Научи меня любить тебя

            Пока Тэхён пытался решить свои семейные проблемы и проваливался в алкогольное небытие, заглушая боль потери, Чонгук завершил учебный семестр. Последние недели мая прошли в напряжённом заучивании. Экзамены он сдал хорошо, даже отлично по некоторым предметам, но удовлетворения это не принесло. Оценки казались просто цифрами на бумаге, не имеющими отношения к тому, что на самом деле наполняло его жизнь, вернее, к той пустоте, что образовалась в ней с тех пор, как исчезли любые, даже самые призрачные, намёки на присутствие в ней Тэхёна.                    Два месяца каникул висели перед ним не радужным обещанием свободы и отдыха, а тяжёлой паузой. Хосок, его единственная отдушина и связь с нормальным миром, улетел с родителями в Европу на месяц, возможно, и на два. Их общение свелось к редким сообщениям с фотографиями достопримечательностей и смешными смайликами, которые лишь подчёркивали расстояние. Чонгук чувствовал себя брошенным на произвол судьбы и своих мыслей.             Уже в мае, он с упорством пытался найти ещё одну подработку на эти два месяца лета. Обошёл все кафе и магазины в своём районе, звонил по объявлениям. Но везде упирался в непреодолимые преграды: то не подходил возраст, требовали совершеннолетних, то график был ночным, а мама ни за что не позволила бы, то работа оказывалась на другом конце Сеула, и весь предполагаемый заработок уходил бы на оплату бесконечных поездок в метро. Мистер Ли в магазине, видя его рвение, только разводил руками: постоянную ставку в будни он дать не мог, ведь место было занято, предлагая лишь воскресную, которая и так уже была у него. Всё оставалось как было: воскресная смена, которая приносила хоть какие-то, но деньги, и шесть пустых, тянущихся дней в неделю. Это вынужденное безделье тяготило его, как непосильная ноша. Ему отчаянно хотелось помочь матери, взвалить на себя больше, почувствовать себя хоть сколько-нибудь полезным, значимым. Он чувствовал каждую потраченную впустую минуту как личную неудачу, как предательство по отношению к ней.             Нари, напротив, ловила каждый лучик этого внезапно свалившегося свободного времени каникул, который стал подарком судьбы. Она, конечно, не признавалась в этом вслух, даже сама себе формулировала всё иначе. После того неудачного, неловкого поцелуя и их молчаливого договора «остаться друзьями», она изо всех сил старалась загнать свои чувства в узкие, безопасные рамки. Но они не испарились, а лишь ушли вглубь, став почти постоянной ноющей тяжестью в груди.             Девушка училась обходиться с ней: прятала взгляд, слишком задержавшийся на его глазах, переключала мысли, когда они начинали крутиться вокруг него. Она убеждала себя, что ей достаточно его дружбы, его присутствия рядом, их общих шуток и тишины. Что нужно просто дать время, подождать, чтобы в памяти стёрся тот неловкий момент, и его взгляд, наконец, смог разглядеть в ней что-то ещё, когда-нибудь потом. Нари понимала, что первоначальная симпатия, лёгкое увлечение, переросло в нечто большее — в глубокую привязанность, которая временами ныла в груди, совсем недетской болью, которая пугала её своей серьёзностью. Но она научилась не вслушиваться в эту боль, заталкивать её в самый дальний угол сознания, заглушать весёлой болтовнёй, нарочитой бравадой и планами на будущее, в котором Чонгук фигурировал просто как «друг».             Июнь у неё был абсолютно свободен. Подруги разъехались: кто в летние языковые лагеря, кто с семьёй за границу. С матерью они планировали поездку на море в июле, для этого был выбран Пуса́н, с его шумными пляжами и оживлённой набережной, но до отпуска было ещё целых четыре недели. И Нари, с присущей ей прямотой, не терпящей возражений, объявила Чонгуку новость: теперь они будут проводить время вместе у неё дома. Смотреть фильмы, дорамы, играть в видеоигры, ну и, конечно, «понемногу начинать готовиться к выпускным экзаменам». Учиться не хотелось совершенно, но она знала: ответственный Чонгук, услышав про учёбу, воспримет это как полезное времяпрепровождение и согласится.             И он согласился, но уже в первые дни июня, переступив порог особняка Кимов, Чонгук почувствовал перемену в атмосфере. Воздух в доме, обычно наполненный запахами готовящейся еды, цветов из сада и спокойствием, стал будто заряженным невысказанным напряжением. Чонгук улавливал его во всём: в слишком быстрых, отрывистых шагах господина Ким, который, возвращаясь с работы раньше обычного, молнией проносился мимо гостиной, даже не взглянув ни на кого. Госпожа Ким, всегда такая собранная и элегантная, теперь выглядела уставшей, её глаза, немного припухшие явно от слёз, часто блуждали где-то вдалеке, а пальцы бесцельно теребили край кардигана, а улыбка, обращённая к ним с Нари, была натянутой.             Парень молча, наблюдал за этим, и его сердце сжималось от дурного предчувствия. Он пытался выведать что-то у Окджу, когда та готовила им поднос с холодным чаем и закусками. Повар, обычно такая словоохотливая и полная новостей, на этот раз лишь качала головой, понизив голос до шёпота.             — Не знаю, милый, не знаю… Что-то случилось с молодым господином, пропал куда-то. Уже несколько дней его никто не видел, на работу не выходит, телефон не отвечает. Господин Ким ходит мрачнее тучи, а госпожа… та вообще ничего не говорит, просто плачет. Неладно что-то…             Слово «пропал» ударило парня в солнечное сплетение, выбив воздух. Всё внутри похолодело, сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Неожиданно слёзы, подступили к горлу, их едва удалось сдержать, резко глотнув чаю, который показался отвратительно горьким. Стало не просто страшно — стало жутко, по-настоящему, до тошноты. Что могло случиться? В голове пронеслись обрывки самых страшных картин: авария, болезнь, нечто необратимое. Он на секунду представил мир, в котором больше не существует Тэхёна, просто нет, это был мир, лишённый цвета, звука, смысла. И от этой одной-единственной чудовищной мысли, от этой невозможности в его сознании, ему захотелось кричать или исчезнуть самому, прямо на месте, лишь бы не знать, не чувствовать этой возможности.             Он вернулся в гостиную, где Нари, устроившись на диване, уже выбрала какую-то новую романтическую историю и ждала его, чтобы начать просмотр. Чонгук сел рядом, стараясь, чтобы его руки не дрожали, и спросил как можно более нейтрально, уставившись в экран, где мелькал трейлер:             — Нари, а как дела у Тэхён-ши? Всё в порядке? Давно его не видел. Девушка нажала на паузу, и её лицо, освещённое голубоватым светом экрана, вдруг помрачнело, весёлый блеск в глазах погас.             —Оппа? Не знаю… — она пожала плечами, но в этом жесте была беспомощность. — Он на работе не появляется уже несколько дней, не берёт трубку. Папа нервничает, ищет его, Харин… она что-то говорит, что он ушёл из дома, а почему не ясно и где он, она не знает или не хочет говорить. Мама плачет потихоньку, когда думает, что я не вижу.             Чонгук слушал, кивая, не в силах вымолвить ни слова, каждая фраза впивалось в сознание, как заноза: «Ушёл из дома». «Пропал». Это не было катастрофой, пока не было, но от этого не становилось легче. Где он? Один? Что с ним? Он жив? Он в беде? Ему больно? Эти вопросы метались в голове, не находя ответа, и порождали мучительное желание быть рядом, сейчас, сию секунду и неважно где. Просто быть рядом, увидеть его, убедиться, что он дышит, что он цел. Не знать, где Тэхён, не понимать, что с ним, не иметь возможности увидеть, было хуже, чем любая даже плохая весть. Он представил, как находит его, как подходит, как… но фантазия обрывалась, ведь он не имел права. Чонгук буквально заставлял себя думать, что если бы случилось что-то непоправимое, им бы уже сообщили. Он гнал от себя чёрные мысли, потому что просто не мог их вместить. Молодой человек заставил себя кивнуть, сделать глоток чая, который казался теперь безвкусной жидкостью.             — Надеюсь, всё скоро  наладится, — выдавил он, и это прозвучало так фальшиво.             Нари взглянула на него с лёгким удивлением, но потом, решив, что он просто смущён или устал, включила дораму. Яркие картинки задвигались на экране, зазвучала романтичная музыка, актёры изображали страсть и страдания. Чонгук смотрел сквозь экран, не видя и не слыша ничего. Перед его внутренним взором стояло другое лицо — не идеальное лицо актёра, а знакомое до каждой черты, с напряжёнными скулами и тёмными, такими красивыми глазами. Он гнал эти мысли, как преступные, пытался сосредоточиться на сюжете, на репликах подруги, но всё было тщетно. Оставался только этот страх и отчаянная мольба, обращённая в никуда: «Просто будь жив, просто позволь мне знать, что ты есть».             Тишина в особняке, обычно умиротворяющая, теперь давила, тревога растянулась на несколько дней. Чонгук замирал, прислушиваясь к шагам на лестнице, к скрипу двери, к звуку подъезжающей машины, к любому звуку, который мог бы означать ЕГО возвращение. Солнце освещало ухоженный сад, а в его груди бушевала своя стихия, о которой никто не знал. Он не мог уйти из этого дома, с этого дивана, от этой девушки. Она была влюблена в него, а он не мог признаться, что любит другого, кого сейчас нет рядом, кто, может быть, в беде. И он тихо молился, чтобы тот вернулся, хотя и не верил, что его мольбы кто-то услышит.             Выходные прошли в мучительном ожидании, и когда в понедельник Чонгук снова переступил порог дома Кимов, атмосфера в нём ощутимо переменилась. Нари встретила его в прихожей, спустившись по лестнице на цыпочках, будто в доме кто-то тяжело болел. Её лицо было не радостным, а скорее вдохновлённым важностью обладания страшным, взрослым секретом. Она схватила Чонгука за рукав и потащила в дальний угол гостиной, подальше от возможных ушей, заговорив быстро, сбивчиво. Её глаза были круглыми, а голос она снизила до шёпота, полного драматизма.             — Чонгук, он нашёлся, Тэхён, он дома,— она не могла остановиться, слова выплескивались наружу стремительным потоком, как будто она боялась, что их услышат наверху. — Он… он теперь живёт здесь, в своей старой комнате. Родители забрали его из какого-то отеля. Он там почти неделю… пил, совсем один! И они разводятся. И… — она сделала паузу, чтобы вдохнуть, и выдавила, — ребёнка не будет... совсем.             Чонгук стоял, будто вкопанный, рот непроизвольно приоткрылся от шока. Он слушал, но слова доносились до него как сквозь вату: «отель», «пил», «развод», «ребёнка не будет». В голове смешались все возможные и невозможные чувства, яростно сталкиваясь друг с другом и раздирая его на части. Первым накатило облегчение, смывая каменную тяжесть в груди: он жив, он здесь, хоть и не совсем в порядке, но главное в безопасности! Сердце парня ёкнуло и забилось часто-часто, как птичка в клетке. Мысль, что Тэхён сейчас буквально за стеной, в десятке метров по коридору и ещё одной лестнице наверх, заставляла кровь приливать к вискам.             Но следом, холодными щупальцами, обвила душу тревога и боль. Что же должно было случиться, чтобы такой человек, собранный, сильный, опустился на дно? Неделя в отеле… пьянствуя… один. Безрадостная картинка перед глазами вызывала острую жалость. И слова Нари «ребёнка не будет» отдались глухим ударом в самое сердце. Они повисли в воздухе зловещим намёком. Не «потеряли», а именно «не будет». Это звучало как приговор, как сознательный отказ или невозможность. Опять потеря? Но тогда почему он не с женой? Почему он здесь, в родительском доме, сломленный и одинокий? Логика событий не складывалась, оставляя место для догадок, каждая из которых была страшнее предыдущей. Он знал, что Тэхён был так воодушевлён будущим отцовством, так желал этого, мечтал и был бесконечно счастлив. Представлять, что творится у него в душе сейчас, было невыносимо. Чонгуку стало, так жаль его, что стало больно дышать.             А под всем этим, глубоко на дне, там, куда стыдно заглядывать даже самому себе, шевельнулось что-то мелкое и эгоистичное, от чего он тут же попытался отмахнуться, но оно уже пустило корни. Маленькая, ядовитая искорка… облегчения, что Тэхён теперь свободен. Официальная связь, что делала его абсолютно недосягаемым, разорвана. Ребёнок, что казался Чонгуку непреодолимым препятствием, исчез из его жизни. Этот факт, конечно, ничего не менял в реальности. Он не делал Чонгука ближе, не стирал между ними пропасть лет, статуса, жизненного опыта. Но в самой глубине, в том месте, где жила его безнадёжная, запретная любовь, что-то слабо дрогнуло и замерцало, как одинокий огонёк в непроглядной ночи. Это была не радость, а скорее болезненное освобождение от одной из многих цепей, сковывавших его мечты. Эта предательская искра, давала слабый, тёплый свет, надежду, которую тут же хотелось растоптать за её недостойность.                    Всё его существо, вопреки всякому благоразумию и страху, рвалось наверх, отчаянно, до дрожи в пальцах, хотелось быть рядом. Ему необходимо было увидеть своими глазами, что Тэхён цел, пусть даже не говорить ничего, просто быть, хоть совсем недолго лишь бы Тэхён знал, что он не один. Чонгук хотел увидеть его глаза, мечтал, в самой безумной фантазии, осторожно прикоснуться к его плечу, как тогда, в машине, просто потому, что не может не прикоснуться. Хотел спасти его, как тогда, в клубе, спасли его. Однако ноги словно вросли в пол гостиной, он не посмеет, не имеет права. Его присутствие, его навязчивые чувства будут сейчас последним, чего захочет мужчина.             Молодой человек только стоял и молчал, широко раскрытыми глазами глядя на Нари, ничего не говоря в ответ на её поток откровений. Оставалось лишь ждать, что Тэхён сам спустится за водой или едой, просто чтобы выйти из четырёх стен. Чонгук был готов ждать в гостиной часами, лишь бы мельком увидеть его силуэт на лестнице. Он весь превратился в слух и надежду. Но день прошёл, и мужчина не появился, не появился он и на следующий день, и в среду. Тэхён наглухо заперся в своей комнате, как в склепе, добровольно заключив себя в тюрьму собственной боли.             Окджу, приносила от него подносы с почти нетронутой едой, с лицом, на котором читалось беспомощное огорчение. Однажды, ставя перед Чонгуком и Нари тарелку с десертом, она вздохнула, не в силах сдержаться:             — Совсем не ест, курит у окна одну сигарету за другой. На себя стал не похож, не смотрит, взгляд… пустой, будто потухший внутри, — в этих словах чувствовалась почти материнская горечь. Каждое её слово было иглой, вонзающейся в Чонгука. — Но, слава Богу, хоть не пьёт больше. Видно, уважение к родителям держит в рамках. А то… страшно было бы подумать.             Чонгук представлял эту картину: Тэхён у окна, в сигаретном дыму, с пустым, устремлённым в никуда взглядом. От этого внутри всё ныло тупой, непрекращающейся болью за человека, который даже не подозревал о глубине его чувств. Весь вечер, а потом и половину ночи, уже у себя дома, парень изводил себя мыслями. Ему было необходимо увидеть Тэхёна хоть на секунду. Передать сигнал, знак, чтобы тот просто знал, что небезразличен. Что есть кто-то, кто болеет за него не из семейного долга. Он выдумывал и тут же отвергал нелепые сценарии: написать сообщение, но что? И с чего вдруг? Это было бы неприлично. Попросить Нари что-то передать – глупо и небезопасно, «случайно» зайти на второй этаж  -  совсем абсурдно.             Его охватило непреодолимое, почти детское желание спасти Тэхёна. Чонгук мысленно вставал между мужчиной и его демонами, как живой щит, готовый принять на себя любой удар, любую боль. «Если бы он только попросил… — лихорадочно думал он, зарываясь лицом в подушку. — Если бы просто позвал, одним словом, одним взглядом… я бы пришёл. Я бы сделал всё что угодно и никогда бы не ушёл». Но стена молчания была выше и неприступнее любой реальной двери. И он был по свою сторону, один на один с собственным невыносимым состраданием, которое сейчас было единственной формой его любви. Парень оставался внизу, связанный невидимыми цепями приличий, страха и дистанции между их мирами, которая сейчас измерялась не метрами, а целой вселенской пустотой отчаяния.                    И вот в четверг, приехав по привычке в дом Кимов, Чонгук был полон отчаянной решимости. Он мысленно прокручивал план: дождаться, пока Нари отлучится, в ванную, к телефону, на кухню за водой, что случалось нередко, и тогда быстро подняться, пока никто не видит и постучать в его дверь. Его память, вопреки всем недавним тревогам, услужливо подсовывала образы Тэхёна которого он знал. Тэхён – хороший человек, воспитанный, серьёзный. Он цеплялся за это знание, как за спасательный круг: память о том, как мужчина помог ему тогда при первой встрече, спасая от холода, каким Тэхён был в марте, во время их долгих разговоров, и в той, роковой ночи в клубе, когда сильные руки вытащили его из кромешного ада. Возможно, он даже будет рад его поддержке. Может быть, удастся коснуться его руки, сказать что-то ободряющее. В самых смелых мечтах Чонгук рисовал картину коротких, дружеских объятий, что могут передать то, что не выразить словами.             Однако Нари в этот день будто нарочно решила испортить ему всё, не отходя ни на шаг. Она была апатичной, вялой, не хотела ни заниматься, ни смотреть кино, ни даже толком разговаривать. Устроившись на противоположном конце широкого дивана в гостиной, девушка, включив телевизор, уткнулась в телефон, лениво листая ленту. Чонгук, чтобы хоть как-то занять дрожащие руки и отвлечь ум от навязчивой мысли о запертой комнате наверху, достал из рюкзака небольшой, потрёпанный блокнот и карандаш. Рука сама тянулась вывести знакомые черты: линию скулы, изгиб брови, строгий разрез глаз. Но он боялся, что подруга случайно увидит, спросит, почувствует неладное. Поэтому он лишь бессмысленно водил грифелем по бумаге, создавая невнятный набросок окна с видом на сад, который видел тысячу раз. Его мысли были наверху.             Госпожа Ким, проходя мимо гостиной, на минуту заглянула, тепло поздоровалась с Чонгуком и уехала по делам. Господин Ким, как всегда в это время, был на работе. Час тянулся за часом, солнце за окном сместилось, отбросив длинные тени, а девушка всё не уходила. Беспокойство в Чонгуке перерастало в тихую панику. Скоро его мама должна была закончить рабочий день, и им придётся уезжать, и возможность увидеть ЕГО, ускользала, как песок сквозь пальцы.             Время шло к вечеру и он почти отчаялся. В конце концов, Нари, вздохнув и не найдя в телефоне ничего интересного, поднялась, пробормотала нечто невнятное вроде «Ладно, Чонгук пока, я пойду к себе» и удалилась в свою комнату. Чонгук, с чувством провала, стал собирать вещи, решимость испарилась. Он уже направился в сторону подсобки, где ему предстояло ждать маму, но ноги, будто живые существа, ослушались приказа разума. Прежде чем он успел осознать, что делает, тело резко развернулось, и он уже шёл не к чёрному ходу, а к лестнице, ведущей на второй этаж. Сердце заколотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему дому. Коридор наверху был погружён в полумрак. В конце, отдельно от остальных дверей, была та, что вела в комнату Тэхёна, она казалась ему неприступной крепостью.             Подойдя почти вплотную, он замер, не в силах поднять руку, не решаясь постучать, и прислушался. Из-за двери доносились негромкие, но резкие звуки: чьи-то шаги — нервное, беспокойное метание из угла в угол. Низкий, хрипловатый голос, бормочущий себе под нос ругательства и фразы, с явным раздражением и злостью. Чонгука бросило в жар, а затем в холод. Это был не тот человек, к которому он собирался прийти с поддержкой, больше похожий на раненого зверя в клетке, и Чонгук со своим детским участием был здесь абсолютно лишним, смешным. Что он себе думал? Что делает здесь? Он развернулся, чтобы бесшумно уйти, сохранив хотя бы остатки своего достоинства. И в этот миг его предало собственное тело, и он громко нелепо чихнул прямо у самой двери.             Прежде чем успел опомниться, парень услышал тяжёлые, быстрые шаги, и дверь с силой распахнулась, ударившись о стопор, будто её выбили ударом ноги, впустив в коридор волну спёртого воздуха с запахом табака и несвежего белья. На пороге стоял Тэхён, и вид его был ужасен. Это была жалкая  копия того мужчины, которого знал молодой человек. Лицо осунулось, обнажив резкие скулы и линию челюсти, кожа имела нездоровый, сероватый оттенок. Глубокие, тёмные, почти фиолетовые круги под глазами казались синяками. Волосы, обычно уложенные с безупречной небрежностью, были спутаны и торчали в разные стороны. На нём были мятые спортивные штаны и растянутая тёмная футболка, на которой угадывались следы пепла, от него пахло крепким табаком, несвежим потом. Но хуже всего были глаза, в них не было ни прежней силы, ни сосредоточенности, ни той теплоты. Они были пустыми, и в этой пустоте парень к своему ужасу увидел сейчас злость.             Увидев Чонгука, Тэхён на секунду застыл, его брови поползли вверх от удивления, но почти сразу же лицо исказила гримаса досады.             — Ты? — его голос прозвучал хрипло, грубо, будто давно не использовался для речи. — Ты что здесь делаешь? Что тебе нужно? Шпионишь?             Чонгук, парализованный этим взглядом и тоном, судорожно сглотнул.             — Я… я просто… — его голос прозвучал высоко, растерянно. — Хотел узнать… как вы, всё ли в порядке…             Мужчина выдохнул резко, почти фыркнул. Удивление сменилось едким, ядовитым непониманием.             — Ты? Хотел узнать? — он произнёс это с таким сарказмом, что Чонгуку стало жарко. — Нари прислала? Мать? Что, решили проверить, не сдох ли я здесь?             — Нет! — вырвалось у Чонгука слишком громко, отчаянно. — Я сам… просто хотел… может, чем-то помочь…             И тут он совершил роковую ошибку — поднял на Тэхёна глаза. И в его взгляде, помимо страха и смятения, ярко горело то, что он нёс с собой всё это время — чистое сострадание, которое переполняло его.             И это стало последней каплей. Тэхён это увидел, вернее, увидел совсем не то. Это сострадание, в его воспалённом, униженном сознании, мгновенно превратилось в самое отвратительное и невыносимое — в жалость. Жалость от сына прислуги, подростка, которого он спас из переделки. И теперь этот ребёнок стоит у его двери и жалеет его, взрослого мужчину. Как он смеет приходить сюда, смотреть на него таким взглядом? Уязвленное самолюбие, смешавшись с горечью предательства и злостью на самого себя, вспыхнуло в нем с такой силой, что он перестал себя контролировать. Он неделю пытался растворить это в алкоголе, а теперь безвыходном сидении в четырёх стенах. Было невыносимо стыдно, что именно Чонгук видит его таким — опустившимся, небритым, измученным неудачником. Тот, перед кем ему почему-то отчаянно хотелось быть идеалом, сильным, непоколебимым. В этом многообразии мыслей пронеслось: а что этот парень вообще о нём думает теперь? Мнение этого мальчишки, стало иметь для него необъяснимо огромный вес, и от осознания, что его героический образ в глазах Чонгука рухнул, стало хуже вдвойне. Почему-то его мнение, его взгляд жгли Тэхёна изнутри сильнее, чем молчаливое осуждение отца или слёзы матери. Ему, необъяснимо, важно было оставаться в его памяти самым лучшим, эталоном. А теперь… теперь он был просто жалким пьяницей, которого родные вытащили из вонючего номера в дешёвом отеле, и на которого смотрят с сочувствием.             Весь этот гремучий коктейль из стыда, досады и беспомощной, задыхающейся злости и ярости, накопленный за дни изоляции, направленный на себя, на Харин, на весь мир, требовал выхода. Истощённый морально и физически, он нашёл свою безропотную мишень.             — Помочь? — Тэхён заговорил сквозь зубы, его голос набирал громкость и металлическую резкость. — Мне? Ты? Чем ты можешь помочь, ребёнок? Мне не нужна твоя помощь! И твоя жалость — тем более! У меня всё в полном порядке, я сам прекрасно со всем разберусь!             Чонгук отшатнулся, словно от удара. Слёзы, предательски подступили к глазам, он изо всех сил сжимал зубы, чтобы не заплакать тут же, на месте.             — Я… я не… я просто…             — Что просто? — Тэхён рявкнул, сделав шаг вперёд, и Чонгук инстинктивно отпрянул к стене. — Ты чего тут вообще шляешься? Кто тебе разрешил таскаться по второму этажу? Ты здесь гость Нари, сиди с ней в гостиной и не лезь, куда не просят! Я тебя сюда не звал! Понял? Иди отсюда!             Чонгук стоял, ошеломлённый, будто каждое слово было пощёчиной. Они не просто обижали, а стирали в пыль все намёки на связь, что Чонгук выстроил в своём воображении. «Гость Нари». «Не лезь». «Тебя сюда не звал». Это была беспощадная расстановка точек над i, возвращение его на то самое место, с которого он и не должен был выходить, просто друга младшей сестры, не больше.             Молодой человек, не сказав больше ни слова оправданий, машинально поклонился, пробормотал «простите» и бросился вниз по лестнице, спотыкаясь, почти не видя пути. За его спиной с оглушительной, финальной силой хлопнула дверь. Этот звук отозвался в его груди такой острой, разрывающей болью, что ему показалось — сердце не выдержит и разорвётся на части.             Он ворвался в подсобку, задыхаясь, чувствуя, как дрожь подкашивает ноги. Ему отчаянно нужно было выплакать эту боль, это унижение, эту несправедливость. Но в маленькой комнатке уже была мать, переодетая в уличную одежду, она как раз собиралась идти за ним. Союн обернулась, и её лицо, готовое озариться улыбкой, замерло, уловив что-то неладное в его потухшем взгляде, в неестественной скованности.             — Чонгук-а? Ты где был? Я думала, ты с госпожой Нари… Что-то случилось? — она всматривалась в его лицо. Оно было мертвенно-бледным, губы подрагивали, а глаза, широко раскрытые, блестели неестественной, лихорадочной влагой. В её голосе была забота, и это едва не сломало последнюю защиту. Он собрал всю свою волю в железный кулак. Сжал челюсти так, что заболели виски. Глубоко, почти судорожно выдохнул.             — Ничего, мама. Всё хорошо. Просто… устал. Пойдём домой быстрее, пожалуйста, очень хочу домой.             Голос звучал чужим, надтреснутым, но твёрдым. Союн, нахмурившись, кивнула, ничего больше не спрашивая. Он взял её лёгкую сумку, отвернувшись, чтобы скрыть лицо, и почти подтолкнул к выходу. Ему нужно было уйти сию же секунду. Пока искусственная плотина внутри не рухнула, и он не расплакался, как маленький, прямо здесь, на глазах у матери, перед которой у него не было права на это. Они вышли через чёрный ход в наступающие сумерки. Чонгук шёл, не оглядываясь на особняк, и уносил с собой не только рану от грубых слов, но и понимание, что той комнаты для него не существует, дверь в неё заколотили наглухо. Огонёк надежды, тлевший в глубине, затоптали в грязь. Осталось только унизительное чувство, что его присутствие неприятно, что он — никто, и его сострадание — дерзость, которую не прощают.             Дорога домой прошла в оглушительной тишине. Весь вечер и почти всю бесконечную ночь Чонгук мысленно возвращался к тому моменту у двери, как заевшая пластинка. Он снова и снова видел осунувшееся лицо, пустые глаза, слышал хриплый, пропитанный желчью голос. Обида жгла его изнутри, но не на Тэхёна, а на себя. Он чувствовал себя последним глупцом, который возомнил, что между ними могла возникнуть хоть какая-то связь, даже просто человеческая, дружеская. Чонгук полез туда, куда его не просили, с наивной надеждой, что его присутствие сможет что-то изменить. И получил по заслугам, ему указали на его место. Он был глупцом, который принял импульсивную доброту за личную симпатию, а акт милосердия — за начало какой-то истории.             Но странным образом, сквозь эту жгучую обиду на самого себя, он не мог найти ни капли злости на Тэхёна. Вместо неё появился страх за него. В той взрывной ярости, в этих жёстких, отталкивающих словах Чонгук, к своему удивлению, слышал не ненависть к себе, а отчаянный крик другой, чужой боли. Он будто сквозь грубость и агрессию видел саму рану. Чувствовал ту самую уязвлённую гордость, раздавленное самолюбие, боль, которая так велика, что её можно вынести наружу только в виде ярости. Это не оправдывало слов, но делало их понятными, и становилось ещё страшнее: что же должно было случиться, чтобы сломать такого человека? Что должно было сломаться, чтобы тот самый сильный, волевой и по-своему добрый мужчина — тот, кого Чонгук знал или ему так страстно хотелось верить, что знал — превратился в этого озлобленного, измученного, выкрикивающего оскорбления агрессора?             В пятницу и субботу Чонгук не поехал в дом Кимов. Написав Нари сухое сообщение о том, что приболел, остался дома, решив утопить переживания в физической усталости. Нужно было делать что-то, что заглушит этот навязчивый внутренний диалог. Он помог матери, устроив дома генеральную уборку такого масштаба, что даже удивил её. Мыл полы, втирая в линолеум всю свою досаду, отдраивал до блеска раковину и плиту, перебирал вещи в шкафу, складывая их аккуратно. Потом отправился на рынок, подсчитывая каждую вону, чтобы купить продукты и освободить мать от этой обязанности. Вечером на кухне, нарезая овощи для простого чапачхэ, он погрузился в монотонный ритм готовки, и повторяющиеся действия были медитацией, на время успокаивая бардак в голове. Но тишина между действиями снова заполнялась одной картиной: вспышка в потухших глазах, резкий жест, хлопнувшая дверь.             После ужина с матерью, который прошёл в тишине, ведь он боялся, что голос выдаст ему подавленное состояние, Чонгук закрылся в своей комнате. Взяв альбом и карандаш, попытался излить обиду на бумагу, и нарисовать Тэхёна монстром, уродливым и отталкивающим, каким он предстал тогда, искажённое злобой лицо, сведённые брови. Но под его пальцами линии становились плавными, точными, прорисовывая знакомые, любимые черты — изгиб брови, разрез глаз, линию скулы. Монстр не получился, Тэхён выглядел на рисунке реалистично и красиво. Чонгук вздохнул, проведя подушечкой пальца по бумажной щеке, почувствовав лишь шероховатость полотна. Рисунок не принёс облегчения, он лишь закрепил боль.             В воскресенье Чонгук отработал полную смену у мистера Ли. Магазинчик хоть и был маленький, но дел хватало: разобрать коробки с консервами, перебрать стеллажи, убрать просрочку, вымыть полы на складе. Чонгук носился между подсобкой и залом без остановки. К концу дня отваливались руки и ноги, но голова впервые за эти дня была пустой и ясной. Усталость вытеснила всё лишнее, не давая снова уйти в переживания.                    В понедельник парень уже почти решил снова остаться, закопаться в книги или найти ещё какую-нибудь работу по дому, но Нари позвонила. Девушка уже не просила, как в сообщениях, а почти требовала, с капризной настойчивостью. Новая игра на приставке, самая крутая, она купила её специально, и он обязан прийти, а то она «просто умрёт от тоски», будет плакать и вообще без него не справится. Он же её друг, как он может бросать её одну? Она ловко играла на его чувстве ответственности и вины, манипулируя с умением, отточенным годами, где желания обычно исполнялись по первому требованию. Чонгук отлично понимал, что это капризы избалованной подруги, привыкшей, что мир вращается вокруг её желаний. Но признавался себе, что сидеть взаперти и без конца вариться в собственной печали тоже надоело. Он — мужчина, в конце концов. И главное, что шанс снова столкнуться с Тэхёном стремился к нулю. Под дулом пистолета он больше не пойдёт к той комнате, а вниз Тэхён, судя по всему, не спускался. Значит, можно спокойно пойти, отвлечься, поиграть.             Чонгук собрался, натянув свои обычные, чуть широковатые голубые джинсы, чистые светлые кеды и свободную серую футболку. Бейсболка надвинута на глаза, рюкзак за плечами. Решил не тратить деньги на проезд и прогуляться. Погода в первой половине июня в Сеуле была обманчиво мягкой. Воздух, уже тёплый, почти влажный, пах нагретым асфальтом, пыльцой и далёким, обещающим душный сезон морем. Солнце, ещё не достигшее июльской агрессии, припекало спину сквозь тонкую ткань футболки. Он шёл не спеша, разглядывая витрины с холодными напитками, ухоженные фасады домов в богатом квартале, стараясь поймать хотя бы лёгкий ветерок. Эта прогулка в одиночестве, под неярким солнцем, немного успокаивала. Через час неспешной ходьбы парень стоял перед знакомыми воротами.             Нари встретила его с восторгом, чуть не бросившись в объятия, тараторя, как соскучилась за целых три дня. Чонгук вежливо улыбался, не чувствуя внутри ничего похожего, но, конечно, помалкивал об этом, и ему стало немного стыдно за свою холодность. Они привычно расположились в прохладной гостиной. Чонгук отправил матери короткое сообщение о своём приходе, и они погрузились в игру. Она и вправду оказалась захватывающей — динамичный гоночный симулятор с красивой графикой. Азарт соревнования, весёлые крики Нари, её толчки локтем, когда она пыталась его обогнать, — всё это на какое-то время полностью поглотило его сознание. Он забыл и про боль, и про обиду, и про того, кто сидел наверху. Существовали только экран, гул виртуальных моторов, тепло от джойстика в потных ладонях и смех подруги рядом.             И тут у неё зазвонил телефон, увидев имя на экране, она ахнула: — Ой, это Миён! Я должна ответить! — поставив игру на паузу, она подскочила с дивана и, уже прикладывая трубку к уху, выбежала из гостиной, бросив на ходу: — Прости, мы сто лет не разговаривали, да, привет Миён…             Молодой человек откинулся на спинку дивана. По опыту он знал, что эти «секретные» разговоры с подругами длились минимум полчаса, а иногда и дольше. Он потянулся, разминая затекшую шею. Сидеть и ждать в пустой гостиной было скучно. Чонгук вспомнил, что не завтракал как следует. Решение пришло само собой: сходит на кухню, поболтает с Окджу, может, попросит чего-нибудь перекусить. Тихо, чтобы не привлекать внимания, он вышел в коридор и направился к просторной, пахнущей специями и свежими продуктами кухне, где всегда царила своя, уютная и понятная жизнь.             — О, кто к нам пришёл! Заходи, кролик, садись, я тебя вкусненьким угощу! — Окджу, замешивая тесто, озарилась широкой, лучезарной улыбкой при виде Чонгука. Женщина всегда была ему рада, видя в нём просто хорошего, немного грустного паренька, которого хотелось накормить до отвала. Она уже суетилась у стола, доставая тарелку. Чонгук, слабо улыбнувшись в ответ, присел на привычный стул у кухонного стола. Перед ним появился огромный, туго свёрнутый кимпаб, от которого вкусно пахло кунжутным маслом и свежими овощами.             Кимпабы Окджу всегда были особенными: больше, сытнее, с начинкой, которая казалась волшебной: нежная ветчина, пушистый омлет, ароматный тунец, хрустящая морковь с огурцом, островатый маринованный дайкон и яркий шпинат. Вкус был насыщенным, сытным, не в пример скромным, но любимым кимпабам его матери. Чонгук, проголодавшийся после долгой прогулки и игры, с аппетитом взялся за еду, на время забыв обо всём.             Он только успел откусить большой кусок, как дверь на кухню открылась, и вошёл Тэхён. Мужчина спросил на ходу, не забыла ли Окджу приготовить для него кимпаб, как он просил.             Чонгук поперхнулся. Кусок кимпаба застрял в горле, вызвав приступ судорожного кашля. Он сгорбился, давясь, чувствуя, как лицо заливается краской, и боялся обернуться. Парень зажал рот ладонью, глаза слезились, а спина напряглась, будто ожидая удара.             Тэхён, заметив его, замедлил шаг, останавливаясь совсем близко. Голос, который раздался рядом, был совсем другим, тёплым, с лёгкой, шутливой укоризной.             — Так вот кто съел мой кимпаб, — произнёс он, и в голосе прозвучала шутливая, напускная строгость, и улыбка. — Здравствуй, Чонгук-и.             Парень, с трудом подавив кашель, заставил себя повернуться. Его глаза, широкие от испуга и неловкости, встретились с взглядом Тэхёна. Да, мужчина выглядел уставшим, но глаза уже не были пустыми. Они смотрели на него с живым, немного виноватым интересом, Чонгук судорожно сглотнул.             — Здравствуйте, простите, господин Ким, я… — в панике он протянул Тэхёну свой надкусанный кимпаб, как драгоценную, но незаконно присвоенную вещь.             Окджу, наблюдая за этой сценой, не выдержала и засмеялась, прикрыв рот рукой.             — Да я же пошутил, Чонгук, что ты? Ешь, ешь, всё в порядке, — он произнёс это с такой лёгкой растерянностью, будто не ожидал, что его неуклюжая шутка вызовет такую панику.             Он взял у Окджу ещё один больший кимпаб, сел напротив Чонгука за стол и принялся есть, с видом человека, у которого наконец-то появился здоровый аппетит. Чонгук, оправившись от шока, медленно вернулся к еде, украдкой изучая мужчину. Тот выглядел… иначе, можно даже сказать, что значительно лучше. Лицо, хоть и бледное, уже не носило следов того болезненного опустошения. Волосы, хотя и были в лёгком беспорядке, выглядели чистыми. На нём были простые серые спортивные штаны и чистая чёрная футболка, сидевшая на его мощных, широких плечах куда лучше, чем та мятая одежда. Он ел с видимым аппетитом, и в его движениях, в том, как он сидел, чувствовалась какая-то новая собранность. Чонгуку стало одновременно радостно и горько. Радостно — потому что Тэхёну явно лучше. Обидно и несправедливо — потому что сам он всё ещё носил в себе осколки той ссоры, в то время как Тэхён, казалось, почти не переживал о случившемся.             Доев и запив водой, Чонгук вежливо поблагодарил Окджу и направился к выходу. Едва он переступил порог кухни, как услышал за собой быстрые шаги. Рука, тёплая и сильная, настойчиво обхватила его запястье, останавливая.             — Чонгук-и, подожди, пожалуйста. — Тэхён догнал его в полумраке коридора. Его голос звучал непривычно мягко, почти робко, с отчётливой ноткой вины. — Мы можем поговорить? Я прошу тебя.             В этом «я прошу тебя» была такая беззащитная искренность, что у Чонгука перехватило дыхание, он никогда не смог бы ему отказать.             — Д-да, конечно, — выдохнул он.             Тэхён улыбнулся, и это было похоже на облегчение, словно с его плеч свалилась гиря.             — Спасибо. Тогда пойдём в гостиную.             Flashback:             Сразу после того, как Чонгук тогда сбежал, и все последующие три дня, Тэхёна разъедала вина. Она накатила, едва прозвучал грохот двери, сменив собой ярость. Вина была острой, гнетущей, смешанной со стыдом за собственную слабость. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному дереву, и чувствовал себя последним подлецом. Этот парень… с его огромными, испуганными глазами, в которых читалось что-то чистое и ранимое. Он пришёл, наверное, из лучших побуждений, а Тэхён его… Тэхён просто раздавил его, как бульдозер. Ему было стыдно до тошноты. Особенно стыдно, что Чонгук увидел его в самом грязном, самом неприглядном состоянии, не героем, не спасителем, а жалким, озлобленным неудачником. И почему-то именно мнение этого парня, его молчаливое, преданное восхищение, которое Тэхён раньше лишь смутно угадывал, стало теперь важно. Он не хотел быть в его глазах монстром. Последующие три дня он метался между желанием найти Чонгука и извиниться и страхом, что его извинения будут отвергнуты. Он набирал сообщения и стирал их, чувствуя, как слова в тексте кажутся плоскими, трусливыми, неуместными, недостойными того прощения, которое он хотел выпросить лично, глядя в глаза. Но он не решался спуститься, да и Чонгук не появлялся.             А утром этого же самого дня, прямо перед тем как Чонгук пришёл, Тэхёну позвонили адвокаты. Новости были отвратительными. Оказалось, развестись с Харин до родов юридически почти невозможно. Она, в разговоре с юристами, дала понять, что не даст согласия на развод, уклонялась от общения, в первые же дни, уволилась из клиники и уехала к родителям. Причина её упрямства была Тэхёну совершенно непонятна и безумно злила, скорее всего, это была просто банальная обида или чувство мести. Закон вставал на сторону беременной женщины, и теперь Тэхён оказывался в ловушке: официально он всё ещё муж, и будет им до тех пор, пока ребёнок не родится. И даже тогда всё обещало быть не просто: оспорить отцовство через суд, доказывая, что ты не отец и добиться развода против её воли, либо надеяться, что она сама даст согласие. Это была бесконечная перспектива бюрократического кошмара, публичного унижения и постоянного напоминания о предательстве. Этот звонок выбил из-под ног только наметившуюся почву. Бессильная злость, похлеще прежней, снова закипела в нём. И в этот самый момент он услышал шум в коридоре, вышел и увидел Чонгука. И в глазах мальчишки мелькнуло сострадание, которое показалось Тэхёну жалостью. Эта смесь ярости на ситуацию и стыда перед Чонгуком вылилась в тот ужасный всплеск агрессии. А потом осталась только грызущая, тоскливая вина.             End flashback.             Они сели на широкий диван в гостиной, где ещё висел на паузе гоночный трек на экране. Чонгук опустил глаза, уставившись на свои колени, чувствуя, как близость Тэхёна отзывается в нём физическим трепетом, пальцами нервно теребя край футболки. Между ними было меньше полуметра, казалось, стоило лишь протянуть руку, и можно было коснуться его плеча. От мужчины приятно пахло свежестью, он с улыбкой смотрел прямо на Чонгука, заставляя парня смущаться.             Тэхён развернулся к нему вполоборота, придвинулся ещё чуть ближе, и его колено почти коснулось бедра Чонгука. Тот замер, перестав дышать всё его внимание было приковано к этому сокращающемуся пространству между ними.             — Я… уф… не знаю, как начать, — Тэхён протараторил, нервно проводя рукой по волосам. — В общем, я хочу попросить у тебя прощения. Уже в который раз, правда? — он выдохнул, собравшись с мыслями. Его взгляд был прикован к лицу парня, ища малейшую реакцию. — Прости меня, Чонгук-и. Я вёл себя как последняя грубая скотина. Мне очень, очень стыдно и очень жаль. Я обидел тебя, и я правда не хотел…             — Тэхён-ши, я не… — попытался перебить Чонгук, но его голос был тихим, потерянным.             — Нет, подожди, дай мне договорить, ладно? — мужчина мягко перебил, и вдруг его ладонь легла сверху на руку Чонгука, лежавшую на колене. Прикосновение было тёплым, намеренным. Чонгук застыл, уставившись на эту руку — на длинные пальцы, на выступающие сухожилия. У него застучало в висках. — Знаешь, у меня сейчас… очень плохой период в жизни. Я не в лучшей форме. Это, конечно, меня не оправдывает совсем, но я просто хочу объяснить, хорошо? — парень молча кивнул, с трудом оторвав взгляд от руки и посмотрев ему в лицо. — Перед тем как ты пришёл тогда… у меня был очень, очень неприятный звонок, который меня просто взбесил. И вот я… сорвался на тебе. Твоей вины тут совсем нет, виноват только я один. Прости, что так вышло. Прошу тебя. Я бы не хотел, чтобы ты расстраивался из-за меня или обижался. Простишь меня?             — Я... я и не злился на вас... — растерянно пробормотал молодой человек, его взгляд снова скользнул вниз, на ту самую ладонь, которая всё ещё лежала на его руке.             — Ну вот, говоришь «не злился», а сам снова на «вы», — Тэхён мягко пожурил его, пытаясь поймать его взгляд. — Мы же, кажется, уже перешли на «ты». Так простишь?             Чонгук закивал, и на его лице наконец-то, почти против его воли, расцвела лёгкая, но искренняя улыбка. Как будто камень, давивший на грудь все эти дни, наконец-то свалился.             — Хорошо, Тэ…хён, — он с трудом выдавил его имя без формальности, и оно прозвучало как интимное признание. — Я простил… давно.             На лице мужчины отразилось такое неподдельное, детское облегчение, что он будто помолодел на несколько лет.             — Фух, как хорошо-то стало, — прошептал он. Потом, будто спохватившись, огляделся: — А что вы тут делаете? Где Нари, чего она тебя бросила тут одного?             — Нари… она пошла поговорить по телефону, — объяснил Чонгук.             — О, это надолго, сочувствую, — Тэхён кивнул с пониманием. Его взгляд скользнул по замершему экрану телевизора. — А чем вы тут?.. Игра новая?             — Да, хорошая игра, — оживился парень, чувствуя, как лёд между ними тает, ему захотелось чем-то поделиться, поговорить. — Я пока побеждаю.             — Молодец, — Тэхён улыбнулся, и это была уже не та осторожная улыбка, а почти что гордая. Он потянулся, будто собираясь встать. — Ну ладно, тогда не буду вам мешать… Мгновенная паника охватила Чонгука, что сейчас эти несколько минут невероятной близости, этого примирения, оборвутся, и Тэхён снова исчезнет за дверью своей комнаты. Не думая, почти на одном дыхании, он выпалил:             — А ты... можешь поиграть со мной, хён... если хочешь.             Он произнёс это, уже опустив глаза, сгорая от стыда за свою внезапную дерзость и почти не надеясь на согласие. Но Тэхён, казалось, только этого и ждал. Его лицо снова расплылось в улыбке — лёгкой, почти мальчишеской.             — А почему бы и нет? Давай. Только объяснишь мне, как и что.             Он плюхнулся на диван рядом с Чонгуком так, что пружины мягко скрипнули, их бёдра почти соприкоснулись. Затем он подался вперёд, чтобы взять джойстики, и подогнул ноги, сложив калачиком, устроившись по-домашнему. Его колено теперь определённо касалось бедра Чонгука, заставляя его густо краснеть. Для парня это было настолько нереально, настолько странно и желанно одновременно, что он на секунду подумал — не спит ли он. Ему захотелось незаметно ущипнуть себя, чтобы проверить, не сон ли это чудесное, невозможное продолжение утра. Тэхён протянул второй джойстик молодому человеку, и их пальцы едва коснулись. Электрическая искра пробежала по спине Чонгука. Мир, ещё утром казавшийся серым и враждебным, вдруг весь оказался маленьким, размером с этого диван. И весь состоял из этого человека, сидящего так невозможно близко от него, смотрящего на экран сосредоточенно с любопытством.             Они погрузились в игру. Сначала Чонгук был скован до дрожи в пальцах, каждое движение давалось с усилием, будто джойстик был сделан из раскалённого металла. Он чувствовал взгляд Тэхёна на своём профиле, тепло его тела в сантиметре от своего. Но постепенно магия игры, азарт соревнования, взяли верх и он забылся. Сосредоточенно хмуря брови на виражах, азартно крича «Да!» при удачном обгоне, с досадой вскрикивая при столкновении. Чонгук уже не думал о том, как выглядит со стороны, просто погрузился в это соревнование. Его чистый смех звенел в тишине гостиной, становясь легче и громче и Тэхён, наблюдая за ним краем глаза, ловил каждую его эмоцию.             Мужчина, в свою очередь, наблюдал за парнем с интересом. Он видел, как его скулы напрягались в моменты концентрации, как губы растягивались в беззаботной, открытой улыбке при удачном обгоне, как он по-детски морщил нос и прикусывал губу от досады, проигрывая. Видел, как с лица парня слетала привычная настороженная маска, обнажая живую, непосредственную натуру. Красивые, выразительные глаза то сужались от сосредоточенности, то широко распахивались от восторга. Быть здесь, в этой комнате, слышать этот смех, чувствовать исходящее от Чонгука тепло, непосредственность, всё это действовало на Тэхёна как бальзам. И он медленно осознавал, что ему по-настоящему хорошо и спокойно. В этих эмоциях он почти забывал о тяжести за дверями этой комнаты: о предательстве, разговорах с адвокатами, о чужом ребёнке, растущем где-то там. Они даже не заметили, как в гостиную бесшумно вернулась Нари. Она присела в кресло, поджав под себя ноги, и наблюдала за ними с удивлением и лёгкой грустью. Девушка видела, как её брат, неделю бывший тенью, теперь оживал. Его плечи расправились, в глазах снова появился огонёк азарта, что было почти чудом. И чудо это звали — Чонгук. В итоге молодой человек, собрав всю свою концентрацию, всё-таки одержал победу, вырвав её в последнем повороте. И когда на экране вспыхнула надпись «ПОБЕДА», он не сдержал восторженного возгласа и буквально подпрыгнул на месте, сжав кулак в жесте триумфа, прежде чем снова обрести контроль над собой.             — Да! — вырвалось у него, и он тут же смутился, сев на диван и покраснев.             Тэхён, откинувшись на спинку, рассмеялся, подняв руки в сдающемся жесте.             — Ну что ж, — он с улыбкой откинул джойстик, — достойный победитель! Признаю поражение.             Он протянул руку для рукопожатия. Чонгук, всё ещё в эйфории, ухватился за неё. Ладонь Тэхёна была тёплой, сухой, сильной. Но вместо формального пожатия, Тэхён слегка потянул его на себя, обхватив другой рукой за плечо, и крепко, по-дружески похлопал по спине. В нём была похвала, благодарность и что-то ещё, невысказанное.             — Ты молодец, — прозвучало тёпло прямо у него над ухом.             Чонгук, наконец заметивший Нари, мгновенно смутился, отведя взгляд, но девушка лишь улыбалась, аплодируя, не уловив в этом жесте ничего, кроме обычной мужской фамильярности:             — Молодец, Чонгук-а! Наконец-то кто-то смог обыграть Тэ!             Тэхён отпустил его, встал, потянулся, выглядя отдохнувшим, почти безмятежным.             — Спасибо за компанию, — сказал он, обращаясь к обоим, но его взгляд на секунду задержался на парне. Он подмигнул, и уголки его глаз мягко собрались в лучики морщинок. Этот взгляд Чонгук унес с собой, как талисман.— Было здорово, всем пока. И ушёл, оставив за собой шлейф успокаивающего мужского запаха и чувство невероятной реальности произошедшего. Чонгук провёл оставшийся вечер в состоянии лёгкой эйфории. Даже привычная дорога домой, и ужин с матерью — всё казалось окрашенным в более яркие, сочные цвета. Внутри всё пело и трепетало от переполнявшего его счастья. Он вдруг понимал, что без причины улыбается, глядя на пустую стену или окно. В его груди снова поселилось тёплое, пушистое существо по имени «надежда», которое тихо мурлыкало.             Уже вечером, когда он лежал в кровати и перебирал в памяти каждый миг дня, телефон на тумбочке мягко завибрировал входящим сообщением от Тэхёна. Парень уставился на экран, не веря глазам.             «Спасибо, что простил меня. Хорошо поиграли, надо будет повторить. Спокойной ночи, зайчонок» и тот самый, уже знакомый смайлик с медвежонком.             Чонгук вглядывался в строки, перечитывая их снова и снова, пытаясь найти скрытый смысл, намёк, иронию. Но там не было ничего, кроме простых тёплых слов благодарности. «Зайчонок». Это слово обжигало. Что это могло значить? Просто дружеская фамильярность? Ласковое прозвище? Что-то большее? Его ум отказывался анализировать, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и прилипнуть к светящемуся экрану. Он вглядывался в сообщение и идиотская, неконтролируемая улыбка расползалась по его лицу.             Надо было ответить, быть вежливым, сдержанным, уважительным. Но мозг отказывался работать, он набрал «Спасибо» — слишком сухо, исправил на «спокойной ночи» — слишком банально и снова стёр. А то, что действительно крутилось на языке, было абсолютно невозможно: «Спокойной ночи, Тэхён-и. Я так тебя люблю, что мне больно. Я хочу, чтобы твои руки обняли меня не как друга, чтобы этот день никогда не заканчивался. Я хочу уснуть, слыша твоё дыхание». Эти слова горели у него внутри, но он скорее умер бы, чем произнёс их вслух, даже в тексте, он никогда не посмеет.             Собрав всю волю, он выдохнул струю воздуха и набрал: «Спасибо, хён. И тебе спокойной ночи». Палец на мгновение завис над кнопкой отправки. Затем, движимым внезапным порывом, он добавил в конец смайлик зайчика,  робкий ответ на его «зайчонка», и отправил.             Он видел, как в чате появилась галочка «Доставлено», и почти сразу сменилась на две синие «Прочитано». Значит, Тэхён ждал его ответа. Он держал телефон в руке и видел, как Чонгук мучается с ответом эти долгие минуты. От этой мысли по спине пробежал холодок стыда и дикого волнения, щёки залились  румянцем. Парень швырнул телефон на тумбочку, как раскалённый уголь, и нырнул под одеяло с головой, пытаясь спрятаться от собственного смущения.             Но под тёмной, душной тканью его мысли не утихали. Они возвращались к сегодняшнему дню, прокручивая его, как драгоценную киноплёнку. Улыбка Тэхёна, когда он вошёл на кухню. Звук его смеха во время игры, тепло его ладони на своей руке, крепкие пальцы, сила, с которой он притянул его в объятие, запах его тела. Память воспроизводила каждую деталь с реалистичной чёткостью. Тело Чонгука отозвалось на этот мысленный калейдоскоп мгновенно, без его согласия. Внизу живота, в паху, зародилось знакомое, тёплое напряжение. Оно было естественным, почти неизбежным продолжением того эмоционального вихря, что бушевал в нём весь день. Под одеялом стало душно, тесно от этого внезапного напряжения.              Закрыв глаза, Чонгук позволил картинкам плыть свободнее, погружаясь в фантазии. Рука Тэхёна, которая лежала на его руке в гостиной, её тепло. А что, если бы эта рука опустилась ниже? Если бы она скользнула под его футболку, коснулась кожи живота… Чонгук сглотнул, чувствуя, как член наливается кровью, упруго прижимаясь к ткани белья. Ему стало тесно, жарко. Его пальцы, будто сами по себе, скользнули вниз, под резинку простых боксёров. Член был уже твёрдым, горячим, отзывался пульсацией на каждое прикосновение. Он обхватил его ладонью, представив на мгновение, что это не его рука, а рука Тэхёна — более крупная, с выступающими венами, с грубоватой кожей. От этой мысли по спине пробежала дрожь.             Он плюнул в ладонь, заменяя смазку, обхватив ствол, начал водить ладонью вверх-вниз, не спеша, стараясь растянуть ощущение. Он отодвинул резинку белья ещё ниже, освобождая яички, поглаживая их основание большим пальцем. Дыхание становилось прерывистым, рваным, и он прикусил губу, чтобы не застонать. Каждое прикосновение теперь было двойным: его собственное и воображаемое Тэхёна. Он представлял его дыхание у своего уха, его низкий голос, шепчущий что-то неразборчивое, ласковое.             Возбуждение нарастало стремительно, неумолимо, подогреваемое долгими днями тоски и сегодняшним невероятным сближением. Он двигал рукой быстрее, ритмичнее, вжимаясь головой в подушку, тяжело дыша и зажимая второй рукой рот, чтобы не шуметь. Ему потребовалось всего несколько десятков таких грубых, жадных движений. Он кончил себе в сжатый кулак, выгнувшись дугой и глухо простонав в свою руку. Спазмы были сильными, почти болезненными в своей интенсивности, выжимая из него всё, оставляя после себя дрожащую, опустошённую оболочку и липкую влагу между пальцами. Чонгук лежал, дыша через рот, слушая, как бешеный стук сердца в ушах постепенно замедляется. Потом, осторожно, чтобы ничего не испачкать, он потянулся к тумбочке, нащупал пачку салфеток, вытер руку и живот и выбросил смятый комок в корзину у кровати. Устроившись поудобнее, уткнувшись лицом в подушку и прошептав слова, которые уже стали его ежедневной молитвой перед снов, тихим итогом дня:             — Спокойной ночи, Тэхён. Я люблю тебя.             И на этот раз, с остатками физического удовлетворения и сладкой усталостью в мышцах, он провалился в глубокий и, на удивление, счастливый сон.

****

            В тот же вечер Тэхён спустился в кабинет отца. Дверь была приоткрыта, пропуская узкую полосу жёлтого света. Он постучал костяшками пальцев, чувствуя себя провинившимся подростком.             — Войди, — раздался ровный, без интонаций голос Джунхо.             Отец сидел за массивным столом, сняв очки и потирая переносицу. При виде сына его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло усталой, глубокой озабоченностью.             — Отец, — начал Тэхён, остановившись посреди кабинета, не решаясь сесть без приглашения. — Мне нужно извиниться перед тобой. И перед мамой. За… за всё, что произошло, за мой срыв, за ту неделю, за то, что доставил вам столько беспокойства, простите меня.             Он говорил, сжато, без оправданий, глядя куда-то мимо отцовского плеча, сжимая и разжимая ладони. Слова давались с трудом, каждое было как камень, который нужно было вытащить из горла. Он знал строгий нрав своего родителя и ждал гнева, отчуждения, справедливых упрёков.             Но отец молчал несколько секунд, изучая его, и видел не пьяницу и неудачника, а своего сына, мужчину, сломленного очередной потерей не только ребёнка, а иллюзий, будущего, самого себя. Это раскаяние и эта боль смягчили отцовское сердце.             — Садись, Тэхён, — наконец произнёс Джунхо, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость и теплота. — Я вижу, что тебе плохо и что ты сожалеешь, конечно, твой способ справляться с болью был… недостойным. Не тем, чему я тебя учил, но я ведь сам отец, муж, и я понимаю, что значит такое предательство, и такая потеря.             Тэхён поднял глаза, и в них, помимо изумления, блеснула детская, невысказанная обида на весь мир, он сел на край кожаного кресла, сгорбившись.             — Прости меня, — снова выдавил он.             — Я принимаю твои извинения, — отрезал отец деловито, — Теперь о будущем, знаешь, всё наладится. С любыми проблемами можно справиться, если не бегать от них, особенно когда ты не один, когда рядом твоя семья.             Он сложил руки на столе, перейдя в практическую плоскость.             — На работу тебе выходить на этой неделе не стоит, поработай из дома, если можно. Приди в себя окончательно, приведи в порядок внешний вид и мысли. Ты же не рядовой сотрудник, а мой наследник. Нам не нужны перешёптывания в коридорах о том, как сын директора опустился. Ты вернёшься, когда будешь готов держать удар, а не избегать его.             Тэхён молча, кивнул, чувствуя одновременно облегчение и новый груз ответственности — теперь ему нужно было оправдать это доверие.             — Согласен.             — И запираться в комнате — не решение проблем, ты ведь сам понимаешь, — продолжил отец, и его тон стал наставническим, каким был давно, в юности Тэхёна. — Отвлекайся, тренажёрный зал есть, бассейн. Приведи тело в порядок, разум последует за ним. Проводи время с сестрой, с матерью. Не давай дурным мыслям снова затянуть тебя в ту яму. Сила — не в том, чтобы молча переваривать горе, а в том, чтобы не дать ему себя съесть.             Позже, за закрытыми дверьми спальни, Джунхо обсуждал ситуацию с женой. Минджу выглядела усталой после переживаний и бессонных ночей.             — Я говорил с ним, — начал Джунхо без предисловий. — Кается, просит прощения, но рана пока свежая, и я боюсь, как бы снова не взялся. Пьянство… это скользкая дорожка, особенно когда причина никуда не делась.             Минджу кивнула, её пальцы теребили край одеяла. — Я тоже думаю об этом. Ему нельзя оставаться наедине со своими мыслями. Надо занять его чем-то, приятным и полезным.             — Поговори с Нари, он же её любит, — предложил Джунхо. — Пусть проводит с ним больше времени, отвлекает. В кино, в кафе, парки там всякие, пусть ходят, по развлекательным центрам, которые она так любит. Лишь бы он не сидел в четырёх стенах.             На следующее утро Минджу нашла дочь в её комнате. Нари, узнав о своей важной миссии, сразу оживилась, согласившись без колебаний. Переживания за брата были искренними, но и перспектива избавиться от скуки манила.             — Конечно, мама! Я буду с ним везде! Мы и так почти не виделись, пока он… — она запнулась. — Но знаешь, — добавила она с внезапной хитрецой, — было бы здорово, если бы Чонгук тоже с нами был. Они смогут подружиться.             Минджу нахмурилась.             — Чонгук? Но, дочка, какая может быть дружба? Разница в возрасте… что у них общего?             — Ой, мама, ничего подобного! — девушка махнула рукой. — Ты не видела, как они вчера играли! Оппа прямо повеселел рядом с ним, как мальчишка. И, знаешь, ещё сколько они могут говорить об искусстве, об архитектуре — Тэ это любит, а мне скучно. Чонгук разбирается, он рисует! Они могут сходить на какую-нибудь выставку, оппа всегда хотел, звал меня даже с собой , а я отказывалась, мне там скучно, а с Чонгуком ему было бы интересно!             В глазах Минджу мелькнуло сомнение, но и усталая надежда на любое спасение.             — Хорошо, тогда ты попроси Чонгука. Только аккуратно, он не обязан, конечно, но скажи, что мы будем очень благодарны ему. Объясни ситуацию, скажи, что нам важна его помощь как друга семьи.             Нари сияла.             — Он согласится, я знаю!

****

            Когда Чонгук пришёл через день, Нари, не теряя времени, изложила ему просьбу родителей. Вернее она не просила, а излагала план, облекая его в форму срочной, важной миссии.             — Чонгук-а, слушай. Нам нужна твоя помощь. Тэхён… он всё ещё не в себе. Родители боятся, что он снова начнёт… ну, ты понимаешь, грустить. Ему нельзя сидеть одному, и мы с тобой можем же его развлекать, ходить куда-нибудь. И вот, я придумала! Можно сходить в парк аттракционов! Лето же! Но одной мне с ним будет… не очень, он же взрослый и скучный. А с тобой… позавчера я видела, как вы играли, с тобой он другой. Прошу тебя, ты поможешь?             Чонгук слушал, внешне сохраняя маску вежливого внимания и даже немного смущаясь. Он покраснел, его пальцы нервно сжимали ремень рюкзака. Он пробормотал что-то невнятное про «неудобство» и «не хотел бы обременять». Но внутри у него всё взорвалось ослепительным фейерверком. Предложение ударило по нему, как дуновение чистого кислорода после удушья. Провести время с Тэхёном! Не украдкой, не случайно столкнувшись на кухне, а на законных основаниях, несколько часов подряд быть вместе! Это была подаренная вселенная возможностей, просто быть рядом, слышать его голос, видеть его улыбку, возможно, снова ощутить то мимолётное прикосновение. Это был подарок, о котором он не смел и мечтать. Его сердце забилось так, что, казалось, отдаётся в ушах. Но внешне он лишь опустил глаза, сделал вид, что обдумывает.             — Я… не знаю. Если Тэхён-ши… вдруг это будет неудобно… — пробормотал он, играя в скромность, которая была лишь ширмой для бушующей внутри радости.             — Конечно, нет! — уверенно парировала Нари. — Он тебя…             Её слова оборвало появление в дверях самого Тэхёна. Он был одет в тёмные джинсы и простую футболку, волосы были аккуратно причёсаны. На лице почти не осталось следов злости или тоски, лишь спокойная, немного отстранённая усталость. Но увидев Чонгука, его взгляд оживился, смягчился на долю секунды.             — Здравствуй, Чонгук-и, — произнёс он, и голос его звучал неподдельно тепло. Нари, не теряя ни секунды, набросилась на брата.             — Оппа! Мы тут с Чонгуком планируем! Лето ведь, и ты пока не занят на работе, а мы все умираем от скуки дома! Давай сходим куда-нибудь? Хоть в парк аттракционов! Ты же сто лет там не был!             Тэхён медленно моргнул, его взгляд скользнул с оживлённого лица сестры на Чонгука. Парк аттракционов… мир кричащих детей, сладкой ваты и головокружительных горок казался ему сейчас не самым подходящим местом. Он открыл рот, чтобы отказаться, пытаясь придумать разумную причину.             — Парк аттракционов? Я, пожалуй...             Но его взгляд задержался на Чонгуке. Тот не смотрел на него, уставившись в свои кеды, но в его позе, в том, как он слегка подался вперёд, была напряжённая надежда. И когда Чонгук, будто почувствовав этот взгляд, набрался смелости и поднял глаза, Тэхён увидел в них уже не просто надежду, а искреннюю просьбу. Губы парня дрогнули, и он, краснея, тихо, почти неслышно добавил к словам сестры:             — Правда, было бы… здорово, хён.             Эти два слова — «хён» и «здорово», произнесённые с такой детской, открытой неуверенностью, обезоружили Тэхёна. Они напомнили о вчерашнем вечере на диване, о простом веселье, о том, как боль на время отступила. Он смотрел на это открытое лицо, и мысль о том, чтобы снова погрузиться в тишину своей комнаты, в тяжкие размышления, внезапно показалась невыносимой.             — Ладно, — сказал он, и сам удивился лёгкости, с которой это прозвучало. — Завтра тогда поедем, Чонгук, я сам спрошу у твоей мамы. Только если вы оба обещаете не заставлять меня лезть на эти ваши адские колёса.             Нари завизжала от восторга, а Чонгук лишь широко, по-настоящему улыбнулся, и в его глазах вспыхнули маленькие звёзды, что Тэхён на мгновение отвел взгляд, смущённый этой яркой благодарностью.             Вечером за ужином мама между делом обмолвилась, что к ней подходил молодой господин и просил разрешения сводить Чонгука в парк. Она, конечно, не стала возражать. Молодой человек молча кивнул, уткнувшись в тарелку, стараясь скрыть своё ликование, и тихо сказал «спасибо». Мама приняла это на свой счёт, но он благодарил кого-то другого.             Следующий день начался с того, что Тэхён, ведя машину, несколько раз порывался свернуть обратно. Мысли о толпах, шуме и его собственном несоответствии этому миру давили на виски. Но на заднем сиденье Чонгук, прильнув к стеклу, тихо ахал при виде приближающихся башен и колеса обозрения. Его безмолвный восторг был таким заразительным, что Тэхён просто продолжил путь.             Солнце, уже набравшее силу к середине июня, заливало парк аттракционов ослепительным, почти яростным светом. Воздух в «Lotte World» действительно был другим, и день выдался по-настоящему летним, воздух был тёплым, но не знойным, с лёгким ветерком. Запах жареного теста, карамели и попкорна смешивался с криками радости, грохотом американских горок, весёлой музыкой каруселей и смешанного гула тысяч голосов.             Чонгук, оказавшись в этом вавилонском столпотворении радости, всё равно нёс на себе всю свою обычную, тяжёлую ношу: застенчивость, озабоченность, постоянную внутреннюю тревогу, добавив ко всему этому острое чувство непривычности. Он замер на входе, его глаза, широко раскрытые, отражали миллионы огней. Но в этом взгляде была не только радость, но и робость: он смотрел на всё это великолепие как на витрину, за стеклом которой ему никогда не позволяли ничего купить.             — Ну что, Чонгук-и, — обернулся к нему Тэхён, заметив эту напряжённость. — Куда первым делом? Где бы ты хотел покататься?             Чонгук открыл рот и тут же снова закрыл. Он не знал, что здесь можно, что нельзя, сколько это всё стоит и имел ли он вообще право выбирать. Его взгляд заметался по вывескам, останавливаясь на чём-то ярком и тут же испуганно соскальзывая.             — Я... — выдавил он тихо. — Мне всё нравится, как вы скажете.             — Ну уж нет! — вмешалась Нари. — Ты гость, тебе и выбирать. Давай вон туда, на чашки? Смотри, как весело!             Нари вскрикнула от восторга, усаживаясь в одну из чашек. Тэхён с некоторой неловкостью протиснул свои длинные ноги в соседнюю чашку рядом с Чонгуком, который сначала сидел прямо, держась за край обеими руками. Но когда платформа набрала скорость и мир превратился в цветной вихрь, Чонгук вдруг забыл, что нужно контролировать себя. Он закинул голову и рассмеялся — громко, беззаботно, совсем по-детски. И тут же, почувствовав взгляд Тэхёна, смущённо притих, опустив ресницы.             После чашек Чонгук, посматривая на мужчину, будто спрашивая разрешения, пошёл за Нари к лодкам, плывущим по тёмной реке через пещеру с анимированными динозаврами. В прохладной темноте, когда с рыком на них надвигался тираннозавр, Нари вцепилась в руку брата. Чонгук же был увлечён, внимательно разглядывая механических чудовищ, и Тэхён слышал его сдержанные, но горячие комментарии: «Смотри, хён, как двигается челюсть, почти как живая,  интересно как это сделано». Его восхищение было таким искренним, и это нравилось Тэхёну.             Перерыв на еду стал отдельным аттракционом. Чонгук, краснея, признался, что никогда не ел гигантскую сахарную вату. Тэхён купил ему огромное розовое облако, и парень, осторожно откусив, сразу измазал щёки и нос липкими нитями. Он пытался поймать языком неуловимую сладкую липучку, потешно искривляя рот, а Тэхён, не скрывая улыбку, протягивал ему салфетки. Потом они, конечно же, ели мороженое. Нари захотела ванильное, Тэхён взял кофейное, а Чонгук, немного помедлив, выбрал шоколадное. Он ел его не торопясь, облизывая ложку, а потом, заметив, что Тэхён наблюдает, смущённо опустил глаза на свой стаканчик. Было что-то трогательное в этой сосредоточенности на простом удовольствии.             — Тебе нравится шоколадный вкус? — спросил Тэхён, просто чтобы сказать что-то.             — М-м, очень, — кивнул Чонгук с полным ртом. — Он, привычный, всегда знаешь, какой вкус получишь.             Эта детская, но какая-то философская формулировка заставила Тэхёна рассмеяться по-настоящему, и Чонгук в ответ одарил его такой светлой, сияющей улыбкой, что мужчине на мгновение стало неловко от её открытости.             Атмосфера менялась с каждым новым аттракционом. Чонгук буквально превратился в чистый сосуд для впечатлений. Его глаза, широко раскрытые, поглощали всё: гигантские, цветастые горки, уходящие в небо; зеркальный шар в центре карусели, разбрасывающий зайчиков света; толпы людей в одинаковых банданах и с воздушными шарами. Он не просил, не настаивал, только смотрел своими большими глазами — и Тэхён, видя эту робкую надежду, кивал. Потому что отказать этому взгляду было невозможно.             — Пойдём на «Гиперспин»? — щебетала Нари. — Чонгук, ты не боишься?             — Я... — он колебался. — Если хён тоже пойдёт...             — Пойдём, — отвечал Тэхён. — Конечно, мы же вместе.             Они посетила все самые головокружительные аттракционы: и «Гиперспин», где их выкручивало в трёх плоскостях одновременно; и «Атлантис», ныряющий в искусственное озеро с ледяными брызгами; и даже «Пиратский корабль», раскачивающийся до горизонта. Чонгук улыбался счастливо, благодарно, словно ему сделали самый долгожданный подарок.              В очереди на американские горки он держался чуть позади Тэхёна, не привлекая внимания. Когда вагонетка взмывала вверх, Чонгук зажмуривался и вцеплялся в поручни. Он не кричал от восторга, как Нари, он молчал, сдерживая дыхание, и только на самом пике, когда сердце проваливалось в пятки, выдыхал тихое «ах».                          — Тебе правда нравится? — спросил его Тэхён после третьего аттракциона. — Может, передохнём?             — Нет-нет, — Чонгук замотал головой и тут же, будто испугавшись, что прозвучало слишком настойчиво, добавил: — То есть... если вам с Нари не надоело ещё, мне всё очень нравится. Спасибо.                          Он говорил это «спасибо» так часто и так искренне, что Тэхён почувствовал: парень не привык, чтобы о нём заботились просто так, без условий.             В «Комнату страха» Нари наотрез отказалась идти, оставшись ждать у выхода. Чонгук же, выпрямив плечи, шагнул в темноту первым. Внутри, в узких коридорах, населённых мутантами и призраками, он и не думал кричать. Он шёл осторожно, как разведчик, изредка вздрагивая от неожиданного хлопка или скрипа. В один момент с потолка резко свалилась резиновая кукла зомби, и Чонгук инстинктивно отшатнулся, врезавшись прямо в Тэхёна. Спина парня на секунду прижалась к его груди, а затылок почти коснулся его подбородка. Они замерли, Чонгук был напряжён, боясь двинуться, а Тэхён ощутил под ладонями, лежавшими на его плечах, а ведь он даже не понял, как они там оказались, дрожь, пробежавшую по телу парня. Только Чонгук знал, что эта дрожь была совсем не от страха.             — Всё нормально, — тихо сказал мужчина прямо над его ухом, и его собственный голос прозвучал более хрипло, чем он ожидал. — Это же просто кукла.             — Я… я знаю, — пробормотал молодой человек, не двигаясь. Они простояли так несколько лишних секунд, пока свет не моргнул, указывая путь дальше. Чонгук рванул вперёд, будто обжёгшись, а Тэхён медленно выдохнул, чувствуя, как в тишине гулко бьётся его сердце.             Апофеозом дня должны были стать гигантские качели «Gyro Swing» те, что взмывают на головокружительную высоту и резко падают вниз. Нари, взглянув на них, просто замахала руками, отказываясь. Чонгук посмотрел на чудовищную конструкцию, на людей, повисших с болтающимися ногами, и молча опустил глаза.             — Чонгук-и, ты не хочешь? — уточнил Тэхён.                          — Хочу, — выдохнул Чонгук едва слышно. — Но если ты не хочешь, то не надо, я посижу здесь.             Мужчина смотрел на него, парень не просил, он просто признался в своём желании и сразу же отступил, готовый отказаться, лишь бы не доставлять неудобства.                          — Пойдём, — сказал Тэхён. — Если ты хочешь.             Чонгук поднял на него сияющий взгляд — и тут же спрятал улыбку, словно стесняясь своей радости. Когда их зафиксировали ремнями, а платформа начала медленно отрываться от земли, Тэхён почувствовал, как его ладони становятся влажными. Он был не из трусливых, но совсем забыл, что страх высоты был один из немногих, что он пока не преодолел, к тому же эта беспомощная отдача себя на волю машины… Качели достигли верхней точки и сорвались вниз с бешеной скоростью. Ветер свистел в ушах, гравитация казалось, полностью исчезла. Тэхён невольно зажмурился, его рука впилась в холодный металл поручня так, что пальцы побелели. И тогда, сквозь гул ветра и собственный нарастающий страх, он почувствовал тёплое прикосновение. Чонгук, не говоря ни слова, накрыл его сжатую в кулак руку своей ладонью.             В этом простом жесте не было ни снисходительности, ни насмешки, а всего лишь простая поддержка: «Я здесь, не бойся». И это крошечное, молчаливое действие тронуло Тэхёна до глубины души. Этот парень, сам, наверное, испытывающий страх, думал о нём, заботился. Тэхён разжал пальцы, перевернул ладонь и всего на несколько коротких, стремительных секунд полёта, сжал его руку в ответ. Они не смотрели друг на друга, глядя вперёд на несущийся навстречу мир, но в этом жесте, в этой молчаливой поддержке, было больше понимания и близости, чем в любых словах.             Качели замедлились и остановились, они молча вышли, ноги были немного ватными от адреналина. Нари что-то оживлённо говорила, но Тэхён почти не слышал. Он смотрел на Чонгука, который поправлял свою футболку, и его лицо снова сияло немного ошеломлённым восторгом.             — Страшно было? — спросил Тэхён, его голос звучал немного сдавленно.             Чонгук встретил его взгляд и улыбнулся.             — Страшно, но… здорово, хён, правда.             Обратная дорога в машине прошла в умиротворённой тишине. Нари, устав от множества впечатлений, молчала, просматривая в телефоне накопившиеся сообщения друзей. Чонгук сидел на переднем пассажирском сиденье, прислонив голову к стеклу, и наблюдал, как огни города смазываются в яркие полосы. Тэхён, ведя машину, краем глаза видел его расслабленный профиль. В груди, где последние недели была тяжёлая, ноющая пустота или колючая злость, сейчас было тихо и… светло. Он чувствовал себя не просто отвлечённым от проблем, а живым. И с почти шокирующей ясностью осознавал: он давно, очень давно не чувствовал себя настолько… цельным. Не просто функциональным элементом системы, нелюбимым мужчиной, обманутым мужем, а просто человеком, который провёл хороший день. И этот тёплый комок счастья где-то под сердцем был связан не с адреналином аттракционов и не с сахарной ватой, а с тихим присутствием парня, который сегодня, ничего не говоря, просто взял его за руку. В этом было что-то простое и оттого невероятно ценное.             В субботу той же недели они совершили вылазку в огромный торгово-развлекательный комплекс. Это был целый город в городе: сияющие витрины бутиков, гул сотен голосов, смешанный с музыкой из динамиков, и головокружительный запах свежей выпечки, кофе и фастфуда. Чонгук, выросший в более скромных условиях, чувствовал себя здесь как в футуристическом калейдоскопе. Но его волнение было связано не с роскошью, а с тем, кто шёл рядом. Тэхён, в простых чёрных джинсах и тёмно-синем лонгсливе, вёл себя непринуждённо, иногда мягко направляя Чонгука за локоть в толпе: «Гуки, отойди сюда, а то затопчут». Снова были смех, совместный выбор фильма в кинотеатре IMAX, много попкорна и сладкой газировки, дурачества в игровой зоне, где Тэхён не без азарта обыграл Чонгука в аркадный симулятор гонок, сравняв их счёт.             Они зашли в огромный магазин электроники — Нари нужно было выбрать новый телефон. Пока она сравнивала модели, Чонгук невольно замедлил шаг у витрины с графическими планшетами. Он просто смотрел на современные устройства, на их стильные перья и тонкие дисплеи, просто как на что-то красивое и очень далёкое, о чём даже не думал мечтать. Тэхён, бросив взгляд в его сторону, всё заметил. В голове у него тут же появилась твёрдая мысль: «Надо будет подарить ему такой на день рождения». Ему вдруг очень захотелось когда-нибудь увидеть на лице Чонгука не просто удивление, а настоящую, безоблачную радость.             Потом они пошли в кафе с большими окнами. Тэхён заказал для всех сложный многослойный десерт, и Чонгук, никогда раньше не пробовавший такого, с любопытством исследовал его вкус, ощущая, как горьковатый шоколад сменяется солёной карамелью. За окном кипел свой, шумный и не всегда добрый мир, но здесь, за этим столиком, его будто не существовало. Были только тихий смех Нари, делившейся фотографиями еды, и надёжное присутствие Тэхёна напротив, который, казалось, и сам на время забыл о всех своих проблемах. И Чонгук вдруг подумал, что счастье — это не что-то громкое и ослепительное, а вот это тихое, тёплое чувство, когда тебе просто хорошо, спокойно и безопасно.                          Следующая неделя принесла возвращение к суровой реальности. Тэхён, подтянутый, собранный, с антиникотиновым пластырем на плече, в безупречном костюме, вернулся в офис. Чонгук, находящийся в доме Кимов с Нари почти каждый день, с нетерпением ждал вечера. Он придумывал предлоги задержаться: то «помогал Нари с задачей», то «забыл альбом», то просто говорил матери, что хочет досмотреть фильм. И каждый раз, когда в прихожей раздавался звук электронного замка и появлялась усталая фигура Тэхёна, мир для Чонгука обретал смысл.             Мужчина всегда находил минуту, чтобы заглянуть в гостиную, поздороваться, спросить, как день. Чаще всего это были всего пара фраз, и очень редко более долгий разговор. Чонгук видел, как Тэхён воспрял духом, как боль ушла вглубь, перестала быть открытой раной. И парень был безмерно счастлив, он не ждал большего. Этого всего: возможности быть рядом, видеть его, слышать, чувствовать его внимание, было достаточно, чтобы его сердце пело.             Так, в этом странном, новом жизненном укладе прошёл почти весь июнь. В последнюю субботу месяца Чонгук и Нари, как всегда, устроились в гостиной смотреть новые серии их любимой дорамы. Тэхён был дома, и Чонгук, краем сознания следя за сюжетом, всем существом ждал, когда же он спустится. Их общение в последнее время стало глубже. Они много говорили о будущем Чонгука: о выпускных экзаменах, о выборе университета, о том, куда поступать — на архитектуру, дизайн или всё же на изящные искусства, о том, как совмещать мечту и реальность. Тэхён слушал его серьёзно, рассуждал о перспективах и давал советы, делился своими знаниями об индустрии. Он пообещал сводить его на выставку одного модного художника-концептуалиста, чьи работы были сейчас на пике популярности. Для Чонгука эти разговоры были драгоценными. В них была вера в него, признание его как личности, а не просто «друга Нари».             Госпожа Ким в этот день готовилась к благотворительному вечеру в пользу детской больницы, в состав попечительского совета которой она входила. Окджу, слегка подвернув ногу, по дороге на работу, хлопотала на кухне, присаживаясь на высокий стул, наотрез отказавшись взять выходной или больничный. За продуктами на рынок попросили съездить Союн, отправив с ней водителя. К тому же, хозяйка попросила забрать вечернее платье из химчистки, которая располагалась на подземном этаже большого торгового центра, что был по пути. Это не входило в её прямые обязанности, но госпожа Минджу очень просила, и Союн, добрая и отзывчивая, не смогла отказать.             Перед отъездом женщина заглянула в гостиную и, извинившись перед Нари, подозвала Чонгука для разговора. Она осмотрела его, как обычно по-матерински, поправила ему прядь волос и разгладила воротник футболки.             — Я немного задержусь, сынок. Нужно и на рынок, и в торговый центр за вещами госпожи. Потом сразу поедем домой, хорошо?              Она поцеловала его в лоб тепло, нежно, как делала, когда он был совсем маленьким, но потом перестала, считая его уже взрослым для такой ласки. Этот неожиданный жест смутил Чонгука, но и растрогал, он кивнул.             — Хорошо, мама, я подожду, не волнуйся.             Он был даже немного рад её задержке. Значит, у него будет больше времени для общения с Тэхёном. За этот месяц потребность видеть его, слышать, просто существовать рядом, стала сродни голоду или жажде.             Тэхён, как и ждал Чонгук, вскоре спустился. Он был как обычно босиком в домашних штанах и футболке, с книгой по современной архитектуре, которую обещал дать Чонгуку. Увидев их, он улыбнулся той, теперь уже привычной, тёплой улыбкой и присоединился к просмотру. Они досмотрели серию, а потом Чонгук, слегка волнуясь, достал из рюкзака свой альбом с рисунками за прошлый год, ведь Тэхён сам настаивал, чтобы тот принёс его. Парень листал страницы, смущённо комментируя наброски улиц, портреты случайных прохожих, этюды цветников из парков. Тэхён смотрел внимательно, и слушал не перебивая. Его похвала была не просто вежливой: он отмечал удачные композиции, ловко пойманную эмоцию, технику штриховки. «У тебя настоящий талант, Чонгук-и. Мне очень нравится». Эти слова грели парня изнутри сильнее любого солнца.             Так, за разговорами обо всём на свете, от смелых мазков на полотнах модного художника до нелепых случаях с коллегами Тэхёна, незаметно пролетело пару часов. Они сидели на диване, развернувшись друг к другу, создав своё маленькое, непроницаемое пространство. Тэхён жестикулировал, рассказывая истории, а Чонгук ловил каждое слово, каждую улыбку, каждый взгляд. Для него в этот момент в комнате ничего не существовало. Весь мир был сконцентрирован в человеке напротив: в бархатном тембре его голоса, в лёгком запахе его дезодоранта, в том, как его пальцы иногда касались колена Чонгука, чтобы подчеркнуть какую-то мысль.             Нари, которой эти мужские беседы давно надоели, скучающе взяла пульт. Она бесцельно щёлкала каналами, на секунду задерживаясь на яркой дораме, на юмористическом шоу, пролистывая спортивные каналы. Потом мелькнуло лицо серьёзного ведущего в студии новостей. Она было хотела переключить дальше, но её пальцы замерли над кнопкой, отвлёкшись на внезапно пришедшее сообщение от подруги. Она опустила глаза на телефон, засмеялась тихо в ответ на шутку, и новостной репортаж стал для неё просто фоном с   набором тревожных, но невнятных слов и мелькающих кадров пожарных машин. Краем глаза она уловила что-то про «крупный пожар» и «торговый центр», но её мозг, занятый обсуждением планов на воскресение, не стал вникать. Она лишь машинально подумала: «Опять где-то горит», ведь, к сожалению, в большом городе такое было не редкостью, она снова погрузилась в переписку.             Чонгук же вообще ничего не видел и не слышал, кроме Тэхёна. Телевизор был для него лишь мерцающим пятном света на периферии зрения. Он жадно ловил каждое движение его губ, каждую смешинку в его глазах, которые снова, как раньше, были полны жизни и интереса. Он посмотрел на часы лишь потому, что подсознание тихо напомнило: мама должна была уже вернуться. Легкая, мимолетная тень тревоги скользнула внутри,  из-за простой бытовой задержки. Но он тут же отогнал её, как назойливую муху. «Наверное, много покупок или пробки», — успокоил он себя, и мысль растаяла, не оставив следа. Ничто не могло омрачить этот момент. Тэхён был здесь, близко, настоящий, он улыбался, касался его, разговаривал с ним как с равным. В этот миг Чонгук был абсолютно, безоговорочно счастлив, купаясь в тепле этого внимания, как в самом ярком и безопасном солнце. Всё остальное — весь шумный, несовершенный внешний мир — перестало иметь какое-либо значение.             И в эту самую минуту, когда на экране кадры горящего здания сменились на новости спорта, телефон Чонгука, лежавший на диване, завибрировал и заиграл стандартную мелодию звонка с незнакомого номера. Чонгук, извинившись, взял трубку, слегка отвернувшись от Тэхёна.             — Алло?             Он молча слушал, что говорил ему вежливый голос в трубке и постепенно улыбка исчезла с его лица. Сначала его лицо отразило лишь лёгкое недоумение. Потом брови медленно поползли вверх, глаза стали неестественно широкими, как будто пытаясь впустить больше света, больше реальности, которой вдруг не стало. Губы приоткрылись, но звука не было. Потом по лицу прошла волна чего-то безжизненного, смывая остатки цвета. Непонимание сменилось абсолютным, немым ужасом, а за ним пустотой. Такой глубокой и тёмной, что в неё, казалось, провалилось всё: звук, свет, смысл.             Телефон выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковёр. Звонок оборвался, будто сама нить, связывающая Чонгука с миром, была перерезана. Он оседая, как в замедленной съёмке, опустился на диван. Тело обмякло, стало бесформенным и тяжёлым. Всё живое, всё светлое, что было в нём секунду назад, утекло сквозь пальцы, оставив лишь пустую, бледную оболочку. Его лицо, только что озарённое счастьем, стало абсолютно пустым, восковым. Глаза широко раскрытые, уставились в никуда, не видя ничего, будто он смотрел не в комнату, а в какую-то бездну, открывшуюся у него под ногами. Не было ни истерик, ни слёз. Губы беззвучно шевельнулись, выдохнув не слово, а стон, шёпот, в котором была вся вселенская тоска и непонимание:             — Ма…ма...                    Тэхён, наблюдавший за ним, застыл на мгновение, поражённый абсолютной катастрофой, читающейся в каждой линии этого внезапно состарившегося лица. Он понял, что случилось нечто непоправимое. Его сердце сжалось от ледяного предчувствия. Он бросился к Чонгуку, встав перед ним на колени, оказавшись лицом к лицу.             — Чонгук-и? — его голос прозвучал неестественно тихо, сдавленно, будто в комнате внезапно кончился воздух. Он вглядывался в это пустое лицо, пытаясь найти в нём хоть искру сознания. — Чонгук, что случилось?! Кто звонил?! Скажи мне? Мужчина видел, что парень не слышит, не видит, находясь в глубоком шоке. Он был в другом измерении, где существовала только чернота.             — Посмотри на меня, Чонгук, — попросил Тэхён, и его голос дрогнул, выдавая внутреннюю панику, которую он отчаянно пытался обуздать. — Пожалуйста, посмотри на меня. Ты меня слышишь?             Нари стояла рядом, её лицо было искажено непониманием, она что-то шептала, но Тэхён её не слышал. Его мозг лихорадочно работал, ища варианты, нужна помощь, нужно было срочно выяснить, что случилось, но он не мог сейчас оставить Чонгука. Не отрывая взгляда от остекленевших глаз парня, он резко крикнул сестре, которая стояла в оцепенении, прижав руки ко рту.             — Нари, быстро! Найди маму! Пусть срочно звонит отцу. Что-то случилось с Союн. Беги же! — слова прозвучали жестко, не оставляя места для возражений, Нари, вздрогнув, кивнула и выскочила из гостиной, её шаги затихли в коридоре.             Они остались одни, гулкая, тяжёлая тишина комнаты сдавила виски. Тэхён придвинулся ближе к Чонгуку. Вид этого абсолютного, беззвучного страдания был невыносим. Вся его собственная, недавняя боль, всё отчаяние — померкло перед этим. Осторожно, словно боясь повредить, Тэхён, взял ледяные, неподвижные руки парня в свои и начал растирать ладони, пытаясь разогнать кровь, вернуть ощущение, передать своё тепло.             — С твоей мамой что-то произошло? Она в больнице? — настойчиво, но без давления спрашивал Тэхён, вглядываясь в пустое лицо. Он наклонился чуть ближе, пытаясь поймать его взгляд. — Чонгук-и, ты должен говорить. Пожалуйста… Я не могу помочь, если не знаю…             В голове лихорадочно крутились вопросы, на которые не было ответов. Что случилось? Что за звонок? Авария? Сердце? Несчастный случай? Они же только что сидели здесь, мирно болтали... Он пытался вспомнить обрывки разговора по телефону, которые мог невольно услышать, но кроме того первого беззаботного «Алло?» от Чонгука, ничего не уловил. И теперь его лицо было пустой маской. От этого контраста, от стремительности катастрофы у Тэхёна свело желудок.             Мужчина сжал его руки чуть сильнее, отчаянно пытаясь через прикосновение найти контакт, достучаться. Но Чонгук не слышал, он был далеко. Его тело слегка качнулось в такт какому-то внутреннему, невыносимому толчку боли, губы снова шевельнулись: — Мама...             Это слово, произнесённое с такой детской, безысходной тоской, пронзило Тэхёна острее любого крика. Беспомощность снова накатила волной, но мужчина подавил её. Он взял лицо  парня в ладони, осторожно поднял, заставив посмотреть на себя. Кожа была холодной и влажной от пота. Глаза, встретившие его взгляд, были стеклянными, пустыми. В них не было ни узнавания, ни страха, ничего.             — Зайчонок, — прошептал он, и это слово вырвалось само, из какого-то дальнего уголка души, который он сам в себе боялся признавать. — Мальчик мой... посмотри на меня… послушай мой голос… вернись ко мне... скажи хоть слово…             Его голос смягчился, стал низким, полным невысказанной тревоги и боли, которую он чувствовал, глядя на это страдание. Никакой реакции, только лёгкое, почти незаметное дрожание нижней губы. Тэхён почувствовал, как его собственная тревога перерастает в страх, а беспомощность в отчаянье. Он знал, что истерика, слёзы — это выход, это здоровая реакция. А эта тишина, это отсутствие жизни... это было, как будто душа уже ушла, оставив лишь оболочку. Он понял, что спрашивать бесполезно.             Тэхён поднялся, присаживаясь рядом с Чонгуком на диван, обхватив за плечи, притягивая его к своему телу, стараясь согреть, передать частичку жизни. Одной рукой он по прежнему растирал его руки, а вторую осторожно положил на затылок Чонгука, прижимая к своей груди, как тогда в машине. Он позволил безвольной, тяжёлой голове упасть к себе грудь, обхватил его за спину, стараясь заключить в кольцо своих рук, своей силы, своей внезапно прорвавшейся потребности защитить.             — Дыши, — прошептал он ему почти в ухо, и его собственное дыхание тоже сбилось. — Просто дыши, хорошо? Вдох и выдох, давай со мной. Вдох... — Он сам сделал шумный, преувеличенный вдох, надеясь на подсознательную реакцию, но грудная клетка парня поднималась и опускалась едва заметно, поверхностно. Он был за непроницаемой стеной шока. Тэхён перестал задавать вопросы, слова явно не доходили. Он просто крепче обхватил Чонгука, притянул его к себе, тихо шепча слова утешения.              — Всё пройдёт, — бормотал он теперь уже не столько для Чонгука, сколько для себя, чтобы заглушить собственный нарастающий страх. — Мы всё выясним. Сейчас придут... держись...             Он чувствовал под ладонью полное отсутствие мышечного тонуса, пугающую расслабленность тела, которое больше не боролось. И эта беспомощность была страшнее любого крика.             — Я здесь… я с тобой... что бы ни случилось... что бы ни... — его голос дрогнул и на секунду сорвался, он сглотнул ком, вставший в горле. — Я помогу, обещаю...  не отпущу тебя... мы справимся… всё будет... — он не закончил фразу, не веря в неё. Обещание «всё будет хорошо» застряло в горле. Мир в очередной раз показал, как легко и бесповоротно он может забрать это «хорошо».             Он просто говорил, говорил тихим, убаюкивающим монологом, поглаживая Чонгука по спине, плечам, голове, вплетая в слова ту нежность, которую никогда и ни к кому не позволял себе проявлять так открыто. Он гладил его, ощущая под ладонью мелкую, лихорадочную дрожь, пробегающую по телу парня, и пугающую податливость. Эта обречённая пустота пугала его до самого нутра, заставляя сжимать плечи Чонгука чуть сильнее, будто физической силой можно было удержать его душу от окончательного ухода. Тэхён н укачивал его в своих объятиях, ритмично словно ребёнка, бормоча бессвязные слова, которые для Чонгука были скорее звуком, теплом, вибрацией грудной клетки, чем осмысленными фразами.             Но мужчина продолжал говорить, тихо, настойчиво, сжимая его в объятиях, пытаясь хоть как-то вернуть его из этой чёрной пустоты обратно, в мир, где можно дышать, где можно чувствовать боль, где можно хотя бы плакать. Но пока — всё было тщетно. Чонгук был недосягаем, он просто… исчез внутри себя.             «Что я делаю не так? — металась мысль. — Почему он не приходит в себя?» Он знал теории о шоковых состояниях, но знать и чувствовать под руками это живое, но безжизненное тело — было совершенно разным. Он боялся, как бы у Чонгука не случился разрыв с реальностью навсегда, как бы этот ступор не перешёл в нечто необратимое, что эта боль, которая его накрыла, может оказаться той самой, из которой уже не возвращаются.             Но ещё он испугался себя, этой трясущей его изнутри боли за чужого человека, за этого ещё мальчишку, который стал за эти месяцы таким важным, таким… своим. Тэхён не ожидал от себя такой реакции, такой силы чувств.  Каждый прерывистый, поверхностный вдох Чонгука отзывался в его собственной груди спазмом. Каждое беззвучное «мама» резало по живому, вызывая не просто жалость, а ясное, мучительное страдание, смешанное с чувством собственного бессилия.             Тэхён не знал, что случилось, но он знал, что в его руках сейчас находится что-то невероятно хрупкое и важное, что разбилось вдребезги. И всё, что он мог сделать — это пытаться собрать осколки, хотя бы просто удержав их вместе, в тепле своего собственного, ещё не до конца зажившего сердца. Он прижал губы к его виску в беззвучном поцелуе, в жесте, за которым стояла горькая нежность и обещание: «Я буду здесь, сколько потребуется».                    В тишине комнаты его сердце билось тяжёлыми, глухими ударами, словно отмеряя время до того момента, когда появится кто-то старший и принесёт страшную, окончательную весть. А до тех пор он просто сидел, зажав в своих объятиях самое дорогое, что осталось в его внезапно снова пошатнувшемся мире, и молча боролся с ужасом от незнания, от беспомощности и от новой боли, которая оказалась куда страшнее старой, потому что болел уже не он, а тот, кому он, вопреки всему, начал позволять быть важным.