его так бояться.                          Глубоко внутри Тэхён понимал — Чонгук жертва обстоятельств. Но ужас, только что пережитый, был сильнее логики. Он толкал его вылить весь этот яд именно на него, объяснить, втолковать, напугать так, чтобы это никогда-никогда не повторилось. Потому что если такое случится снова… мысль о том, что в следующий раз он может не найти его живым, была невыносимой.             Он подъехал к знакомому дому, к подъезду, где жила Союн с сыном. Заглушил двигатель и включил свет в салоне. Жёсткий свет заполнил пространство, вырвав их из укрытия ночной темноты. Тишина стала вдруг оглушительной, давящей. Тэхён повернулся на сиденье, всем корпусом. Его лицо в этом свете казалось вырезанным из камня — резкие тени под скулами, плотно сжатые губы, глубокие складки у рта.             — Чонгук-и, — его голос прозвучал низко, без эмоций, но в нём была стальная напряжённость. — Посмотри на меня.             Чонгук медленно, с неохотой, как бы преодолевая огромное сопротивление, поднял голову и их взгляды встретились. И Тэхён смог, наконец, в полной мере рассмотреть то, что раньше видел лишь обрывками в полутьме подсобки. Всклокоченные, спутанные волосы, глаза  опухшие, красные от слёз, с подтёками размазанной чёрной подводки, превратившимися в грязные тени под ресницами. Распухшая, с болезненной краснотой губа, в углу которой запеклась тёмно-бордовая корочка крови. И на левой щеке начинающий проступать синяк, тёмное, зловещее пятно на фоне мертвенной бледности.             Смотреть на это было невыносимо больно и унизительно за него. И из этой боли, как ядовитый цветок, проросла новая, свежая волна ярости — на того, кто посмел оставить такие следы на этом лице.             — Объясни мне, пожалуйста, Чонгук,— начал Тэхён, тщательно выговаривая слова, стараясь сохранить ровный тон, но в самом его звучании уже чувствовалось глухое напряжение. — Что ты делал в таком месте? В гей-клубе? — Он сделал микроскопическую паузу, прежде чем выговорить следующее, и слово вышло с лёгким, неконтролируемым шипением. — С макияжем? В этой… — его взгляд скользнул по расстёгнутому вороту куртки, мелькнувшей рваной ткани внутри, — одежде?             Вопрос висел в воздухе, в нём чувствовалась, обида, недоумение человека, который обнаружил, что его представление о ком-то рассыпалось в прах. Он ждал ответа, и в его взгляде горело всё: и страх, и злость, и та самая невыносимая ревность, которую он отказывался признать. Чонгук съёжился, будто от удара. На его измученном лице промелькнула тень страха, но не перед физической угрозой, а перед осуждением, перед потерей единственного человека, чьё мнение для него сейчас что-то значило, но врать ему он не мог, не смел.             — Я пошёл… встретить… то есть, познакомиться… — он начал сбивчиво, глотая воздух. — Мне нужно было… понять…             — Что понять, Чонгук? — перебил Тэхён, его терпение начало давать трещину. — И почему ты оказался там один? Один, в таком состоянии!             — Я был не один! — вырвалось у Чонгука, как оправдание. — Мы были с Сухо! Он просто… ушёл позвонить…             — Сухо? — Тэхён повторил это имя, и оно прозвучало как обвинение. — Он твой… парень? Почему он оставил тебя одного, если вы были вместе?             — Нет! — ответ прозвучал резко, почти испуганно, и в этом отрицании была такая сила, что Тэхён на миг оторопел. Чонгук даже слегка отпрянул к дверце. Мысль о том, что Тэхён может подумать о нём и Сухо так, была невыносима. — Нет, мы познакомились только сегодня! Он… он друг Хосока. Мы должны были пойти втроём, но Хосок не смог…             Чонгук взмахнул руками, пытаясь жестом что-то объяснить или отгородиться, и полы широкой куртки распахнулись. Свет салона упал на его шею, на участок кожи между ключицей и линией челюсти. И Тэхён увидел то, что никогда бы не хотел. На бледной, почти прозрачной коже, на шее, чуть выше ключицы, красовался ужасный, отвратительный след. Багровый, с уже проступающей синевой синяк, а в его центре — чёткий, жуткий отпечаток человеческих зубов, метка собственности, насилия, унижения.             Воздух вырвался из лёгких Тэхёна с резким, шипящим звуком, как будто его самого ударили под дых. Ему буквально захотелось завыть, разбить что-нибудь, вломиться обратно в тот клуб и размазать по стенам того, кто осмелился оставить такой след на этом хрупком теле, коснуться его. Его рука непроизвольно дёрнулась, пальцы сжались в кулак. Взгляд, остекленевший от шока, прилип к этому месту. Чонгук, почувствовав его пристальное внимание, словно ощутил прикосновение к ране. Он вздрогнул и поспешно, почти судорожно, потянул куртку вверх, пытаясь скрыть улику, зарыться в её ткань с головой.             Но Тэхён уже не мог отвести глаз, он наклонился через разделяющее их пространство, его рука, прежде чем он успел осознать движение, потянулась вперёд. Пальцы коснулись кожи рядом с синяком, не на самой ране, а чуть ниже, на неповреждённом участке шеи. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Чонгук снова дёрнулся, как от ожога.             — Что это? — голос Тэхёна был чужим, хриплым сквозь стиснутые зубы. — Чонгук, это… эта мразь сделала? — он не мог назвать это «укусом», это было клеймо. — Это он?             Чонгук, не в силах выдержать его взгляд, кивнул, уткнувшись подбородком в грудь. Слёзы, крупные и горячие, снова закапали на его колени, оставляя тёмные пятна на ткани джинс. И в этот момент что-то в Тэхёне оборвалось. Тот предохранитель, который сдерживал бурю страха и ярости, перегорел.             — Чонгук! — его голос громыхнул в тесном салоне, заставив парня вздрогнуть. — Чем вообще ты думал, отправляясь в такое место?! Не думаю, что головой! Ты хоть немного понимаешь? Можешь себе представить, что с тобой могло случиться?!             Но парень молчал, сжавшись в комок, его плечи поднялись к ушам в защитном жесте. Он обхватил себя руками, будто пытаясь стать меньше.             — Не понимаешь?! — Тэхён не сбавлял накала, его речь была жёсткой, лишённой всякой нежности и осторожности. — Так я тебе расскажу! Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что ты смог убежать! А ведь могло и не повезти! Как ты думаешь, что он хотел с тобой сделать? Поцеловать? Поиграть? Или может напугать? Этот ублюдок, этот педофил или любой другой, такой как он… Он бы просто затащил тебя в машину, запер и увёз туда, где тебя бы никто не нашёл! В какой-нибудь грязный, вонючий притон! И никто бы тебе не помог, никто бы не услышал твоих криков! Никто! Ты это понимаешь?! — он ударил ладонью по рулю, отчего машина слегка качнулась. — Их могло быть несколько и даже много! Хочешь знать, что бы они с тобой сделали?! Не хочешь?!             Чонгук замотал головой, рыдая уже почти беззвучно, его тело сотрясали спазмы. Но мужчина уже не мог остановиться. Его собственная боль, его леденящий душу ужас от представленных картин рвались наружу, облекаясь в самые жестокие, самые беспощадные слова.             — Ты что думаешь, Чонгук, что насилуют только девушек и женщин?! Нет! — он почти кричал, его лицо исказила гримаса отвращения и гнева. — Такие красивые мальчики, как ты — желанная добыча для подобных ублюдков! Для них ты не человек, ты просто тело, вещь, которой можно пользоваться, ломать! Он бы связал тебя или избил, чтобы ты не сопротивлялся, мог бы сломать что-нибудь, а потом трахал пока сам бы не устал! Один или с такими же как он мразями! Снова и снова, мучили и издевались над тобой до тех пор, пока ты бы сам не захотел умереть от адской боли, захлёбываясь кровью и унижением!             — Не надо, хён… я не хочу… — вырвался у Чонгука сдавленный, полный мольбы стон. Он зажмурился, будто пытаясь отгородиться от этих слов.             — Не хочешь этого слушать?! — Тэхён почти кричал теперь, его трясло от нахлынувших эмоций. Он видел перед собой не плачущего подростка, а страшные образы, порождённые его воображением. — Нет уж, ты должен меня услышать! Ведь ты считаешь себя взрослым и самостоятельным, чтобы ходить в такие места, не думая о последствиях! О том, что тебя просто замучили бы до смерти, а потом выкинули твоё мёртвое тело в какой-нибудь парк, или лес, или просто на обочину! И поехали бы дальше, забыв о тебе через полчаса. Или скинули в реку Хан! И никто бы тебя не нашёл! Никогда! Ты это понимаешь?! Ты о матери подумал?! Она бы даже не смогла тебя похоронить! Ты о близких подумал?! — он едва не выкрикнул: «Ты обо мне подумал?!», но в последний момент судорожно сглотнул ком в горле, осознав невозможность, запретность этих слов. Его самого начало трясти мелкой, нервной дрожью как в лихорадке.             — Тэ…хён, пожалуйста… я понял… — Чонгук рыдал уже открыто, его слова тонули в хрипах и всхлипах.             — Что?! Что ты понял?! — Тэхён продолжал, но в его голосе уже появилась хриплая усталость, надлом. — Что у тебя есть близкие люди, которым ты дорог и которые не переживут, если с тобой что-то случится?! Это ты понимаешь?! Я… — его голос на миг дрогнул, выдав ту самую, запрятанную глубоко тревогу, — я чуть Богу душу не отдал сегодня, пока искал тебя! Я чего только не представил! Я так испугался! Ты же не маленький, Чонгук! Нужно быть ответственнее!             Молодой человек уже не мог отвечать. Он просто плакал отчаянно, его лицо было искажено гримасой горя и стыда, слёзы текли ручьями. Он был сломлен — не только пережитым насилием, но и этой жёсткой, беспощадной правдой, которую обрушил на него Тэхён.             И Тэхён, наконец выплеснув всю накопившуюся ярость и боль, вдруг замер. Собственный голос, только что звучавший так беспощадно, отдался в его ушах неприятным, чужим эхом. Он смотрел на это исходящее рыданиями существо, съёжившееся на пассажирском сиденье в его слишком большой куртке, и внутри у него всё похолодело. Он достиг цели — напугал, вложил понимание всей глубины риска, ведь это было необходимо. Но вид этого абсолютного, детского страдания, который он сам и вызвал, ударил его с силой. Он перегнул, и он знал, что перешёл грань. И теперь, когда адреналин начал отступать, его захлёстывало чувство вины и беспомощности. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел, как по его вине плачет мальчик, которого только что спас, и не знал, что теперь делать.             В этот момент, глядя на опухшее, испачканное слезами и размазанной подводкой лицо, на беззащитно приоткрытые, дрожащие губы, Тэхён почувствовал не жалость или отцовский позыв защитить, а что-то другое, чему не мог дать определения. Острое желание не просто утешить, а стереть следы всех чужих прикосновений, укрыть собой от всего, коснуться губами этого синяка на щеке, провести пальцами по спутанным волосам, убаюкать, успокоить в объятиях…             Не раздумывая, почему он это всё чувствует, не давая себе времени на сомнения, он быстро отодвинул своё кресло и резко притянул Чонгука к себе, перетаскивая его на свои колени через центральный тоннель, усаживая между своих разведённых ног. Парень не сопротивлялся, он был как тряпичная кукла, податливый от шока и истощения.             Тэхён прижал его к себе что было сил, обхватив руками так крепко, что, казалось, слышал, как хрустят его кости. Он прижал голову Чонгука к своей груди, где сердце билось тяжёлой, глухой дробью, и закрыл глаза, чувствуя, как в его горло подкатывает тугой, горячий ком. Он сам был на грани того, чтобы разрыдаться от спасения, от ярости, от этого невыносимого щемящего чувства, которое заполнило его целиком.             Эти объятия казались ему одновременно и до ужаса странными, и самыми необходимыми, и правильными. Не отцовскими, не братскими, они были слишком тесными, слишком интимными, слишком… Казалось, он мог просидеть так вечно, в тишине нарушаемой только прерывистым дыханием и громкими всхлипами, чувствуя, как дрожь в тонком теле понемногу утихает, превращаясь в редкие судороги, как слёзы промокают насквозь тонкую ткань его футболки, оставляя на коже горячее, влажное пятно. Он чувствовал, как щека Чонгука прилипла к его груди, как пальцы парня вцепились в его бок.             Тэхён и не мог понять, да и не хотел разбираться, почему так щемит в груди, почему так щиплет глаза и хочется быть нежным, успокоить этого парня в своих руках, быть ему щитом, быть… всем? Что это вообще за чувства? Он шептал ему успокаивающие слова и тихонько гладил по спине и бокам, его ладонь выписывала широкие, медленные круги, пытаясь унять дрожь, которая шла из самой глубины. Он подумает об этом всём потом, а пока нужно и важно только это.             Они сидели так довольно долго, пока Чонгук не завозился, всхлипывая, и не стал подниматься, пряча взгляд, красный и опухший, метнулся в сторону, полный внезапной неловкости. Тэхён понял, ведь он сам ощутил странность позы, чрезмерность этого контакта. Он осторожно помог Чонгуку пересесть обратно на пассажирское сиденье и заговорил гораздо мягче.             — Прости меня, Чонгук-и. Я был… грубым, так нужно было. Пойми, я… — он сглотнул, — я просто очень испугался… извини, ведь главное, что ты цел.             Чонгук, утирая лицо рукавом куртки, кивнул, не глядя на него.             — Я понимаю… Я не обижаюсь. Спасибо, хён, что… забрал меня.             — Да о чём ты? — мужчина махнул рукой, и жест получился неестественно широким. — Я всегда помогу тебе, мы же… — он запнулся, будто слово застряло в горле, — друзья с тобой.             Слово «друзья» прозвучало плоско, неубедительно, как заученная фраза из плохой пьесы. Оно не покрывало и сотой доли того, что бушевало у него внутри всего несколько минут назад.             — Да? — Чонгук вскинул голову, его глаза встретились с взглядом Тэхёна, он попытался улыбнуться — жалкая, кривая попытка, больше похожая на новую гримасу боли. В его глазах, красных от плача, вспыхнул крошечный, неуверенный огонёк надежды.             — Конечно, — быстро, почти торопливо сказал Тэхён, отводя взгляд к рулю. — А теперь иди домой, отдохни, выспись.             — Хорошо, — безропотно согласился Чонгук и начал снимать с себя куртку.             — Нет, нет, оставь себе, — Тэхён остановил его жестом, и настойчиво потянул полы куртки обратно, укутывая его. — Не пойдёшь же ты наверх в рваной футболке. Что матери скажешь?             — Она… скорее всего, спит. А утром я уйду рано на работу, она не увидит…— Чонгук сказал это просто, но в этой простоте читалась привычка скрывать, не тревожить, нести свой груз молча.             — Тебе точно надо на работу? — в голосе мужчины снова прозвучала тревога. — Может, пропустишь? Тебе нужно отойти…             — Нет, хён, я не могу, я обещал. Ничего, я привыкший…             Тэхён смотрел на него, на это бледное, решительное лицо, и чувствовал, как бесполезно спорить.             — Ну ладно, смотри сам, иди. И когда придёшь, напиши мне, что всё хорошо, договорились?             — Но, хён, у меня телефон отключился…             — Вот поставь на зарядку и как включится — сразу напиши, я буду ждать. — он сделал свою интонацию твёрже, почти приказной. — И не спорь со мной, беги давай!             Прежде чем Чонгук успел что-то ответить, Тэхён протянул руку. Его пальцы, тёплые и уверенные, отодвинули непослушную чёлку со лба парня. Он на мгновение задержал ладонь на его голове, погладил волосы — короткий, осторожный, почти отеческий жест, в котором всё ещё тлели остатки той нежности. — Беги.             Чонгук кивнул, взялся за ручку двери, но вдруг обернулся. Его лицо в тусклом свете салона было серьёзным, почти взрослым.             — Хён, а можно тебя попросить…             — О чём? То есть, да, конечно, можно, — Тэхён тут же повернулся к нему.             — Не говори, пожалуйста, Нари о том, что было сегодня. Я не хочу… — голос затих, в нём снова послышался страх перед позором, перед жалостью, перед крушением того немногого, что у него было.             — Не переживай, Чонгук-и, — Тэхён покачал головой, и в его глазах мелькнуло понимание. — Я бы и сам не стал. Мог бы и не просить об этом, но вот к сожалению… она может узнать от Хосока, он же узнает...             — Нет, я не буду ему говорить. Не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым, — быстро сказал Чонгук. — Я просто скажу, что заблудился, запаниковал… уж лучше я буду выглядеть глупо.             Тэхён смотрел на него, и его лицо постепенно становилось строже, твёрже.             — Ну, это, конечно, дело твоё. Я понимаю, что вы друзья, но по-моему… он и должен чувствовать себя виноватым.             — Нет, хён, почему? Он не виноват…— Чонгук даже слегка приподнялся на сиденье, защищая друга.             — А, по-моему, очень даже виноват, — мужчина перебил его, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки, он склонился немного ближе. — Дай я угадаю, в чьей светлой голове родилась эта блестящая идея о походе в гей-клуб!             Молодой человек замолчал, потупив взгляд, его пальцы нервно теребили молнию на куртке. Молчание было красноречивее любого признания.             — Молчишь, — констатировал Тэхён. — А кто познакомил тебя с этим… Сухо? — он буквально выплюнул это имя, будто оно было отравлено, вкладывая в два слога всю свою неприязнь и злость. — Который должен был присматривать за тобой, а вместо этого напоил, и вообще, облажался по полной. Свинтил куда-то и подверг тебя такой опасности, и даже не возражай. Опять Хосок, и я считаю, что он во многом виноват.             — Но я не ребёнок… чтобы за мной присматривать, — насупился Чонгук, в его голосе прозвучало уязвлённое упрямство.             — Нет, конечно, ты не ребёнок, — Тэхён откинулся на спинку кресла, его взгляд стал отстранённым, будто он разглядывал какую-то внутреннюю картину. — Но ты и не взрослый. И тебя нужно оберегать, направлять, помогать, подсказывать. Должен быть кто-то рядом, кто будет заботиться о тебе…— он запнулся, внезапно осознав, куда его самого завели эти слова.             Фраза словно повисла, тяжёлая и неловкая, оборвалась, не найдя завершения. «Кто-то рядом». Эти слова звенели в тишине салона, указывая на пустоту, которую они оба ощущали, но ни один не решался назвать. Он не сказал ничего и сказал слишком много. «Кто? прозвучал немой вопрос в его голове. — Я?»             — Я просто… переживаю, — наконец выдавил Тэхён, сломав неловкое молчание. Его взгляд, тёплый и усталый, скользнул по чужому лицу. — И хочу, чтобы ты был в порядке, вот и всё.             Чонгук, не найдя что ответить, лишь кивнул. Он не мог поднять глаз, чувствуя, как к щекам снова накатывает жар от стыда и странного облегчения. Потом, не в силах больше выдержать плотность этого молчания, он открыл дверь. Холодный воздух ринулся внутрь, отрезвляя.             — Спасибо, — прошептал уже в сторону ночной улицы, не оборачиваясь, словно боясь, что если посмотрит сейчас в эти глаза, то уже не сможет уйти. — За всё.             Он вылез из машины и, закутанный в чужую куртку, медленно пошёл к подъезду, обернувшись на пороге. Тэхён сидел неподвижно, его лицо было скрыто тенью, но Чонгук чувствовал на себе его пристальный, неотрывный взгляд. Он ждал, пока тот не скроется за дверью, пока свет в подъезде не сменится, указывая на движение лифта.             Только тогда мужчина выдохнул, запустил двигатель. Но прежде чем тронуться, достал телефон. Набрал короткое, сухое сообщение Хосоку, без эмоций, без подробностей, просто констатация факта, которая должна была поставить точку в этой истории для всех, кроме него самого: «Чонгук дома. Всё в порядке». Он отправил и откинул телефон на соседнее сиденье. Машина тронулась, увозя его прочь от этого дома, в ночь, которая теперь казалась бесконечно длинной и одинокой, несмотря на то, что спальня в его собственной квартире была не пуста.             Он не хотел ни с кем говорить, никого видеть. Ему нужно было просто ехать в этой тишине, с чужим запахом, оставшимся в салоне, и пытаться не думать о том, что только что произошло. О том, что он чувствовал, о том, что слово  «друзья» теперь звучало как самая откровенная ложь.             Дорога домой была туннелем из мигающих огней и давящей тишины. Тэхён цеплялся за руль, пытаясь физическим усилием приглушить мысли в голове. Он сознательно гнал от себя вопросы, вытеснял образы, заставлял мозг концентрироваться на дорожных знаках, на показаниях спидометра. Механические действия: поворот, перестроение, парковка. Он чувствовал себя пустым сосудом, в котором плескались остатки адреналина и какая-то неопознанная тяжесть странных чувств.             Когда он уже поднимался на лифте в свою квартиру, телефон тихо завибрировал в кармане штанов. Он вынул его, и на экране, поверх уведомления о разряженной батарее, всплыло сообщение в мессенджере от Чонгука. Тэхён стоял посреди зеркальной кабины лифта, упёршись взглядом в светящиеся буквы.             Коротко и просто: «У меня всё хорошо, хён, я нормально себя чувствую и ложусь спать. Спасибо тебе, что спас меня, спокойной ночи и сладких снов» И этот милый и немного наивный смайлик зайчика, подмигивающий одним глазом.             Что-то в груди Тэхёна дрогнуло, стало спокойно и тепло, неосознанная улыбка коснулась губ. Он почему-то с предельной ясностью представил себе картинку: Чонгук лежит в своей узкой кровати, укрывшись до подбородка одеялом, свет экрана выхватывает его сосредоточенное лицо с чуть сдвинутыми бровями и закушенной от старания губой. Он всегда так делал, когда что-то обдумывал или писал что-то важное. Почему Тэхён это помнит? Откуда в его памяти хранятся такие незначительные, личные детали?             Он набрал ответ, пальцы двигались быстро, будто боясь, что порыв исчезнет: «И тебе сладких снов, зайчонок» и решив быть на той же волне, добавил смайлик с медвежонком и отправил. Сообщение тут же пометилось как «прочитано», словно его ждали, ну конечно, Чонгук ждал, и это было приятно.             Тэхён, стараясь не шуметь, вошёл в квартиру, которая встретила его безмятежной тишиной сна. Он прошёл мимо приоткрытой двери спальни — из неё доносилось ровное, глубокое дыхание Харин, она спала, даже не заметив его отсутствия. Он пошёл в гостевую ванную, принял душ, смывая с кожи запах клуба, пыли, чужих духов и слёз, и лёг в кровать в гостевой, уставившись в потолок.             Мысли, которые он отгонял в машине, теперь набросились на него в тишине, разрывая на части. Он раз за разом прокручивал кадры, как на зацикленном видео. Гулкий зал, сливающиеся тела, осознание, что это за место. Узкий коридор, рваная рубашка на полу. И наконец — та картина, от которой сжималось всё внутри, даже сейчас: маленькая, скрючившаяся фигурка в углу, воплощение абсолютной беззащитности и сломленности, искажённое страхом лицо в свете из коридора, и своё собственное сердце, сжавшееся тогда в такой тугой, болезненный клубок, что, казалось, лопнут сосуды. Но теперь, в безопасности, этот клубок не распутывался. Он лишь обрастал новыми, колючими нитями понимания. Его разум, наконец, получил возможность разобрать произошедшее по полочкам, как делал всегда. И картина вырисовывалась неудобная, трещащая по швам его привычного мира.             Во-первых, Чонгук. Его признание было немым, но однозначным. Он пошёл в гей-клуб, нарядился, сделал макияж, он хотел познакомиться. Фактически, он сказал Тэхёну, кто он. И что в этот момент почувствовал Тэхён? Ни отвращения, ни отторжения, ни осуждения, ничего подобного. Он воспринял это… спокойно, более того, с какой-то странной, внутренней готовностью, будто получил ответ на вопрос, который сам себе боялся задать. В этом не было проблемы, его не шокировала суть. Его взбесил контекст, опасность, глупость поведения. Но не сама природа чувств Чонгука. Это осознание было первым звеном в новой, пугающей немного реальности.             Во-вторых, ревность. Да, Тэхён нашёл в себе силы признать, что это именно ревность. Откуда эта ревность? Она заполнила его едким, горьким дымом при мысли о Сухо. Когда он представил Чонгука танцующим, улыбающимся кому-то другому: «Он был там с другим парнем и был другим для него». Вот что резануло по живому. Не то, что Чонгук искал себе подобных, а то, что он был прекрасен… для кого-то другого. Для какого-то незнакомого Сухо, для толпы в клубе, для того ублюдка, который оставил на нём свой след. И это «для других» резало Тэхёна, как нож.             И тогда, в полной тишине гостевой спальни, он вдруг ясно понял главное. Тяга, которую он почувствовал в машине. Желание не просто утешить, а присвоить, укрыть, стереть всё чужое и заменить своим. Объятия, которые вышли за все границы приличий, дружбы, простой человеческой жалости. То, как он держал его на коленях, как впитывал его запах, как его руки жаждали касаться не для успокоения, а… иначе. Эта щемящая нежность, смешанная с чем-то запретным. Это не было братским чувством, дружеской заботой. Это было влечением. Чистым, простым, ужасающим в своей ясности влечением мужчины к… парню. Его тянет к Чонгуку.             Осознание ударило, как ток, он резко сел на кровати, как будто пытаясь убежать от собственных мыслей. Нет. Этого не может быть, просто не может, он не такой. Это невозможно, неправильно, извращённо. Он отрицал это с жестокостью, с которой врачи ломают неправильно сросшуюся кость, чтобы поставить её на место.             Он начал лихорадочно искать оправдания, отступные пути. Шок. Да, конечно! Он был в состоянии дикого стресса. Страх за жизнь другого человека, адреналин, потом облегчение — всё это смешалось в коктейль, который можно принять за что угодно. Естественная реакция организма на спасение, на выброс окситоцина, привязанность спасителя к спасённому. Всё что угодно, только не… это.             Он не может это допустить, не может позволить себе увидеть правду. Правда — это то, что ему небезразличен этот мальчишка. Не может даже в тишине собственного разума назвать это своим именем. Потому что если это правда, то рушится всё. Всё, что он так тщательно выстраивал: его жизнь, брак с Харин, его представление о себе как о нормальном, правильном мужчине, хорошем муже и будущем отце.             И Чонгук… Чонгук же ребёнок. Нет, не ребёнок конечно, но… гораздо младше и он парень. Это было последним, самым прочным бастионом. Он парень. Это выносилось за скобки всех возможных объяснений, как абсолютный, незыблемый закон. Нарушать его — означало перестать быть собой.             Тэхён сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони. Боль была ясной, конкретной, она возвращала в реальность. Он снова и снова давал себе обещание, клятву, высекая её в сознании: «Такого больше никогда не будет». Это был небольшой сбой, просто шок, адреналин, эйфория, он запутался в экстремальных обстоятельствах. Всё это должно остаться в этой ночи, вместе со страхом и грязью.             Он ляжет, закроет глаза, а утром проснётся в своей нормальной жизни. Он будет заботиться о Харин, будет строить планы на будущее, готовиться к появлению малыша, о котором так долго мечтал, он будет отцом, будет работать. У него есть обязанности, статус, будущее. А Чонгук… Чонгук останется милым, немного странным другом его сестры, к которому он, взрослый и ответственный мужчина, будет испытывать лишь снисходительную, покровительственную симпатию, не больше.             Он повторил это про себя несколько раз, убеждая. Но глубоко внутри, под слоями отрицания и рационализаций, зияла трещина. И сквозь неё сочилось осознание, от которого не было спасения: ему не безразличен этот парень. И то, что он почувствовал в машине, было самой опасной и самой настоящей правдой за весь этот страшный вечер. Правдой, которую он был готов закопать живой, лишь бы не смотреть ей в лицо.

****

            Возвращение Чонгука домой было похоже на проникновение вора в жилище. Он крался по тёмному коридору, прислушиваясь к тиканью часов и ровному, тяжёлому дыханию матери из-за двери её комнаты. Каждый скрип половицы под ногой отдавался в его висках оглушительным грохотом. Он молился безмолвно, обращаясь ко всем святым, о которых хоть что-то слышал, — лишь бы дверь не открылась, лишь бы она не увидела его сейчас: в чужой куртке, с лицом, на котором застыли следы боевой раскраски и чужого насилия. Он просочился в свою комнату, щёлкнул замком и, прислонившись спиной к дереву, медленно сполз на пол, как будто кости вдруг отказались его держать.             Он сидел в темноте, прислушиваясь шуму улицы и собственному неровному дыханию. Не мог поверить. Весь этот день — этот водоворот надежд, страха, унижения и… чуда — был настолько плотным, настолько чужеродным по отношению к его обычному существованию, что казался вырезанным из другой реальности и грубо вставленным в его жизнь. Он стянул с себя куртку Тэхёна и прижал к лицу, зарывшись носом в ткань подкладки у ворота. Ткань пахла дорогим, едва уловимым одеколоном с приятными нотками, и чистым мужским запахом самого Тэхёна. Это было единственным материальным доказательством, что всё это не было галлюцинацией, порождённой отчаянием, что и кошмар, и чудо не приснились ему.             Чонгук медленно разделся, с отвращением скидывая порванную футболку и облегающие джинсы, ставшие теперь символом глупости и беспечности его поступка. Он не мог пойти в душ — шум воды наверняка разбудил бы маму, и тогда пришлось бы объяснять свои ссадины и синяки. Вместо этого он потянулся к пачке влажных салфеток на тумбочке. В темноте, он тщательно вытер лицо, чувствуя, как прохладная ткань снимает с кожи остатки косметики, следы слёз и всю пыль этого ужасного вечера. Стало как будто даже немного легче дышать.Подключив, наконец, телефон к зарядке, он забрался под одеяло, натянув его с головой, создав тёмную, тёплую пещеру, но сон не шёл. Мысли метались, натыкаясь на острые углы воспоминаний.             Образ Сухо, ещё несколько часов назад казавшийся таким интересным, испарился без следа, не оставив ничего, кроме лёгкого осадка досады. Тот вежливый, симпатичный парень теперь казался просто частью декораций того странного, неудачного спектакля. Мысли о насильнике, о том мужчине с сиплым голосом и грубыми руками, он отчаянно гнал прочь. При одном намёке на эти воспоминания в горле вставал ком, а тело сковывал ледяной спазм. Нет, он не позволит этой твари занять место в его голове.             Вместо этого он с жадностью, с почти болезненной сосредоточенностью, вызвал в памяти другое:             Тэхён пришёл.             Тэхён нашёл его.             Тэхён обнимал его.             Он перебирал в памяти каждый мельчайший момент, как драгоценные камни. Грохот взламываемой двери, тусклый свет, выхвативший его из тьмы. И потом — руки, большие, тёплые, уверенные. Как они осторожно обнимали его, гладили, как одна ладонь прижала его голову к груди, а другая крепко обвила плечи, создав защиту. Он вспоминал ткань футболки Тэхёна под щекой, ритм его сердца — частый от волнения, мощный. Запах его кожи, чистый, мужской, абсолютно непохожий на удушающую вонь насильника. Он вспоминал, как Тэхён прижимался губами к его макушке, и его низкий, хриплый от напряжения шёпот, слова которого уже стёрлись, но осталась интонация — успокаивающая, нежная. Как чужие пальцы водили по его спине,  поглаживая, словно заново вычерчивая контуры тела, словно возвращая ему право на эти границы. Силу этих рук, которые могли быть такими нежными и в то же время казались способными сломать что угодно, любого, кто посмеет к нему прикоснуться.             От этих воспоминаний по коже бежали мурашки, а в груди расплывалось тёплое, щемящее чувство, такое острое, что было почти больно. Это был самый чистый, самый светлый момент в его жизни, окрашенный даже не в розовые, а в ослепительно-золотые тона. Это не могло быть правдой, так не бывает. В его самых смелых, самых постыдных фантазиях он не позволял себе такого.             Он разрешал себе утонуть в этом на несколько секунд, а потом яростно одёргивал, и как ледяной душ, накатывали сомнения. Почему? Почему Тэхён так себя вёл? Не просто как спасатель, а… иначе. Эти объятия в машине, когда он усадил его к себе на колени, прижал так, будто хотел вобрать в себя. Это было слишком… близко. Он запрещал себе думать о том, что в этих объятиях была какая-то иная, личная нота.             Разум, уже наученный горьким опытом, спешил с рациональными объяснениями. Эйфория спасения, шок, чувство ответственности за младшего, за друга сестры. Облегчение, что не случилось худшего, вырвавшееся наружу таким вот способом. Страх, который нашёл выход в потребности ощутить спасённого живым и невредимым в своих руках. Ничего больше. Всё что угодно, только не то, о чём тайно, безумно мечтало его сердце. Он приписывал это своей искажённой восприятием реальности, своей голодной до ласки душе, которая готова увидеть намёк в простой человеческой доброте. Надеяться было запрещено. Надеяться значило готовить себя к новому, ещё более сокрушительному падению.             «Не надейся, — сурово сказал он себе, кусая изнутри распухшую губу. — Не строй из этого далеко идущих выводов. Он просто хороший человек, он ведь тогда, уже помог тебе там у ворот, не дав замёрзнуть. У него есть жена, будет ребёнок. Он спас тебя, потому что он — Тэхён, и всё, он бы помог и любому другому, наверное».             Когда телефон, набрав минимальный заряд, наконец включился, Чонгук проигнорировал десяток пропущенных звонков от Тэхёна, Хосока, пару от Нари. Он зашёл в мессенджер, и его пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? Как выразить эту вселенную благодарности, облегчения и того странного трепета, не выдав всего, что крутиться внутри? Помявшись, стёр несколько набранных фраз, и наконец написал просто, по взрослому: «У меня всё хорошо, хён, я нормально себя чувствую и ложусь спать. Спасибо тебе, что спас меня, спокойной ночи и сладких снов». Потом, после секундного колебания, добавил то, что выдало его с головой — смайлик милого зайчонка и нажал «отправить».             Сердце остановилось, когда почти сразу загорелись галочки «прочитано». А потом… «Тэхён пишет…». Три точки пульсировали на экране, синхронно с бешеным стуком в его висках. ОН пишет… ему! Ответ пришёл быстро: «И тебе сладких снов, зайчонок» и смайлик с медвежонком.             «Зайчонок», конечно, это из-за смайлика, ничего личного, просто шутливый ответный жест взрослого – твердил его разум. Но это ласковое слово, вырвалось с экрана и упало прямо в душу, обжигая её нежностью. Это слово, даже написанное так, случайно, было подарком, на который он не рассчитывал, сокровищем. Чонгук прижал телефон к губам и прошептал в тишину комнаты, закутываясь в одеяло с головой: «Спокойной ночи, Тэ, люблю тебя». Слова, которые никогда не будут произнесены громко и никогда не дойдут до адресата. Затем он отложил телефон и провалился в тяжёлый сон, где не было ни кошмаров, ни снов — только чёрная, исцеляющая пустота.             Утром будильник вырвал Чонгука из небытия. В воскресенье мама обычно позволяла себе поспать чуть дольше, и он, крадучись, прошёл в ванную, радуясь этому обстоятельству. Под струями душа он скреб кожу, пытаясь смыть невидимую грязь вчерашнего вечера. Он тщательно выбирал одежду: водолазка с высоким горлом, скрывающим багровый след укуса на шее, и синяки от пальцев на запястье. В зеркале он с облегчением отметил, что припухлость на щеке спала, синяк стал более блёклым, его можно будет списать на бытовую неловкость. Он быстро перекусил и выскользнул из дома.             На работе сегодня был Юнги, как всегда молчаливый, но наблюдательный, чьи глаза, казалось, видели не поверхность, а сразу насквозь. Он бросил на парня свой обычный, тяжёлый, оценивающий взгляд, но ничего не сказал. Чонгук с головой ушёл в рутину — расстановку товаров, уборку, поиск просрочки. Механические движения успокаивали, вытесняли вчерашний день на периферию сознания.             Но на перерыве, когда они сидели в подсобке, Юнги, не отрываясь от своего сэндвича, вдруг спросил ровным, чуть хрипловатым голосом:             — Что у тебя случилось?             Чонгук вздрогнул, поперхнулся водой.             — Ничего особенного, хён, устал просто.             — Не ври, — Юнги отложил еду и повернулся к нему всем корпусом. Его взгляд был твёрдым и неумолимым. — У тебя синяк на щеке, губа разбита и руки прячешь, и ты двигаешься, как будто тебя били. И глаза… рассказывай давай.             Чонгук попытался отнекиваться, но под этим взглядом его защита рассыпалась. Юнги видел и как будто всё уже знал или чувствовал. И в нём не было осуждения, только сосредоточенность и умение слушать. Чонгук сдался его взгляду и всё рассказал. Про клуб, про Сухо, про того мужчину, про страх, про убежище в подсобке.             Когда Чонгук, захлёбываясь словами, рассказывал о том, как позвонил, «…И тогда я набрал Тэхёна…» — вырвалось у него, и он тут же умолк, будто произнёс что-то запретное.             Юнги, который до этого слушал, уставившись в одну точку на грязном полу подсобки, медленно поднял взгляд. Его глаза, обычно тусклые, стали острыми, как отточенное лезвие.             — Тэхён? — переспросил он, и в его голосе прозвучала странная, несвойственная ему напряжённость. — Ким Тэхён?             Чонгук замер, удивлённый не столько вопросом, сколько тоном, он кивнул.             — Да, брат Нари.             Юнги не моргая смотрел на него, его лицо было непроницаемой маской.             — А сколько ему? — спросил он вдруг, и вопрос прозвучал так отстранённо-деловито, будто он заполнял анкету.             Чонгук почувствовал лёгкий, необъяснимый укол тревоги. Зачем? Почему Юнги, который никогда не интересовался ничьими личными данными, спрашивает это сейчас?             — Двадцать… восемь, — неуверенно ответил он. — Кажется. А что?             Юнги секунду молчал. Казалось, он про себя повторил цифру, затем едва заметно покачал головой, словно отгоняя какую-то мысль, или, наоборот, ставя в своей внутренней схеме галочку.             — Да так, ничего, — отрезал он, и его голос снова стал плоским, будничным. — Просто имя знакомое показалось. — Он махнул рукой, резко обрывая эту нить. Его внимание вернулось к сути рассказа. — И что, этот… Тэхён, приехал?             Чонгук, всё ещё смущённый странным вопросом, поспешил вернуться к повествованию, к самой важной части — к спасению. Он продолжил рассказ, описывая, как Тэхён нашёл его, и увез домой. Он опустил только одно — свои чувства к спасителю, это было слишком личное, слишком священное, чтобы выносить на свет даже перед Юнги.             Юнги слушал, больше не перебивая. Его лицо оставалось каменным, но в глубине глаз что-то шевельнулось. Чонгуку казалось, он слышит тихий скрежет сжатых челюстей. Когда парень закончил, Юнги задал всего два вопроса.             — Название клуба?             — «Нексус».             Юнги кивнул коротко, словно поставил галочку.             — Имя того ублюдка ты знаешь? Как звали? Ну или как выглядел запомнил?             Чонгук, удивлённый, пробормотал:             — Джонгу. Сказал, что его зовут Джонгу. Высокий, крепкий, коротко стриженный, лет под сорок… А зачем тебе?             Юнги кивнул, один раз, резко и встал.             — Не бери в голову, — сказал он своим обычным, бесцветным тоном. — Иди работай.             И ушёл, оставив Чонгука в лёгком недоумении. Зачем ему эти детали? Но он не стал раздумывать, Юнги был странным.             Чонгук, естественно, не узнает. Ему просто не нужно знать, что спустя неделю некоего Со Джонгу, управляющего филиалом средней руки торговой фирмы, тридцати семи лет, найдут избитым, но живым на пустыре на самой окраине Сеула. Найдут с такими повреждениями, что врачи только разведут руками. С множественными сложными переломами, в том числе позвоночника, необратимым повреждением спинного мозга, и одной конкретной, символической травмой, навсегда лишившей его небольшой, но важной части тела и возможности причинять боль тем, кто моложе и слабее.             Дальнейшая судьба мужчины навечно останется тайной. Нападавших не найдут, следствие заглохнет, уткнувшись в отсутствие мотивов и свидетелей. А мистер Со проведёт остаток своей жалкой жизни, прикованный к инвалидному креслу, писая через трубочку, в полной зависимости от других, познав на себе беспомощность и унижение. И уж точно больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не сможет даже подумать о том, чтобы прикоснуться к кому-либо, причинив боль.             Чонгуку это знать было ни к чему. Для него эта история закончилась в ту ночь, в тёплой машине, в объятиях человека, чьё имя он шептал перед сном. Всё остальное было просто фоном, на котором его собственная, запретная драма продолжала разворачиваться.