Научи меня любить тебя

            Тэхён не знал точно, сколько просидел так, обнимая Чонгука и поглаживая рукой, прикасаясь губами к виску, чтобы чувствовать, что в нём ещё бьётся жизнь. Время потеряло для него смысл, превратилось в тягучую субстанцию, которая не двигалась. Главным был этот парень в его объятиях — его неестественная неподвижность, его холодная кожа, его прерывистое, слишком тихое дыхание, которое мужчина ловил каждым нервом, боясь, что очередной вдох может не случиться. Он продолжал медленно гладить Чонгука по спине, ритмично, словно пытаясь убаюкать, укачать, вернуть в то состояние детской безмятежности, где мамины руки всегда были самым надёжным убежищем.             Когда в комнату зашла мать с Нари, они застали их в том же положении. Минджу, запыхавшаяся, с бледным лицом, замерла на пороге, жадно впитывая взглядом картину: её сын, сжавший в руках паренька, будто тот был единственным, что удерживало его самого на этой земле. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, не решаясь приблизиться вплотную. В её взгляде, помимо тревоги, читалась растерянность перед чужой, такой явной и беспощадной болью, для которой в этом благополучном, ухоженном доме, казалось, не было места. Нари, с разводами от слёз на щеках, выглядывала из-за её спины.             — Тэхён… что случилось? — голос матери дрожал, — Нари сказала, какой-то звонок… про Чонгука… но я не поняла... что-то с Союн?             — Я пока не знаю точно, — ответил он глухо. — Мне надо позвонить.             В гостиную, чуть прихрамывая и тяжело дыша, вошла Окджу. Она услышала шум с кухни, топот, приглушённые голоса, и чутьё заставило бросить всё и идти, несмотря на боль в ноге. Увидев хозяев, застывших статуями, и бледного, почти неживого Чонгука на диване, она охнула, прижав ладонь ко рту. Её взгляд заметался по лицам, выискивая ответ, но никто не произносил ни слова. Женщина боялась своих догадок, что страшные слова, которые вертелись на языке, окажутся правдой. Она инстинктивно, шагнула к Чонгуку, присела на диван рядом с ним и взяла его ледяные, безвольные руки в свои, натруженные.             — Кролик ты мой… — прошептала Окджу, и в её шёпоте послышалась материнская нежность. — Что же это?.. Что же ты?.. Что с тобой такое?..             Чонгук не реагировал, Тэхён поднял голову и встретился с её взглядом, обратившись с просьбой:             — Посидите с ним, пожалуйста, просто подержите.             Повар обняла парня, как обнимала бы своего внука, которого у неё никогда не было, прижимая его голову к своему плечу и поглаживая по спине немного укачивая. Тэхён, воспользовавшись моментом, поднял с пола телефон Чонгука, и зажал аппарат в ладони, как вещественное доказательство того, что мир рухнул. Молча, он переглянулся с матерью и вышел из гостиной, плотно заперев дверь. Каждый шаг давался с усилием, будто он шёл против сильного, встречного ветра.             На кухне было тихо. Экран телефона послушно загорелся от простого касания, Чонгук даже не ставил блокировку, ему нечего было скрывать,  он был открыт к этому жестокому миру. Тэхён набрал последний входящий номер,  слушая длинные гудки, которые отдавались в висках, в груди, в каждой клетке тела.             — Служба скорой помощи, старший диспетчер Пак, —  женский голос в трубке был усталым, профессионально-бесстрастным, голос человека, который видел слишком много смертей, чтобы придавать каждой из них отдельное значение.             — Нам недавно звонили с этого номера, — мужчина старался говорить ровно, но голос предательски вибрировал. — По поводу Чон Союн, я… её близкий.             — Одну минуту, — в трубке зашуршали бумаги, заклацали клавиши. — Да господин, пациентка Чон Союн, тридцати восьми лет, была доставлена бригадой в шестнадцать, ноль три. Пострадавшая при пожаре в торговом центре «Сити Плаза». Предварительный диагноз: острая интоксикация продуктами горения, отравление угарным газом тяжёлой степени. По прибытии в стационар проводились реанимационные мероприятия в течение сорока минут, к сожалению, без эффекта. Пациентка скончалась, не приходя в сознание. Время смерти зафиксировано в шестнадцать часов сорок восемь минут. Родственникам необходимо приехать для оформления документов и решения формальных вопросов.             Тэхён слушал, и каждое слово врезалось в сознание, оставляя глубокие, кровавые борозды. Шестнадцать сорок восемь, он посмотрел на часы, почти шесть часов вечера. Почти час, Чонгук сидел на этом диване, улыбался, смеялся над его шутками, говорил о будущем, строил планы. А его мать в это время уже была мертва, остывая на холодной металлической каталке в морге, с биркой на большом пальце ноги, с пустыми глазами, устремлёнными в никуда.             — Вы позвонили её сыну, — выдохнул он в трубку, и в его голосе прорезалась едва сдерживаемая ярость. — Ему семнадцать лет, вы сообщили такие новости ребёнку напрямую. Вы понимаете, что вы сделали?             — Простите, господин, — голос диспетчера стал более напряжённым, но сохранил профессиональную ровность. — Такова процедура, в нашей базе данный номер числится как контактный для экстренных случаев, и господин Чон указан как единственный ближайший родственник. Мы обязаны были уведомить… Мы приносим извинения за причинённые неудобства.             Неудобства. Это слово ударило Тэхёна под дых, выбив остатки воздуха. Она назвала смерть матери, известие, разбившее парня вдребезги,  «неудобством». Он хотел закричать, разбить телефон о стену, требовать начальника, жаловаться, но сил и времени на это сейчас не было.             — Процедура, — Тэхён лишь горько усмехнулся, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Конечно… Что нам нужно сделать? Куда приехать? Какие документы?             Диспетчер продиктовала адрес больницы, номер отделения, фамилию врача, Тэхён записал всё в свой телефон и нажал отбой.             Мужчина упёрся ладонями в столешницу, ощущая под пальцами холод гранита, низко опустив голову, пытаясь справиться с тем, что разрывало его изнутри. Он посмотрел в тёмный экран телефона и вдруг с абсолютной ясностью понял, что Чонгук чувствовал, когда слушал этот голос в трубке. Этот момент, когда воздух ещё есть в лёгких, а земли под ногами уже нет. Когда реальность размывается по краям, и ты просто держишься за первого, кто оказался рядом, потому что иначе просто упадёшь. Перед глазами стояло лицо парня, пустое, потерянное, с беззвучно шевелящимися губами. «Ма…ма…».             За что?! За что это всё, этому мальчишке, который ещё ничего не успел в жизни? За что это ему, ведь он никому не причинил зла, был таким послушным, старательным, изо всех сил цеплялся за этот мир, пытался жить правильно, выживая, как мог? Который таскал тяжёлые коробки в магазине, чтобы помочь матери, который улыбался так редко и так искренне, когда ему было по-настоящему хорошо, мечтал о чём-то большем, и так радовался каждой мелочи — сахарной вате, новому фильму, простому разговору? Который сейчас сидит там, в гостиной, с пустыми глазами, потому что реальность в одну секунду лишила его всего — единственного родного человека, дома,  прошлого и будущего? У него никого не осталось, он совсем один. Без матери, которая была для него всем миром, без родных, которые могли бы обнять и сказать, что всё будет хорошо, даже если это неправда.             Тэхён сжал зубы так, что заломило челюсть. Он никогда не верил в справедливость мироздания, но сейчас это было слишком жестоко! В груди разрасталась тупая, ноющая боль, которая не имела к нему прямого отношения, но жгла сильнее собственной. Он чувствовал её как сдавливание рёбер, как нехватку воздуха. Мужчина отчаянно хотел оградить парня от этой невыносимой, нечеловеческой боли, взять её на себя, спрятать его куда-то, где нет этого кошмара, но понимал, что это невозможно. Никто не может пройти через это за другого, можно только быть рядом, только не отпускать.             Он выпрямился, резко выдохнул, провёл ладонью по лицу, стирая с него, наверное, то же самое опустошение, которое видел у Чонгука. Не было времени на собственную боль, на жалость, на вопросы без ответов. Нужно было идти, сказать и посмотреть в глаза этим женщинам, которые ждут, но главное — вернуться к нему.             Тэхён не знал, имеет ли право, не знал, захочет ли Чонгук, когда очнётся от этого ступора, видеть рядом именно его. Он не знал, что будет дальше через час, через день, через неделю, но сейчас, в эту минуту, он точно знал, что не уйдёт. Не отдаст Чонгука чужим рукам, равнодушным голосам в трубке, безликой системе, которая уже один раз предала его, сообщив о смерти матери как о досадном недоразумении.             В гостиной было тихо. Нари сидела на диване недалеко от Окджу, и беззвучно плакала посматривая на Чонгука, размазывая слёзы по щекам. Окджу, обнимая парня одной рукой, гладила его по голове другой, и её губы беззвучно шевелились — может, молитва, может, просто материнский шёпот, который ничего не значит, но успокаивает того, кто шепчет. Минджу стояла у кресла, вцепившись пальцами в его высокую спинку, её плечи мелко вздрагивали. При звуке шагов все повернулись к Тэхёну, и три пары глаз, полных надежды, страха, мольбы, впились в его лицо, пытаясь прочитать ответ до того, как он заговорит. Минджу шагнула к нему, её губы дрожали, и она смогла выдавить только одно слово, в котором был весь ужас ожидания:             — Союн?             Тэхён посмотрел на мать, потом перевёл взгляд на Нари, на Окджу. Он не мог произнести это вслух, не мог выдохнуть это слово, которое обрекало Чонгука на сиротство. Он только молча мотнул головой — коротко, резко, в жесте, который не оставлял места для сомнений в том, что её больше нет. И опустил глаза, не в силах видеть, как осознание отражается на их лицах.             Нари всхлипнула громко, Окджу, не сдерживаясь больше, заплакала тихо,  вытирая слёзы рукой и крепче прижимая к себе Чонгука, который, казалось, вообще не замечал происходящего. Его голова безвольно лежала на её плече, глаза были открыты, но смотрели сквозь стены, сквозь время, сквозь саму реальность. Минджу встретила его взгляд, сделав ещё шаг навстречу.             — Боже... — выдохнула она одними губами. — Как?             — Пожар в торговом центре, — прошептал он хрипло, — она… задохнулась…             Мужчина смотрел на них всех, и в его голове билась одна единственная, навязчивая мысль: «Что теперь? Что делать? Как помочь?». Он думал о похоронах, о свидетельствах, о больнице, о том, что Чонгуку нужно будет оформлять все документы, что у него нет денег, нет жилья, нет ничего. Что он остался один в семнадцать лет с этой чудовищной пустотой внутри. Тэхён твёрдо решил и был уверен в одном: он не позволит Чонгуку пройти через это одному. Он медленно подошёл к дивану, опустился на корточки перед Окджу и Чонгуком и осторожно, едва касаясь, взял его руку. Пальцы были всё такими же холодными и безжизненными. Тэхён сжал их в своей ладони, пытаясь пробиться сквозь эту стену.             — Чонгук-и, — прошептал он тихо, чтобы слышал только парень. — Я здесь, я никуда не уйду.             Минджу, с трудом справляясь с дрожью в пальцах, набрала номер водителя, увидев несколько пропущенных от него. Трубку взяли почти сразу — мужской голос, напряжённый, с хрипотцой, выдавал состояние человека, который уже несколько часов находится в подвешенном состоянии между надеждой и ужасом.             — Госпожа Ким? — выдохнул он, опережая её вопрос. — Я звонил Вам и Окджу, вы не отвечали…. Я… я не знаю, что делать дальше. Союн зашла в торговый центр примерно два часа назад, сказала, что заберёт платье из химчистки и сразу вернётся. Я остался ждать на парковке, как обычно, а потом… — он сглотнул, и в трубке было слышно, как тяжело ему говорить. — Потом вдруг оттуда начали выбегать люди, сработала сигнализация, повалил дым, такой густой, чёрный. Всё перекрыли, оцепили, пожарные, скорых много было… Нас, всех… попросили уехать, освободить место. Я отъехал в соседний квартал, стою здесь, жду. Звонил ей раз двадцать — не берёт трубку. Я не знаю, что делать, госпожа…             — Езжайте домой, Минсок, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Вы можете понадобиться. Мы… мы уже знаем, она в больнице, но уже… — она не смогла договорить. — Просто приезжайте.             Тэхён, слушая разговор краем уха, в это время смотрел на Чонгука. Тот по-прежнему сидел в руках Окджу, в том же состоянии. Та же пустота в глазах, та же неестественная расслабленность тела, та же отстранённость от всего, что происходило вокруг. Он не реагировал на причитания, не слышал плача Нари, не видел, как мать Тэхёна мечется по комнате, пытаясь хоть что-то сделать.             Мужчина смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сильнее разливается боль от несправедливости этого мира. От своего бессилия перед судьбой, которая вот так, играючи, может перечеркнуть всё одним ударом. Он не знал, что сейчас лучше для парня — оставаться в этой прострации, когда психика, словно милосердный палач, отсекла всё происходящее, пытаясь защитить его от осознания этого кошмара. Эта прострация — как вакуумная упаковка, герметичный кокон, где боль не проникает, только стучится снаружи глухим, отдалённым гулом. Или лучше если кокон лопнет — и реальность ворвётся разом, всей массой, всей невыносимостью. Может лучше всё же прийти в себя, рухнуть в эту бездну, закричать, зарыдать, начать переживать горе, не прячась от него, но сталкиваясь с ним лицом к лицу. Тэхён понимал, что не имеет права выбирать, Чонгук выберет сам, нужно лишь поддержать его в этом выборе.             Тихо, стараясь не привлекать внимания, мужчина вышел в коридор, ему нужно было позвонить отцу. Нужно было, чтобы кто-то старший, опытный, знающий, как действовать в этом кошмаре, взял на себя ту часть, которую Тэхён сейчас был не в состоянии осилить. Он не хотел, чтобы Чонгук слышал этот разговор. Даже если парень сейчас не воспринимает реальность, он всё равно боялся, что какие-то слова, какие-то детали могут пробиться сквозь эту броню и сделать ещё больнее. Джунхо ответил после первого же гудка, как обычно.             —  Да Тэхён, что-то случилось?             — Отец, — голос мужчины сел, и он откашлялся, чувствуя, как саднит горло. — Да случилось… Беда с Союн… Она погибла, пожар в торговом центре, отравление угарным газом. Чонгук сейчас в шоке, он не реагирует, просто сидит с пустыми глазами. Мы не знаем, что делать. Я звонил в больницу, сказали, нужно… нужно всё оформлять, документы, подготовку к похоронам… У него никого нет, отец, он сам не сможет...             В трубке повисла тяжёлая пауза. Тэхён слышал, как отец медленно выдыхает — тот звук, который он знал с детства, означал, что Джунхо собирается с мыслями, переключается в режим принятия решений.             — Я понял, — сказал он, наконец, и голос его, обычно твёрдый и деловой, сейчас звучал непривычно мягко, с оттенком усталой горечи, которую Тэхён чувствовал сам. — Я выезжаю, по дороге свяжусь с нашими юристами, они всё выяснят в полиции, больнице, свяжутся с ритуальными службами, подготовят нужные документы. Не волнуйся об этом, ты главное держись сам, и женщин поддержи. А парня… — он снова сделал паузу, — …не оставляйте его одного, пусть кто-нибудь будет с ним, в таком состоянии… может случиться что угодно.             — Хорошо, — выдохнули в трубке. — Спасибо, отец.             Связь оборвалась, Тэхён ещё несколько секунд стоял в коридоре, прижавшись лбом к прохладной стене, пытаясь унять дрожь, потом глубоко вздохнул и вернулся в комнату. В гостиной было совсем тихо, Нари перестала плакать и просто смотрела в одну точку, время от времени шмыгая носом. Минджу теперь сидела на диване, рядом с Окджу, и вид у неё был такой, будто она постарела лет на пять за это время. Обычно собранная, элегантная, с идеальной осанкой, сейчас она сгорбилась, и смотрела куда-то в пол. Окджу вдруг заговорила, и голос её дрожал, срываясь на всхлипы:             — Это я виновата… это я во всём виновата, госпожа… — она прижимала к себе Чонгука, но смотрела на Минджу, в её глазах стояли слёзы и такая мука, что Тэхёну стало физически больно. — Если бы не моя нога… Если бы я не подвернула её… Союн бы не поехала за продуктами, и в этот проклятый центр… Это я должна была там быть! Я старше, у меня и детей то нет, мне бы и ничего… А она такая молоденькая… она мать, у неё сын… За что ж так, госпожа? За что?             Минджу медленно подняла на неё глаза, в них тоже были слёзы, но она пыталась их сдерживать, сжимая губы в тонкую линию.             — Окджу… Не надо… — голос задрожал, и она замолчала, судорожно сглотнув. — Ты здесь ни при чём, это я… Я её попросила. Сказала: "Заедешь, пожалуйста, там платье готово", а оно мне даже и не нужно было сегодня. Из-за тряпки… — она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись. — Я думала, что это просто мелочь, ну что такого, заехать по пути… А она… Она теперь…             Окджу зашептала слова утешения в ответ. Госпожа Ким, спустя несколько минут, вытерев слёзы тыльной стороной ладони, тихо спросила, обращаясь к ней:             — Ты знаешь… У них есть кто-нибудь? Родственники? У Союн и Чонгука? Может, бабушка, тёти, дяди… Кто-то, кому нужно сообщить?             Окджу задумалась, наморщив лоб, пытаясь сквозь пелену слёз и горя вытащить из памяти крупицы информации, которые когда-то обронила Союн в редкие минуты откровенности.             — Я… Я не знаю точно, госпожа, она не любила говорить о семье. Знаю, что отца у Чонгука не было никогда, а о своих родителях… только раз обмолвилась… — Окджу шмыгнула носом, — сказала, что отец у неё давно умер, болел чем-то, ещё когда она моложе была. А мать… мать жива, кажется. Где-то в посёлке, не то в Чхунчхоне, не то ещё дальше, часа три езды от Сеула живёт, но они… совсем не общались.             — Почему? — тихо спросила Минджу.             — Не знаю, — Окджу покачала головой. — Она только сказала, что уехала оттуда, когда Чонгуку года три было. И с тех пор ни разу не звонила, не приезжала, мать её не искала, и она не хотела возвращаться. Я так поняла, что у них там как-то тяжёло было… Может, не приняли они её с ребёнком, может, ещё что… Она не рассказывала, а я не лезла.             Минджу кивнула, и в её глазах промелькнуло понимание. Сколько она знала таких историй: молодые матери, бегущие от неприятия, от осуждения, от холода родного дома, чтобы начать всё с нуля, в одиночку, с маленьким ребёнком на руках. И вот теперь этот ребёнок, выросший в любви и заботе женщины, остался совсем один. А бабушка… Мать, не интересовавшаяся дочерью, отказавшаяся от внука, какой смысл звать её теперь, когда самое страшное уже случилось? Приедет ли она? Захочет ли принять этого чужого, выросшего без неё мальчика с пустыми глазами? Или её приезд станет для него ещё одной раной, ещё одним напоминанием, что он никому не нужен, кроме той, кого больше нет?             — Значит, никого, — прошептала она. — Совсем никого.             Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, невыносимые. Тэхён, стоявший у входа, почувствовал, как они врезаются в него, оставляя глубокие царапины. Он перевёл взгляд на Чонгука. Тот по-прежнему сидел, не меняя позы, не реагируя на слова, будто не слыша. Тэхён подошёл, осторожно тронул Окджу за плечо:             — Можно я сам? — тихо спросил он, кивая на Чонгука.             Окджу с трудом разжала руки, передавая парня в объятия Тэхёна, и отодвинулась, освобождая место. Тэхён сел, придвинулся вплотную и снова обхватил Чонгука за плечи, притягивая к себе. Ему было необходимо самому чувствовать его в своих руках, нужно было убедиться, что он всё ещё здесь, что он не растворился в этой своей внутренней пустоте.             — Я здесь, — прошептал он, прижимаясь губами к его виску. — Я с тобой.             Он не знал, слышит ли его Чонгук, ему не нужен был ответ, но он знал, что будет говорить это снова и снова. Они сидели так в тишине, нарушаемой только всхлипами и прерывистым дыханием, и ждали, когда приедет отец. Ждали, когда реальность, наконец, обретёт какие-то очертания, в которых можно будет действовать. В этом ожидании, Тэхён ясно понял, что его собственная боль, его недавнее отчаяние, его рухнувший брак — всё это было ничем по сравнению с тем, что сейчас происходило здесь. Это было горе другого порядка, от которого не спасает алкоголь, не спасают адвокаты, не спасает даже время.             Ким Джунхо приехал через полчаса, но эти полчаса растянулись для всех в бесконечность. Когда его машина, наконец, затормозила на подъездной дороге, а через пару минут он сам вошёл в гостиную, в его лице читалась собранность, которую Тэхён так ждал и так боялся. Под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым, деловым, цепким. Он обвёл взглядом комнату: жену, сидевшую с красными, опухшими глазами, дочь, забившуюся в угол кресла, Окджу, которая при его появлении встала и теперь стояла, теребя фартук, и, наконец, Тэхёна, по-прежнему обнимавшего Чонгука. Задержался на парне чуть дольше, и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на сострадание, но тут же сменилось привычной серьёзностью.             — Адвокаты всё выяснили, — сказал он без предисловий, ровным голосом. — Пожар начался на складе, на подземном этаже, короткое замыкание. Дым распространился мгновенно, люди не успевали выбраться. Союн была очень близко к зоне основного очага. Скорая приехала быстро, но... — он сделал паузу, подбирая слова, — …ничего сделать было уже нельзя.             Джунхо перевёл взгляд на Чонгука, тот не реагировал. Сидел в полуобороте, привалившись к плечу Тэхёна, и смотрел в одну точку на ковре.             — Ему придётся ехать в больницу, — продолжил Джунхо, обращаясь теперь к Тэхёну. — Он единственный родственник, его подпись нужна на документах. Я понимаю, в каком он состоянии, но формальности никто не отменял, нужно постараться если не привести его в чувства, то хотя бы просто быть рядом и помочь ему пройти через это.             Тэхён почувствовал, как под его ладонями, на спине Чонгука, дрогнули мышцы. Едва заметно, реакция тела на слово «больница», на страх перед белыми стенами и стерильным запахом, на подсознательное понимание, что там, в конце этого пути, его ждёт то, что невозможно будет забыть. Тэхён кивнул, ему потребовалось несколько секунд, чтобы разжать зубы и заставить себя ответить.             — Я поеду с ним, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая решимость, что отец лишь коротко кивнул, не задавая лишних вопросов.             Тэхён действительно не мог сейчас выпустить Чонгука из рук, он был готов понести его, если было бы нужно. Это было не просто желание — это была потребность, почти такая же острая, как необходимость дышать. Этот мальчишка, ещё днём улыбающийся, с интересом слушающий его рассказы, сейчас был единственным, что имело значение. Он осторожно повернул Чонгука к себе, заглядывая в пустые, стеклянные глаза, тот даже не моргнул.             — Чонгук-и, — позвал мужчина тихо, ласковым тоном. — Нам нужно поехать в больницу, ты слышишь меня?             Чонгук молчал, смотря сквозь него.             — Чонгук-и, — Тэхён взял его лицо в ладони, большими пальцами поглаживая скулы, пытаясь поймать ускользающий взгляд. — Посмотри на меня, пожалуйста, нам нужно ехать. Ты поедешь со мной, хорошо? Я буду рядом, всё время рядом, только встань, пожалуйста.             И что-то произошло, и Чонгук моргнул, медленно, как в замедленной съёмке, его зрачки чуть сместились, фокусируясь на лице Тэхёна.             — А? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, сухо, будто из колодца.             — Поедем, Чонгук-и, — мужчина кивнул, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается от этого звука. — Надо ехать, я буду с тобой, пойдём?             Парень снова моргнул и медленно, словно его тело слушалось с трудом, начал подниматься. Тэхён поддержал его под локоть, чувствуя, как тот с трудом опирается на ноги, двигается на автопилоте, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который, может быть, был единственным, что удерживало его на этом свете.             — Обуться надо, — тихо сказал Тэхён, и Чонгук послушно остановился, глядя на свои ноги в носках, не двигаясь дальше. Мужчина вздохнул, присел на корточки и сам надел на него кеды, зашнуровал, завязал бантиком. Чонгук стоял, глядя на его макушку, и впервые за всё время его губы чуть дрогнули.             Они вышли из дома втроём, Джунхо сел за руль, Тэхён с Чонгуком — на заднее сиденье. Машина мягко тронулась, и за окнами поплыли огни вечернего Сеула, уже зажигающиеся в наступающих сумерках. Молодой человек сидел, вжавшись в угол, и смотрел перед собой. Тэхён не отпускал его руку,  просто держал в своей, переплетя пальцы, и гладил большим пальцем тыльную сторону ладони. Июньская жара, наконец, спала. Вечер принёс свежесть, хоть всё ещё было очень тепло, но Чонгука в его футболке трясло не от холода. Это была дрожь изнутри, та, что пробирает до костей, когда рушится мир. Тэхён обнял его за плечи, притянул ближе, чувствуя, как мелкая вибрация передаётся его телу.             — Хён, а где мама? — вдруг спросил парень, и голос его прозвучал почти нормально, как будто он только что проснулся и не понимает, почему сидит в чужой машине, а за окном вечер.             Тэхён замер от неожиданности.             — Мы едем к ней, — ответил он осторожно, не зная, что ещё можно сказать. — Ты не волнуйся.             — А почему она не вернулась? Она же всегда приходит, — Чонгук нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение, детское, беспомощное. — Она сказала, что задержится, но она же обещала…             Он замолчал так же внезапно, как заговорил, и снова его лицо стало пустым, взгляд ушёл внутрь. Тэхён прижал его голову к своему плечу, пряча лицо в волосах. Ему хотелось закричать от этого контраста — от этих нормальных, бытовых слов, которые сейчас резали по живому острее любого ножа. Чонгук не осознавал, или осознавал урывками, проваливаясь то в реальность, то в спасительное забытье, что мама просто задержалась и скоро придёт.             Второй раз Чонгук заговорил, когда они уже подъезжали к больнице.             — А мама не потеряет нас, хён, ты сказал ей, куда мы поедем? Она здесь? — спросил он, глядя на светящиеся окна многоэтажного здания. — Она заболела?             Тэхён сглотнул ком в горле. — Мы сейчас всё узнаем, — ответил он, ненавидя себя за эту ложь, за эту недосказанность, за то, что не может просто сказать правду, но как сказать такое человеку, который и так держится на волоске?             Парень кивнул, удовлетворённый ответом, и снова уставился в окно. А через минуту пальцы, лежавшие в его ладони, вдруг вздрогнули, сжались судорожно, и Чонгук выдохнул, почти беззвучно: — Ах да... Она же... — он не договорил, и снова провалился в ту пустоту, из которой только что на мгновение вынырнул. Осознание было слишком тяжёлым, слишком острым, психика отгораживалась от него, это была не забывчивость — это было спасение.             Джунхо припарковался, они вышли. Чонгук двигался послушно, позволяя вести себя за руку. В холле больницы пахло лекарствами, озоном и пластиком. Горели яркие лампы, сновали люди в белых халатах, где-то плакал ребёнок. Джунхо подошёл к стойке регистрации, коротко переговорил с администратором, и через несколько минут к ним вышел врач — мужчина лет пятидесяти, с сосредоточенным лицом и глубокими морщинами у рта. Он окинул взглядом компанию и сразу остановился на молодом человеке.             — Вы родственники? — спросил он, обращаясь к Джунхо, но глядя на парня.             — Я работодатель погибшей, — ответил мужчина. — А это её сын.             Врач кивнул, будто именно этого и ожидал, он перевёл взгляд на Чонгука — на его пустое лицо, на его безжизненную позу, на руку, которую Тэхён так и не выпускал, — и тяжело вздохнул.             — Пойдёмте в мой кабинет, — сказал он. — Нужно подписать бумаги.             Они прошли по длинному коридору, мимо палат, мимо каталок, мимо людей в халатах и без. Чонгук шёл, глядя себе под ноги, и Тэхён чувствовал, как каждый шаг даётся ему с трудом, будто ноги налиты свинцом. В кабинете врача было тесно от шкафов с документами и книгами, пахло бумагой и кофе.             — Мне очень жаль, — начал врач, сев за стол, глядя на молодого человека. — Ваша мама поступила к нам сегодня в тяжёлом состоянии. Мы делали всё, что могли, но... — он запнулся, подбирая слова, и, видимо, решил, что медицинская прямота здесь неуместна. — Она не выжила.             Чонгук молчал, и смотрел куда-то в стену, за спину врача, не моргал, и кажется, почти не дышал.             — Чонгук-и, — тихо позвал Тэхён, сжимая его пальцы. — Ты слышишь?             Никакой реакции, врач переглянулся с Джунхо и продолжил, теперь обращаясь к нему:             — Нужно оформить документы, свидетельство о смерти, разрешение на транспортировку, всё остальное.             — Хорошо, — кивнул Джунхо. — Мои юристы свяжутся с вами завтра утром.             — Договорились. — Врач протянул несколько листов. — Нужно подписать вот здесь, здесь и здесь. И ещё — опознание тела, по закону его должен провести ближайший родственник.             Тэхён почувствовал, как внутри всё оборвалось, он посмотрел на Чонгука — тот стоял всё так же неподвижно, всё так же глядя в пустоту. Заставить его сейчас войти в морг, увидеть маму на холодном столе, под простынёй... Это было невозможно, это убило бы его окончательно.             — Я могу опознать? — спросил Джунхо, и в его голосе прозвучала деловая твёрдость, которая сейчас была нужна больше всего. — Я знаю её, смогу подтвердить личность.             Врач помедлил, но кивнул.             — Если вы готовы взять на себя ответственность — да, в исключительных случаях это возможно.             Джунхо поднялся. — Я пойду, вы оставайтесь здесь.             Он вышел, и в кабинете повисла тишина, врач и Тэхён смотрели на Чонгука, а он смотрел в никуда. Где-то в коридоре зазвучали шаги, приглушённые голоса, покатившаяся каталка, и вдруг Чонгук немного повернул голову в сторону двери, взгляд будто стал осмысленным. Как будто через эту закрытую дверь, через бетонные стены и больничные коридоры он почувствовал, что за ней.             — Там мама? — спросил он, и голос его прозвучал тихо, но отчётливо.             Тэхён не знал, что ответить, он только крепче сжал его руку, притянул к себе, обнял, пряча его лицо у себя на груди.             — Тш-ш-ш, — прошептал он, чувствуя, как его сердце колотится сильнее. — Всё будет хорошо. Это была ложь, они оба знали, что ничего хорошего уже не будет, но других слов не было.             Джунхо вернулся минут через десять. Лицо его было бледнее обычного, но он держался ровно.             — Всё в порядке, — сказал он коротко. — Это она.             Врач кивнул, протянул бумаги. — Теперь подписи.             Тэхён взял ручку, вложил её в пальцы Чонгука, тот не двигался.             — Чонгук-и, нужно поставить подпись, — тихо сказал Тэхён, обводя его руку своей, направляя к нужной строке. — Вот здесь, просто напиши своё имя.             Парень посмотрел на бумагу, потом на ручку в своей руке. И медленно, выводя букву за буквой, написал своё имя, непохоже на его обычный аккуратный почерк, но разборчиво. Врач, наблюдавший за этим, тяжело вздохнул и обратился к Тэхёну:             — Ему нужно успокоительное, я выпишу рецепт, аптека у нас внизу, на первом этаже. То, в каком он сейчас состоянии — это защитная реакция, шок, но если он не начнёт реагировать, плакать, не выплеснет это горе наружу, может быть плохо. Перегрузка нервной системы, срыв, депрессия. Лекарство поможет ему хотя бы поспать сегодня. В ближайшее время наблюдайте за ним, если состояние не изменится, или ухудшиться, если он так и будет в ступоре, то вызывайте врача. Желательно психиатра, специалиста по острым реакциям на стресс. — Он быстро написал рецепт и протянул мужчине.             Обратная дорога до особняка Кимов заняла не больше двадцати минут, но Тэхёну они показались вечностью. Он сидел на заднем сиденье, придерживая Чонгука за плечи, и не сводил с него глаз. Тот внешне казался спокойным — если можно назвать спокойствием эту пугающую, неестественную отстранённость. Тэхён вспомнил, как несколько недель назад сам сидел в этой же машине, раздавленный, уничтоженный своими потерями, и думал, что хуже уже не будет. Что он достиг дна, коснулся его обеими руками и теперь может только медленно тонуть в этой чёрной воде. Но дно, оказывается, было фальшивым, под ним открылась новая бездна, и сейчас в эту бездну падал не он, а тот, кого он уже позволил себе считать близким.             Джунхо вёл машину молча, изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида на сына и парня. Он ничего не говорил, мужчина не привык чувствовать себя беспомощным, но сейчас оставалось только довезти их до дома и дать времени хоть немного притупить остроту этого вечера. Когда машина, наконец, затормозила у крыльца, Тэхён осторожно потряс Чонгука за плечо.             — Приехали, — тихо сказал он. — Выходим.             Чонгук моргнул, медленно повернул голову, посмотрел на мужчину — и снова этот взгляд, пустой, ничего не выражающий. Тэхёну пришлось самому открыть дверцу, взять его за руку и буквально вывести наружу. В прихожей их уже ждали — Минджу, всё ещё с красными глазами, и Окджу, стоявшая чуть поодаль, в дверях кухни, которая решила дождаться их возвращения, при виде Чонгука она снова всхлипнула и прижала ладонь ко рту. Нари, как сказала мать, ушла к себе сразу после их отъезда, слишком тяжёлым оказался для неё этот день, слишком много эмоций, с которыми она не знала, как справляться. Женщина не стала её удерживать, понимая, что дочери нужно переварить случившееся в одиночестве, отвлечься.             — Мы подготовили комнату для гостей, — сказала Минджу, подходя к ним и с тревогой вглядываясь в лицо Чонгука. — Ту, что напротив твоей, Тэхён. Пока пусть побудет там, я постелила свежее бельё, положила дополнительное одеяло, мало ли…             Она говорила пытаясь заглушить беспомощность этой бытовой суетой, но сын видел, как дрожат её руки, как она то и дело сглатывает, борясь с подступающими слезами думая о том, что этот мальчик, который сейчас стоит посреди её прихожей с пустыми глазами, только что подписал документ о смерти собственной матери.             — Хорошо, мам, — ответил он, мягко перебивая её. — Я сам.             Он повёл Чонгука наверх, тот шёл послушно, не глядя по сторонам, не задавая вопросов. В гостевой пахло свежестью и чуть-чуть лавандой из небольшого диффузора на полке. Шторы были задёрнуты, мягкий свет от ночника делал пространство уютным. На кровати лежало пушистое одеяло, подушка была взбита, на тумбочке стоял стакан воды и маленькая вазочка с печеньем.             — Садись, — мужчина подвёл Чонгука к кровати и мягко нажал на плечи, заставляя сесть, тот послушно опустился на край, уставившись в пол.             Тэхён достал из кармана коробочку с лекарством, помня, что врач сказал — одна таблетка на ночь, можно растворить в воде, если трудно глотать. Он разломил капсулу, высыпал порошок в стакан с водой, размешал и присел перед парнем на корточки.             — Выпей это, — сказал он, протягивая стакан. — Это поможет тебе уснуть.             Чонгук поднял на него глаза, кроме пустоты, теперь вблизи, Тэхён увидел в ней ещё и бесконечную усталость, такую глубокую, что она, казалось, проникла в каждую клетку его тела. Он взял стакан, поднёс к губам и выпил всё до дна, не поморщившись, не задавая вопросов, просто сделал, что сказали.             — Молодец, — прошептал мужчина, забирая пустой стакан и ставя его на тумбочку. — Ложись теперь, тебе нужно поспать.             Молодой человек лёг не раздеваясь, просто завалился на бок, подтянул колени и сжался в комок, став вдруг ещё меньше, и таким беззащитным. Он всегда казался худым, но сейчас, в этой позе, под тонкой футболкой, проступили все позвонки, все рёбра, вся хрупкость этого ещё почти ребёнка, которого жизнь решила добить самым жестоким способом. Тэхён сел на край кровати, укрыл парня до самого подбородка, заправил края, стараясь укутать как можно теплее, хотя понимал, что тот дрожит вовсе не от холода. Он остался сидеть рядом, взяв холодную руку Чонгука в свою, поглаживая.             Лекарство начало действовать минут через десять, пробивая брешь в той  обороне, которую его организм выстроил против реальности. Дыхание Чонгука стало глубже, ровнее, дрожь постепенно утихла, тело расслабилось, проваливаясь в тяжёлый, искусственный сон. Но даже во сне он продолжал сжиматься в комок, будто пытаясь защитить то, что в нём осталось. Тэхён смотрел на него и чувствовал, что внутри за день скопилось столько невыносимой боли, что её уже невозможно сдерживать. Он ещё несколько минут боролся с этим, сжимая зубы, глотая воздух ртом, но когда Чонгук вдруг тихо всхлипнул во сне, он горько заплакал, сам не ожидая от себя такой реакции.             Мужчина не помнил, когда в последний раз плакал вот так — горько, беззвучно, раздирая горло спазмами, которые приходилось сдерживать, чтобы не разбудить парня. Наверное, тогда, восемь лет назад, когда держал в руках тельце своего мёртвого новорождённого сына. Ребёнка, которого они так ждали,  который родился и ушёл так и не сделав ни одного вдоха. Он помнил это ощущение — когда держишь в руках что-то невероятно дорогое, но уже безжизненное, уже навсегда потерянное. Тогда ему казалось, что боль никогда не пройдёт, что мир раскололся на «до» и «после» и уже никогда не будет прежним. Но время, как ни странно, затянуло рану, хоть и не смогло залечить полностью, просто превратило её в шрам, который ныл только иногда, в тишине, в бессонные ночи.             Сейчас боль вернулась, боль за этого подростка, который лежал сейчас перед ним, сжавшись в комок, и даже во сне не мог найти покоя. Ему было жалко Чонгука до физической тошноты, до рези в груди, до желания закричать в голос. Тэхён чувствовал его боль так, будто она была его собственной, будто острые осколки чужого горя впились ему под кожу и теперь пульсировали в такт сердцебиению. Ему отчаянно хотелось забрать эту боль себе, вынуть из этой хрупкой груди, принять на себя, спрятать где-то глубоко внутри, чтобы только этот парень никогда больше не чувствовал того, что чувствовал сегодня.             Тэхён почему-то отчётливо понимал, что их жизни теперь связаны прочной нитью. Он не знал, как именно, не мог сформулировать это словами, дать имя, но чувствовал каждой клеткой: он уже не сможет отпустить этого парня из своей жизни. Не сможет просто наблюдать со стороны, как тот пытается выжить в этом мире, оставшись совсем один. Не из-за жалости, а просто, потому что, это казалось ему сейчас необходимым и правильным. Словно сама судьба, жестокая, несправедливая, но, может быть, всё же имеющая какой-то план, давала ему шанс. Вместо тех потерянных детей. Вместо того, кто ушёл восемь лет назад. Вместо того, кого он ждал совсем недавно, считая своим, но который оказался чужим, и которого судьба тоже отняла, не дав даже шанса полюбить. Вместо них теперь перед ним был этот одинокий мальчишка, которому нужна была защита.             Мужчина не знал, кем он станет для Чонгука. Другом? Старшим братом? Кем-то бо́льшим? Он не позволял себе думать об этом сейчас, когда горе было таким свежим, но одно он знал точно: он будет рядом, если будет нужным, будет заботиться, защищать, будет делать всё, чтобы этот парень знал — он не один. Осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по виску Чонгука, убирая с лица упавшую прядь волос. Тот во сне нахмурился, что-то пробормотал неразборчивое, но не проснулся. Тэхён замер, боясь потревожить, а потом, повинуясь внезапному порыву, наклонился и мягко коснулся губами его ладони, которую всё ещё сжимал в своей руке.             — Спи, зайчонок, — прошептал он едва слышно. — Я буду здесь.             Он посидел ещё полчаса или может час, убеждаясь, что дыхание парня остаётся ровным, что лекарство сделало своё дело. Потом осторожно высвободил руку, поднялся, поправил одеяло, ещё раз взглянул на спящего и бесшумно вышел из комнаты, оставив дверь чуть приоткрытой на случай, если Чонгук проснётся и позовёт.             — Я вернусь, — прошептал он. — Я скоро.

****

            Тэхён направился по коридору в другое крыло дома к кабинету отца, там горел свет и слышались голоса. Он толкнул дверь кабинета и вошёл. Отец сидел за своим массивным столом, в одной руке держа телефон, другой листая какие-то бумаги. Мать устроилась в кресле напротив него, сжимая в руках носовой платок и глядя куда-то в темноту за стеклом. Нари, бледная, с опухшими глазами, забилась в угол небольшого диванчика у стены, обхватив себя руками, будто ей было холодно. При появлении Тэхёна все головы повернулись к нему.             — Как он? Уснул? — тихо спросила Минджу.             Мужчина кивнул, проходя к свободному креслу и тяжело опускаясь в него. Тело вдруг стало свинцовым, будто только сейчас, когда он перестал двигаться и держаться, на него обрушилась вся усталость этого бесконечного дня, только сейчас почувствовал, как гудит спина, как ноют затёкшие мышцы.             — Уснул, я дал ему  успокоительное, как сказал врач, надеюсь, проспит до утра.             — Это хорошо, — вздохнула мать. — Ему сейчас нужен сон.             Джунхо подождал, пока все сосредоточат внимание на нём. Он откашлялся, обводя взглядом семью и начал говорить ровным, уверенным тоном, каким обычно принимал решения на совещаниях и переговорах, но сейчас в этом тоне чувствовалась непривычная мягкость, словно он понимал, что речь идёт не о бизнесе, а о чём-то гораздо более важном.             — Я должен сказать вам о своём решении, и я хочу, чтобы вы понимали, почему я так решил, и чтобы вы меня поддержали. Давайте обсудим то, как нам быть и что делать дальше, — сказал он, хотя слово «обсудить» звучало скорее как формальность. В семье Ким всегда знали: если глава что-то решил, так и будет. Но сейчас Джунхо действительно хотел, чтобы они были не просто исполнителями, а соучастниками. — Я много думал об этом, пока ехал, пока говорил с юристами, и пришёл к выводу, что мы теперь несём ответственность за этого мальчика.             Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине комнаты.             — Мы, конечно, попытаемся найти его бабушку. Юристы уже работают над этим, но даже если её найдут, даже если она жива и в здравом уме, честно говоря, шансов, что она вдруг захочет забрать его к себе, почти нет. Четырнадцать лет она не интересовалась ни дочерью, ни внуком. Если бы хотела — нашла бы способ. А так… — он покачал головой. — Даже если она объявится, вряд ли Чонгуку будет лучше в каком-то захолустье с чужой, по сути, женщиной, которая его никогда не знала и не пыталась узнать.             Минджу согласно кивнула, и в её глазах мелькнуло облегчение — она явно боялась, что мужа может посетить идея «вернуть ребёнка кровным родственникам».             — Тем более, — продолжил Джунхо, — до окончания школы остался всего один семестр, полгода. А до его совершеннолетия — чуть больше двух месяцев. Потом он сможет распоряжаться своей жизнью сам, без опекунов и попечителей, но пока — это другое дело. Если мы сейчас не позаботимся о нём, он вряд ли сможет нормально закончить школу. Работать ему придётся с утра до ночи, чтобы просто выжить. Ни о какой учёбе, ни о каком университете, о котором он мечтал, и хотела для него мать, не будет и речи.             Нари всхлипнула, но промолчала, впитывая каждое слово отца.             — Союн была хорошей женщиной, — голос Джунхо чуть дрогнул, и он снова откашлялся. — Она проработала у нас недолго, но я успел её узнать. Ответственная, старательная, внимательная, и главное она была замечательной матерью. Это видно по Чонгуку, по тому, как он воспитан, как он относится к людям, как старается. Ради её памяти, ради того, что она всю жизнь работала, поднимая сына одна, чтобы это не оказалось напрасно, мы обязаны позаботиться о нём.             Он обвёл взглядом присутствующих, ища поддержки, и нашёл её в каждом лице.             — К тому же, — добавил мужчина уже мягче, — мы все его знаем. Он почти член семьи. Сколько раз он был у нас в гостях, сколько раз вы с ним общались? — он кивнул на Нари и Тэхёна. — Он хороший парень, старательный, вежливый, уважительный, в быту аккуратный, в учёбе прилежный. Он не заслуживает оказаться на улице или в приюте. Ты же знаешь, Минджу, —Джунхо повернулся к жене, — чем живут детские дома. Ты сама курируешь некоторые, видела всё своими глазами. Даже лучшие из них — это всё же не дом, а казённое учреждение, где дети чувствуют себя никому не нужными.             Женщина снова кивнула, и на её глазах выступили слёзы. Она слишком хорошо знала, о чём говорит муж. Сколько раз она приезжала в приюты с подарками, сколько раз видела эти глаза, благодарные, но такие пустые, такие тоскующие по настоящему теплу. Она не могла допустить, чтобы Чонгук оказался там, даже ненадолго.             — Я предлагаю оформить временную опеку, — твёрдо сказал глава семейства. — Пусть живёт у нас, пока не закончит школу, а там видно будет. Поступит в университет — будем помогать дальше. Захочет жить отдельно — поможем с жильём. А если он захочет остаться здесь и дальше — что ж, места в этом доме хватит на всех. Но сейчас, в ближайшие полгода, он должен быть под присмотром, в безопасности. Места в доме хватает, средств у нас достаточно, проблем с содержанием не будет, купим ему всё необходимое: одежду, учебники, компьютер, если надо, возьмём на полное обеспечение.             — Но социальная служба? — осторожно спросила Минджу. — Не будет проблем с оформлением?             — Я считаю, не должно быть, — уверенно ответил Джунхо. — Наша семья на хорошем счету, у нас есть и условия, и возможность. К тому же мы знаем мальчика, и он знает нас, это огромный плюс. Чиновники, конечно, будут проверять, но я думаю, они с радостью согласятся, меньше головной боли для них. Социальная служба в таких случаях обычно поддерживает инициативу состоятельных семей, готовых взять на себя опеку. Главное, чтобы сам Чонгук согласился.             — А если не захочет? — подала голос Нари. — Он же такой… Он всегда стесняется принимать помощь, даже по мелочи. Помните, как он отказывался от угощений, когда только начал приходить? Говорил, что не удобно.             — Знаю, — кивнул Джунхо. — Он стеснительный и благодарный за всё, даже за самую малость, словно не думает, что заслуживает лучшего. Поэтому, если он начнёт отказываться, нам придётся его убеждать, аккуратно, мягко. Но если всё же, он не захочет — мы не будем настаивать. Опекунство нельзя оформить без согласия подопечного, если ему больше четырнадцати, но я надеюсь, что он согласится. Здесь ему будет лучше, чем где бы то ни было.             — Я постараюсь его убедить, попрошу, — быстро сказала Нари. — Он меня слушает, если я скажу, что мне будет спокойнее, если он останется, он уступит. Он всегда уступает, когда я прошу что-то для себя. Или Тэ его попросит, они сдружились.             — Вот и хорошо, — одобрительно кивнул отец.             Минджу, заговорила с решимостью в голосе:             — Я тоже хочу, чтобы он остался, Я… Я чувствую свою вину. Если бы я не попросила Союн заехать за этим проклятым платьем, ничего бы не случилось. Я понимаю, что это глупо, что судьбу не обманешь, но эта мысль не даёт мне покоя. И потом… — она сглотнула, смаргивая слёзы. — Я мать, у меня двое детей, и когда я смотрю на Чонгука, я вижу ребёнка, который потерял всё. Это невыносимо, я не могу допустить, чтобы он остался один. Чонгук... Он хороший мальчик, он заслуживает, чтобы у него был дом.             Джунхо кивнул, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение  или облегчение. — Значит, решено, — сказал он. — Завтра с утра я свяжусь с адвокатами и запущу процесс, Чонгук останется здесь, мы позаботимся о нём.             Тэхён слушал родителей и сестру, и внутри него постепенно отпускало то напряжение, которое сжимало всё тело с того самого момента, как он услышал телефонный звонок. Мысль о том, что они смогут позаботиться о Чонгуке, что он будет под присмотром, ему не придётся работать, чтобы выжить, он сможет закончить школу и его судьба не будет сломана, была как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.             Он понял, что всё это время, сам того не осознавая, отчаянно боялся именно этого: что Чонгук останется один, что его отправят в приют, что он пропадёт, сломается, не выдержит. Теперь, когда отец взял всё в свои руки, когда семья единодушно решила принять парня как своего, этот страх отступил, уступая место надежде, что всё будет хорошо. Или, по крайней мере, не так чудовищно плохо.             — Главное теперь, — сказал Тэхён, нарушая затянувшуюся паузу, — вывести его из этого ступора. Постепенно, шаг за шагом, возвращать к жизни. Это будет… не быстро и не легко, но это единственное, что сейчас важно.             — Ты прав, — согласился Джунхо. — Поэтому в ближайшие дни никаких лишних разговоров, только самое необходимое. Похороны, документы — это мы берём на себя. Твоя задача — быть рядом с ним, остальное потом.             Они ещё немного поговорили о деталях: кто завтра поедет в ритуальную службу, как быть с вещами из квартиры. Но Тэхён слушал уже вполуха, думая о том, что там в комнате спит парень, который даже не подозревает, что его судьба решается сейчас тут. И что эта судьба, благодаря этим людям, будет не такой страшной, какой могла бы быть. Наконец, когда все вопросы были улажены, а часы показывали уже за полночь, они разошлись. Минджу, обняв сына на ночь, ушла в свою спальню, уводя с собой Нари. Джунхо ещё задержался в кабинете, чтобы сделать пару звонков, а Тэхён вернулся в гостевую.             В комнате было темно, только лунный свет просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя бледные полосы на полу и кровати. Чонгук спал беспокойно, всхлипывая во сне, голова поворачивалась на подушке, губы что-то шептали, пальцы вцепились в край одеяла. Тэхён бесшумно подошёл ближе, сел на край кровати. В слабом свете лицо Чонгука казалось ещё бледнее, чем днём, под глазами залегли тени, брови были нахмурены. Губы шевелились, и мужчина разобрал одно слово, повторяющееся жалобно снова и снова: — Мама… мама… мама…             Он осторожно, боясь разбудить, провёл рукой по голове парня, погладил по мягким волосам, чуть влажным от пота, проверяя температуру. Лоб был прохладным, но на висках выступила испарина.             — Тш-ш-ш, — прошептал он, продолжая гладить. — Всё хорошо, я здесь.             Чонгук на мгновение замер, будто услышав его голос сквозь сон, потом всхлипнул и снова забормотал что-то неразборчивое. Тэхён сидел рядом, поглаживая его по голове, по плечу, пытаясь успокоить хотя бы на уровне прикосновений. Ему вдруг отчаянно захотелось лечь рядом, обнять этого беззащитного парня, прижать к себе и уснуть, держа его в своих объятиях. Чтобы он мог чувствовать его дыхание, его тепло, знать, что не один, что есть кто-то рядом. Это желание было таким сильным, таким ощутимым, что Тэхён на мгновение замер, испугавшись его.             Ему стало стыдно, когда он осознал, что в этом желании, в этом порыве лечь в постель к спящему подростку, есть что-то, что может быть истолковано неправильно. Не им самим, ведь он знал, что его мотивы чисты, что это просто потребность защитить, согреть, уберечь. Но если бы кто-то увидел, если бы кто-то подумал… Он представил, как это выглядит со стороны: взрослый мужчина, почти тридцатилетний, ложится в кровать к семнадцатилетнему парню. И ему стало мерзко от одной только мысли, что кто-то может заподозрить его в чём-то неподобающем. Но дело было не только в чужом мнении, а в нём самом. В том, что это желание: быть рядом, обнять, чувствовать его близость, было слишком сильным, слишком личным, слишком… И это пугало Тэхёна больше, чем любой осуждающий взгляд со стороны.             Но к тому же, и сам Чонгук, когда проснётся и увидит его рядом в своей постели, он может не понять и испугаться. После всего, что случилось сегодня, после потери матери, после этого тяжёлого шока, проснуться и обнаружить, что какой-то мужчина обнимает его спящего. И это может нанести ему дополнительную травму. Тэхён заставил себя отстраниться, убрал руку с головы подростка, поправил одеяло, ещё раз взглянул на его лицо, такое беззащитное во сне, такое детское, несмотря на все страдания этого дня.             — Спи, зайчонок, — прошептал он едва слышно. — Я буду недалеко, почти рядом всю ночь.             Мужчина поднялся, на цыпочках вышел из комнаты, оставив дверь широко открытой — на случай, если Чонгук проснётся и позовёт. В своей спальне он тоже не стал закрывать дверь, оставил распахнутой настежь, чтобы слышать любой звук из комнаты напротив. Просто лёг поверх одеяла, не раздеваясь, закинув руки за голову, и уставился в потолок, мысли путались, сон не шёл. Он прислушивался к тишине, ловя каждый шорох, каждое движение оттуда. Пару раз доносилось бормотание, всхлипы, и Тэхён тут же напрягался, готовый вскочить и бежать, но звуки затихали, и он снова откидывался на подушку.                          Где-то глубоко внутри, под слоем усталости, боли и ответственности, теплилось странное чувство, что он на своём месте. Что всё, что случилось сегодня, все эти ужасные события, каким-то непостижимым образом привели его к необходимости быть рядом, защищать, заботиться. И что, возможно, именно это сейчас и было самым главным в его жизни. Он не знал, как Чонгук переживёт утро, когда лекарство перестанет действовать и реальность обрушится на него с новой силой. Не знал, как они пройдут через похороны, через оформление документов, через все эти бесконечные формальности, которые сейчас казались такими неважными и такими неизбежными. Но одно мужчина знал точно: он будет рядом. Что бы ни думали люди, и что бы ни шептала ему его собственная совесть, когда он ловил себя на слишком тёплых, слишком нежных чувствах к этому парню. Он будет рядом, потому что не может иначе.

****

            Сознание возвращалось  к Чонгуку медленно, тягучими, вязкими толчками. Парень проснулся в воскресенье утром оттого, что солнечный свет, пробившись сквозь неплотно задёрнутые шторы, лёг тонкой полосой ему на лицо. Он зажмурился, отвернулся, пытаясь спрятаться от этого света, от этого дня, от всего, что должно было за ним последовать. И в этот момент — короткий промежуток между сном и явью, когда сознание ещё не включилось полностью, он не понял, где находится. В комнате было тихо, не слышно привычных звуков из-за стенки. Запах был чужим, не знакомый, въевшийся в стены их маленькой квартиры запах маминых духов и тушёных овощей с кунжутным маслом. Это был запах чистоты, лаванды и дорогого кондиционера для белья, которым пользуются в больших домах, где есть прачечная и горничная.             Он открыл глаза, потолок был белым и высоким, без привычных трещин, незнакомым. Где-то за окном щебетали птицы — беззаботно, радостно, будто мир всё ещё существовал в своей привычной, равнодушной к человеческому горю реальности. Чонгук резко сел, и голова закружилась, комната поплыла перед глазами разноцветными пятнами. Он замер, вцепившись пальцами в край одеяла, и ждал, пока мир перестанет вращаться. Он не мог вспомнить, как сюда попал, как ложился, как закрывал глаза, как вообще оказался в этом доме, в этой комнате, на этой кровати.             Комната была небольшая, но уютная: кровать, на которой он лежал, застеленная свежим бельём, укрытая мягким одеялом; деревянная тумбочка у изголовья с пустым стаканом и вазочкой с печеньем, к которой никто не притронулся; у окна — письменный стол и стул, на стенах книжные полки с какими то книгами; у двери — платяной шкаф, чуть приоткрытый, откуда виднелись пустые вешалки. В углу, ближе к выходу, была ещё одна дверь — наверное, в маленькую душевую с туалетом.             Чонгук смотрел на всё это мутным, несфокусированным взглядом, и мозг медленно, болезненно, по кусочкам начинал собирать картину вчерашнего дня. Телефонный звонок. Незнакомый голос. Слова, которые не укладывались в голове. Машина. Больница. Запах лекарств и белые стены. Бумаги, которые он подписывал, не понимая, что подписывает. Тэхён, который был рядом всё время, держал за руку, говорил что-то тихим, ласковым голосом. Мама. Пожар. Умерла.             Эти три слова, соединившись, ударили его под дых с такой силой, что Чонгук упал на кровать и согнулся пополам, прижимая колени к груди и обхватывая себя руками, будто пытаясь защититься от этого удара. Боль была похожа на ампутацию без наркоза. Воздух вышел из лёгких с хриплым, надрывным стоном, который он даже не успел сдержать. Глаза зажмурились так сильно, что под веками заплясали разноцветные искры, но это не помогало — образы всё равно прорывались сквозь сомкнутые веки. Мамино лицо, её улыбка, когда она целовала его в лоб перед уходом, её руки, поправляющие ему воротник футболки, её голос: «Я немного задержусь, сынок». Она задержалась… Навсегда...             Боль была такой острой, такой невыносимой, что сознание снова начало ускользать, прятаться в спасительную пустоту, где ничего этого не было. Чонгук не сопротивлялся этому уходу. Он позволил себе провалиться обратно в то полумёртвое состояние, в котором провёл вчерашний вечер и ночь, состояние, где чувства притуплены, где боль становится не своей, где можно просто лежать и не думать, не помнить, не жить.             Молодой человек не заметил, как в комнату вошёл Тэхён. Тот появился буквально через пару минут после того стона, его дверь, как и дверь Чонгука, была открыта всю ночь, и любой звук из гостевой спальни мгновенно достигал его слуха, он присел на край кровати и замер, вглядываясь в лицо парня. Чонгук лежал, сжавшись в комок, с закрытыми глазами, и даже не пошевелился, когда пружины матраса скрипнули под тяжестью Тэхёна. Не открыл глаза, не повернул голову, никак не обозначил, что заметил чужое присутствие. Он снова был где-то там, внутри себя, в той самой скорлупе, которую выстроила его психика, чтобы защитить от непереносимого.             — Чонгук-и, — позвал мужчина тихо, — Ты проснулся? Слышишь меня?             Никакой реакции, только чуть более частое дыхание — единственное, что выдавало, что он не спит. Тэхён осторожно, боясь напугать, взял его руку в свою. Пальцы были еле тёплыми, безжизненными, и слегка подрагивали.             — Зайчонок, — сказал он ещё тише, ещё ласковее, почти как с малышом, которого нужно успокоить после страшного сна. — Ты меня слышишь?             Он подождал несколько минут, но Чонгук не ответил, лишь пальца продолжали подрагивать.             — Ты помнишь, что случилось вчера? — тихо спросил, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони.             Парень вообще никак не отреагировал, только дышал, тяжело и прерывисто, будто каждый вдох давался ему с трудом. Тэхён не знал, слышит ли он его вообще.             — Понимаю, — всё равно сказал мужчина. — Тебе не нужно говорить, просто знай, что я рядом, и ещё кое-что. — Он помолчал, собираясь с мыслями и сжимая его руку, надеясь, что хотя бы это прикосновение до него доходит.             — Мои родители, мы все… Мы решили, что ты будешь жить у нас сколько захочешь, но точно пока не закончишь школу. Ты не волнуйся ни о чём, слышишь? Мы позаботимся о тебе, не нужно будет ни о чём думать, только об учёбе и о том, чтобы… прийти в себя.             Он говорил, и в его голосе было столько тепла, столько заботы. Чонгук не открывал глаза, не поворачивал голову, не менял выражение лица. Только дышал тяжело, с хрипами, будто ему не хватало воздуха. Тэхён не знал, доходит ли хоть что-то. Может, до него доходит только звук голоса, только вибрация, только то, что он не один.             — Ты будешь здесь, в этой комнате, она небольшая, конечно, но уютная, если захочешь что-то поменять, переставить, добавить, скажи, всё сделаем. Я буду рядом, в комнате напротив, моя дверь всегда открыта, если что-то понадобится, ты просто позови. Ты не один, Чонгук-и… Только держись, пожалуйста… — он остался сидеть на краю кровати, держа его за руку, пока парень снова не уснул.             Последующие дни до похорон слились для Чонгука в один бесконечный, тягучий, полупрозрачный фон. Он не выходил из комнаты, не разговаривал, почти не ел, пил только воду, иногда чай, когда Тэхён почти заставлял его. На второй день мужчине удалось почти влить в него несколько ложек миёкука. Главное, чтобы организм получал хоть что-то. Бульон, глюкозу, чай, воду — неважно, лишь бы не умер от истощения раньше, чем начнёт возвращаться к жизни.  Уговорить парня съесть, что-то более существенное, было невозможно.              Реальность то приближалась, то отдалялась, как волна, которую нельзя поймать. Иногда он понимал, где находится, помнил, что случилось, и тогда боль накатывала с такой силой, что хотелось кричать, но крик застревал в горле, превращаясь в беззвучный, сухой всхлип. Иногда сознание уплывало куда-то, где не было ни мыслей, ни чувств, ни воспоминаний, и тогда он просто лежал, глядя в одну точку на стене или в потолок, и время переставало существовать.             Семья Ким взяла на себя всё, Джунхо связался с ритуальной службой, договорился о месте на кладбище, оплатил все расходы. Юристы оформили необходимые документы, получили свидетельство о смерти, разрешение на захоронение. Список задач, которые нужно выполнить, чтобы превратить человека в воспоминание, оказался чудовищно длинным, и Джунхо методично вычёркивал пункт за пунктом. Госпожа Ким занималась цветами — белыми хризантемами, которые в Корее приносят прощаться, и скромным букетом из любимых цветов Союн. Окджу, готовила поминальные блюда, плача на кухне и причитая, что это она должна была там быть, не Союн.             В понедельник вечером, когда все приготовления были закончены, Джунхо сообщил сыну, что связаться с бабушкой Чонгука удалось, но она отказалась приезжать. Сослалась на слабое здоровье, на возраст, на то, что дорога дальняя и ей тяжело, но в голосе не было слышно ни сожаления и горечи. Тэхён выслушал это и почувствовал, как внутри закипают раздражение и злость. Он ничего не сказал отцу, только кивнул и пошёл наверх, к Чонгуку. Эту новость он решил не сообщать парню никогда. Зачем ему знать, что единственная кровная родственница отказалась от него даже после смерти матери? Пусть лучше думает, что бабушки просто не существует, чем знает, что он никому не нужен, кроме них.             В среду состоялись похороны. Чонгука пришлось разбудить рано. Тэхён сам зашёл в его комнату уже одетый в траурный костюм, сел на край кровати и тихо сказал:             — Чонгук-и, сегодня похороны. Нам нужно собраться и ехать. Ты можешь встать?             Чонгук открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд был пустым, но в нём мелькнуло что-то похожее на понимание. Он медленно сел, свесив ноги с кровати, и уставился в пол, голова немного кружилась от слабости. На стуле рядом уже висел новый чёрный костюм.  Минджу купила его в воскресенье, прикинув размер на глаз, и не ошиблась. Белая рубашка, чёрный галстук, пиджак, брюки, носки, туфли, всё было новым, всё пахло магазином, всё было чужим.             — Давай я помогу, — мягко сказал Тэхён, беря в руки рубашку.             Чонгук стоял неподвижно, словно манекен, пока Тэхён его переодевал. Мужчина аккуратно стянул футболку, сам просунул безвольные руки в рукава рубашки, застегнул каждую пуговицу. Молодой человек даже не смотрел на него — взгляд упирался в стену, не моргал. Когда Тэхён присел на корточки, чтобы натянуть брюки, Чонгук послушно приподнял ноги, потом позволил затянуть ремень, поправить стрелки. С галстуком пришлось повозиться. Тэхён никогда никому их не завязывал, стоял близко, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс на шее Чонгука, и мучительно вспоминал, как это делается. Перевязывал дважды, пока узел не получился более-менее ровным.             Когда закончил, отошёл на шаг. Чёрный костюм, бледное лицо, пустота в глазах. «Красивый» - мелькнула горькая мысль. Тэхён подумал, что мать Чонгука хотела бы увидеть его таким — взрослым, серьёзным, в рубашке и галстуке. Чуть не сказал это вслух, но вовремя прикусил язык. Он просто поправил воротник, и положил ладонь на плечо подростка, легко, почти невесомо.             Церемония проходила в небольшом похоронном зале, который Джунхо заблаговременно арендовал. Всё было организовано по традиции: в центре зала стоял алтарь с фотографией Союн её нашли в телефоне у Чонгука, где она была снята в хорошем настроении, с лёгкой улыбкой, в светлом платье. Вокруг — белые цветы, венки от семьи Ким, от прислуги, от сотрудников магазина мистера Ли. Горели свечи, пахло ладаном и цветами. Людей было мало, только семья Ким: Джунхо, Минджу, Тэхён, Нари, и прислуга: Окджу и водитель. Больше никого, у Союн не было в Сеуле друзей, не было близких. Родственников, кроме отказавшейся приехать матери, тоже не было.             Чонгук стоял в первом ряду, рядом с Тэхёном. На нём был тот самый новый костюм, который сидел на удивление хорошо, делая его старше, серьёзнее, но и беззащитнее — тонкая шея в жёстком воротничке рубашки, худые запястья, выглядывающие из рукавов пиджака. Он смотрел на фотографию матери и не плакал, глаза его были сухими, но такими пустыми, что это было страшнее любых слёз.             Церемония длилась около часа. Священник читал молитвы, все по очереди подходили к алтарю, кланялись, зажигали благовония. Когда подошла очередь Чонгука, он замер перед фотографией и стоял так долго, что Тэхён уже хотел подойти и увести его, но в последний момент парень вдруг низко поклонился, как его учила мама проявлять уважение к старшим, и застыл в этом поклоне на несколько долгих секунд. Мужчина видел, как дрожат его плечи, но звука не было, только дрожь.             Потом были поминки — скромные, почти семейные, в отдельной комнате при похоронном зале. На столе стояли традиционные блюда: рисовые лепёшки, жареные овощи, суп из водорослей миёкук, который едят в день рождения и который, по традиции, должен быть и на поминках. Молодой человек сидел за столом, но почти не притронулся к еде. Только когда Тэхён пододвинул к нему тарелку с супом и тихо сказал: «Пожалуйста, съешь хоть немного, твоя мама хотела бы, чтобы ты ел», — он взял ложку, зачерпнул бульон и проглотил несколько порций. Механически, не чувствуя вкуса, просто чтобы сделать, как просят.             После похорон все вернулись в особняк. День тянулся бесконечно долго, наполненный тишиной и невысказанной болью. Чонгук снова ушёл в свою комнату, лёг на кровать, свернулся калачиком и закрыл глаза, не в силах даже уснуть. Иногда ему казалось, что он слышит мамин голос — зовущий, спрашивающий, что он ел, сделал ли уроки, не замёрз ли. Иногда казалось — что она вот-вот войдёт в дверь, с пакетами из магазина, уставшая после работы, но улыбающаяся. И каждый раз, когда реальность возвращала его в комнату, в этот дом, в эту новую жизнь, боль накатывала снова, и он проваливался обратно в спасительное ничто.

****

            Остаток недели прошёл в том же режиме. Чонгук почти не выходил из комнаты. Он вставал только по естественным нуждам — в маленькую душевую за дверью в углу комнаты, и снова возвращался на кровать, сворачивался калачиком и замирал. Иногда он спал тяжёлым, без сновидений сном, после которого просыпался ещё более разбитым. Иногда просто лежал с открытыми глазами, глядя в одну точку.             Он почти ничего не ел. Окджу приходила несколько раз в день, приносила подносы с едой — супы, каши, фрукты, что-то лёгкое и питательное. Уговаривала, чуть не плача:             — Кролик ты мой, ну съешь хоть ложечку. Ну, ради меня, ради мамы своей, она бы не хотела, чтобы ты голодал, ну пожалуйста, детка.             Парень смотрел на неё пустыми глазами, иногда брал ложку, делал один-два глотка и отворачивался к стене. Подносы уносили почти нетронутыми. Минджу тоже пыталась. Приходила, садилась рядом, гладила по голове, говорила что-то тихое, ласковое. Чонгук позволял, но не реагировал. Нари забегала несколько раз в день, садилась на край кровати, брала его за руку, молчала или говорила что-то вспоминая о школе, о погоде, о чём-то неважном  просто чтобы заполнить тишину, но он не отвечал.             Только Тэхёну удавалось то, что не удавалось другим. Только при нём Чонгук иногда чуть заметно поворачивал голову, ловил его взгляд, позволял кормить себя с ложки: несколько глотков супа, половину банана, пару рисовых шариков. Только с ним он, кажется, чувствовал себя в безопасности настолько, чтобы хоть немного расслабиться. Мужчина почти не отходил от него, после похорон, он принёс из своей комнаты небольшое кожаное кресло с мягким пуфиком, в котором любил сидеть по вечерам с книгой или ноутбуком, и поставил его рядом с кроватью Чонгука, с тех пор он проводил там всё время.             Днём он работал — открывал ноутбук, отвечал на рабочие письма, участвовал в видеоконференциях, но наушники включал так, чтобы слышать каждое движение рядом. В перерывах смотрел, спит ли Чонгук, дышит ли, не нужно ли чего. Иногда просто сидел и говорил — тихо, ровно, обо всём подряд, о своих сотрудниках, об интересных книгах, новостях по радио. Или просто читал вслух: стихи, которые помнил из школьной программы, отрывки из романов, просто что-то из интернета. Голос его был ровным, мягким, убаюкивающим, и иногда Чонгук под этот голос засыпал, и тогда Тэхён замолкал, чтобы не разбудить, и просто сидел, глядя на его бледное, осунувшееся лицо.             По ночам Тэхён уходил к себе, но дверь оставлял открытой, и свою тоже не закрывал. Несколько раз за ночь он просыпался от тихих звуков из комнаты напротив, всхлипов, бормотания, скрипа кровати и через минуту уже был там, садился рядом, брал за руку, гладил по голове, шептал что-то успокаивающее. Чонгук успокаивался и снова засыпал, а мужчина возвращался к себе, но сон уже не шёл. На четвёртую ночь он, утомлённый до предела, уснул прямо в кресле у кровати. Проснулся под утро оттого, что затекли шея и спина, и обнаружил, что Чонгук во сне держит его за руку. Мужчина подумал о том, что, наверное, именно это и есть то самое, ради чего стоит жить, просто быть рядом, просто держать за руку.             В воскресенье, когда Чонгук после нескольких часов бодрствования снова провалился в тяжёлую дремоту, Тэхён решил, что сам заберёт из их квартиры его вещи. В кармане рюкзака парня он нашёл связку ключей. Взял с собой пару больших сумок, с которыми обычно ездил в отпуск или в командировки и сел в машину. Ему нужно было сделать это самому, хотелось увидеть своими глазами, где жил парень. Привезти ему частичку его прежней жизни, если от неё вообще что-то осталось.             Адрес он знал, Союн когда-то заполняла анкету при приёме на работу, и  бумаги до сих пор хранились в домашнем архиве Минджу. Район был не самым престижным, но и не трущобы, обычный сеульский спальный район с высотками, тесными улочками и бесконечными рядами маленьких магазинчиков на первых этажах. Тэхён припарковался у их дома, нашёл нужный подъезд, поднялся на шестой этаж. Дверь открылась с третьего поворота ключа — замок был старым, туговатым. Мужчина вошёл и остановился в крошечной прихожей, с застоявшимся воздухом, какой бывает в квартирах, где несколько дней никто не открывал окна, здесь было темно, тихо и как-то обречённо.             Квартира оказалась даже меньше, чем представлялось Тэхёну — таких в Сеуле тысячи, где ютится по одному-два человека, экономя каждый сантиметр. Сразу от двери шёл узкий коридорчик, упиравшийся в совмещённый санузел и крохотную кухню. Слева — одна комната, справа — вторая. И всё. Тэхён заглянул в ту, что была слева, и понял, что это комната Союн. Скромная, чисто прибранная, с аккуратно заправленной кроватью, стареньким комодом, и небольшим платяным шкафом. На стене — календарь с картинкой, на подоконнике — горшочек с засохшим растением, которое, видимо, никто не успел полить. Он не стал заходить туда.             Мужчина толкнул дверь в другую комнату и замер на пороге, впитывая это пространство — маленькое, скромное, чужое и одновременно уже родное, потому что здесь жил он. Комната Чонгука удивила его, не потому, что была бедной, Тэхён знал, что Союн растила сына одна, без алиментов, без помощи, и никогда не жаловалась. Но он ожидал увидеть подростковый хаос, разбросанные носки, забытые на стуле футболки, но здесь было иначе. Узкая односпальная кровать с простым чистым бельём, аккуратно застеленная пледом. У окна старый письменный стол, залитый светом, на котором были учебники, тетради, разные нужные мелочи и принадлежности для рисования. Стопки с книгами, тетрадями и альбомами, были расставлены ровно, будто выверены. Всё старенькое, потрёпанное, но ухоженное, видно, что каждый предмет здесь был на счету.             Тэхён подошёл к небольшому встроенному шкафу и открыл дверцу. Внутри висело немного вещей: рубашки, джинсы, куртка, футболки, школьная форма в чехле. На полках лежали бельё, носки, свитера. Всё дешёвое, но чистое, выглаженное, сложенное с трогательной аккуратностью, будто каждая вещь была дорога. Он взял сумку и начал складывать. Рубашки свернул, чтобы не помялись, футболки сложил стопкой, носки — в отдельный карман. Он делал всё бережно, чувствуя себя неловко, вторгаясь в чужую жизнь.             Вещей оказалось на удивление мало. Всё самое необходимое легко поместилось в одну сумку, заняв примерно половину её объёма. Тэхён поймал себя на мысли, что у него самого одних только рубашек в шкафу висит в несколько раз больше. И это при том, что он никогда не считал себя транжирой, просто у него это всегда было. Он застегнул первую сумку и поставил её у двери, потом подошёл к столу. Вторая сумка предназначалась для учебных принадлежностей и всего, что связано с рисованием.             Мужчина аккуратно снял с полки учебники, тетради с ровным красивым почерком — всё было сложено аккуратно. Потом подошёл к коробке с художественными принадлежностями. Краски — дешёвые, детские, но видно, что много пользовались, тюбики закрыты, кисти вымыты и разложены. Простые карандаши сточены почти до основания, но каждый на своём месте. И альбомы — несколько штук, разных форматов. Тэхён осторожно взял верхний, положил в сумку. Потом второй, третий. Они были тяжёлыми, набитыми рисунками, и у мужчины ёкнуло сердце — сколько труда, времени, души вложено в эти листы. Он уже собрался закрыть сумку, когда один из альбомов — самый верхний в стопе, та, что лежала отдельно, видимо, последний, — соскользнул и упал на пол. Тэхён нагнулся, чтобы поднять его, и в этот момент альбом раскрылся. Он замер, ведь со страницы на него смотрел он сам.             Портрет был нарисован простым карандашом, но с такой тщательностью, с такой любовной детализацией, что мужчина на мгновение забыл, как дышать. Чонгук изобразил его сидящим в кресле с книгой в руках, задумчивым, чуть уставшим, но дело было не в позе, а в глазах. На рисунке они смотрели на зрителя с такой теплотой, с такой… нежностью, что Тэхёну стало не по себе. В этом портрете было что-то ещё, чего он никогда не видел в зеркале. Мужчина не думал, что выглядит так, вернее, он думал, что выглядит хуже. А здесь… здесь он был красивее, благороднее, добрее. Здесь он был таким, каким его видел Чонгук.             Тэхён почувствовал, как краска приливает к щекам. Это было странное, смутное чувство — смесь неловкости, удивления и то, чему он не мог подобрать названия. Мужчина смотрел на свой портрет, нарисованный рукой этого парня, и вдруг ясно осознал, что подсмотрел что-то очень личное, очень интимное, во что не имел права заглядывать. Он торопливо закрыл альбом, стараясь не смотреть на другие страницы, хотя любопытство жгло пальцы. Ему отчаянно хотелось пролистать дальше, посмотреть, что ещё там, какие ещё рисунки, какие ещё тайны хранят эти страницы, но сдержался. Это было не его, не сейчас и не так, он не будет подглядывать в замочную скважину чужой души. Он положил альбом в сумку, поверх остальных, чувствуя, как колотится сердце.             Что это могло значить? Почему Чонгук нарисовал его портрет? Просто потому, что ему нужны были модели для практики? Потому что Тэхён часто попадался на глаза? Потому что… нет, он не позволял себе додумывать эту мысль, сейчас это было неважно. Главное чтобы Чонгук пришёл в себя, чтобы боль отпустила, чтобы он снова начал есть, говорить, жить.             Мужчина не знал и не мог знать, что если бы он пролистал альбом дальше, то увидел бы десятки своих изображений в разных техниках. Он в разной одежде, с разным выражением лица, в разных позах. Смеющийся, задумчивый, серьёзный, уставший. Крупным планом — только глаза, только губы, только линия скулы. Он, нарисованный с такой любовью, с такой одержимостью, что любой, кто увидел бы это, понял бы без слов: Чонгук не просто рисовал, он признавался в любви. В самой первой, самой чистой, самой сильной любви, на какую только способно сердце семнадцатилетнего мальчишки. Но Тэхён не знал, и сейчас это было к лучшему.             Он закончил со второй сумкой, застегнул и поставил рядом с первой. Традиция предписывала собирать одежду, постельное бельё, личные принадлежности, всё, к чему прикасался покойный при жизни, и предавать огню. Считалось, что так душа легче отпускает земное и быстрее находит путь в мир иной. Но Тэхён не мог решить это за Чонгука, пусть парень сам, когда придёт в себя, решит, что делать с мамиными вещами. Он только подошёл к комоду, взял фотографию в рамке: Чонгук, лет двенадцати, смеётся, щурясь на солнце, и Союн обнимает его за плечи, прижимая к себе. Аккуратно завернул в мягкую ткань и убрал в сумку, чтобы не разбилась.             В прихожей он забрал куртки Чонгука — лёгкую демисезонную и зимнюю, пуховик, — и его обувь: кеды, кроссовки, школьные туфли. Всё это тоже отправилось к уже сложенной одежде, вся жизнь этого парня уместилась всего в двух сумках. Перед тем как закрыть дверь, он обернулся. Квартира стояла тихая, тёмная, в этой тишине, в этом запахе затхлости и одиночества было что-то щемящее, что-то невыносимо грустное. Он закрыл дверь, провернул ключ в замке и вышел.             Сумки он привёз в особняк и оставил в комнате Чонгука, у стены, рядом со шкафом. Разбирать не стал, решив, что парень должен сам, когда захочет, когда сможет, обустроить своё пространство. Разложить вещи так, как ему удобно, повесить куртки в шкаф. Поставить альбомы, учебники туда, где они будут под рукой.             Но ни в воскресенье, ни в понедельник, ни во вторник Чонгук даже не прикоснулся к сумкам. Он смотрел на них, когда проходил мимо к двери душевой, и отводил взгляд. Они стояли там, две молчаливые свидетельницы его прошлой жизни, напоминание о том, что больше никогда не будет прежним. Не мог заставить себя открыть их, достать оттуда вещи, которые пахли мамой, пахли домом, пахли тем, что потеряно навсегда. Тэхён видел это и не настаивал. Он просто был рядом, в своём кресле, с ноутбуком или книгой, и ждал, когда парень будет готов сделать следующий шаг — пусть самый маленький, пусть самый незначительный.             Дни после похорон текли для Чонгука вязко, как патока. Он существовал в каком-то ином измерении — там, где время теряло свою линейность, где утро могло наступить сразу после обеда, а вечер длиться бесконечно. Парень лежал на кровати в комнате, смотрел в потолок или в стену, и мысли текли так медленно и тяжело, будто каждая из них была наполнена свинцом. Он понимал, что случилось, где-то глубоко, на самом дне сознания, эта мысль сидела незыблемо: мамы больше нет. Но это понимание было лишено той остроты, той пронзительной боли, которая должна была бы разорвать его на части. Вместо этого была пустота, в которой все чувства и эмоции притупились, стали далёкими, не своими, будто он смотрел на собственную жизнь через толстое мутное стекло.             Как на сильных обезболивающих, подумал он однажды, и эта мысль тоже прошла где-то на периферии, не зацепившись, не вызвав никакой реакции. Он знал, где находится. Знал, что это дом Кимов, что комната, в которой он лежит,  гостевая, что за стеной, в комнате напротив, живёт Тэхён. Знал, что люди приходят и уходят, что с ним пытаются говорить, что Окджу приносит еду и уговаривает съесть хоть ложку, что Нари забегает и садится на край кровати, что-то щебеча о подругах, о каких-то пустяках, которые раньше, возможно, имели значение, а теперь были просто шумом.             Он слышал их, видел их, но это было как в тумане: силуэты, голоса, прикосновения, которые доходили до него с задержкой, сквозь вату, сквозь стеклянную стену, которую выстроила его психика, чтобы защитить от непереносимого. Чонгук смотрел на них и видел сквозь стекло, не мог ответить. Не мог пошевелиться, не мог сказать, не мог даже заплакать, глядя на их слёзы, просто лежал и смотрел.             Однажды зашёл Джунхо. Чонгук смутно помнил этот визит — глава семьи Ким присел на край кровати и заговорил негромко, мягче, чем обычно:             — Чонгук-а, я понимаю, что слова сейчас мало что значат, но я хочу, чтобы ты знал: всё наладится, всё пройдёт. Такова жизнь — она бывает жестокой, но она продолжается. Ты не один, слышишь? Наша семья не бросит тебя, мы сделаем всё, чтобы ты закончил школу, поступил в университет, нашёл свой путь. Твоя мама этого хотела, и мы все этого хотим.             Молодой человек слушал, но слова не задерживались — проходили сквозь него, сквозь туман, оседая в пустоте, где уже лежало понимание, что мамы больше нет, он не испытывал ничего, ни благодарности, ни облегчения. Джунхо сжал ладонью его плечо и вышел. Чонгук остался один, глядя в потолок, и время снова потеряло очертания.             Тэхён был единственным, чьё присутствие Чонгук чувствовал всегда. Даже когда тот не говорил, не прикасался, просто сидел в своём кресле с ноутбуком  Чонгук знал, что он здесь. Это знание было тёплым, оно согревало изнутри, оно было единственным, что пробивалось сквозь стеклянную стену и достигало той части его души, которая ещё не умерла. После похорон Тэхён был рядом почти всё время. Первые несколько дней он вообще не выходил из комнаты, если не считать коротких перерывов на еду и душ. Он сидел в кресле, читал, работал, говорил  тихо, ровно, ни о чём и обо всём сразу.             Но на второй неделе июля Тэхёну пришлось вернуться к работе. Дела в офисе накопились, его отсутствие становилось критичным, и даже понимающие коллеги не могли вечно прикрывать его отсутствие. Тэхён злился на эту необходимость, на этот мир, который требовал, чтобы жизнь продолжалась, несмотря ни на что, но выхода не было. Каждое утро, перед уходом, он заходил в комнату Чонгука. Тот обычно ещё спал, или делал вид, что спит,  и просто стоял пару минут, глядя на его бледное, осунувшееся лицо, поправлял одеяло, касался пальцами лба, проверяя температуру, и шептал:             — Я скоро вернусь, Гук-и,  ты держись тут.             Чонгук всегда слышал, но не открывал глаз, не отвечал, только замирал, прислушиваясь к шагам, к звуку закрывающейся двери, к тишине, которая после ухода Тэхёна становилась особенно тяжёлой. Днём мужчина звонил несколько раз. Окджу приносила телефон к уху Чонгука, и в трубке звучал знакомый голос:             — Ты как? Ел сегодня? Обещай, что съешь хоть немного, я приеду скоро, потерпи.             Парень молчал, но Тэхён, кажется, и не ждал ответа. Ему достаточно было знать, что его слушают. После обеда мужчина обычно уже был дома, он приспособился решать все важные вопросы в первой половине дня, а после обеда переходил на удалёнку, возвращаясь в своё кресло у чужой кровати. Чонгук лежал, глядя в стену, и слушал, он не всегда понимал, о чём речь, не всегда вникал в детали, но голос Тэхёна был как ниточка, связывающая его с реальностью. Когда мужчина замолкал, молодой человек чувствовал, как пустота начинает давить сильнее, и ждал, когда он заговорит снова.             Ел Чонгук только в присутствии Тэхёна и то катастрофически мало. Мужчина приносил еду на подносе, и садясь рядом, пытался кормить его. И парень открывал рот, проглатывал совсем чуть-чуть, не чувствуя вкуса, не жуя, просто чтобы сделать, как просят. Тэхён никогда не заставлял, не давил, просто держал ложку у губ и ждал, и Чонгук ел, потому что не мог отказать ему.             Так прошла первая неделя после потери, потом вторая. К концу второй недели июля состояние молодого человека почти не изменилось. Он по-прежнему не говорил, не выходил из комнаты, почти не ел. Только теперь он не просто лежал — он сидел иногда, опираясь спиной о спинку кровати, и смотрел в окно. На улице было лето, солнце, жара, но для него это не имело значения. Он похудел ещё сильнее, скулы заострились, ключицы выпирали под тонкой футболкой, руки стали почти прозрачными. Спал плохо, ворочался, просыпался от каждого шороха, а когда засыпал — видел маму. Она приходила во сне, улыбалась, говорила что-то, но слов нельзя было разобрать, а когда Чонгук тянулся к ней, она исчезала, и он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем и сухими глазами.  Тэхён видел и слышал всё это.             Время шло и Тэхён начал серьёзно беспокоиться, это состояние затянулось. Чонгук не выходил из своей скорлупы, не начинал горевать по-настоящему, не плакал, не злился, не кричал. Он просто существовал — как растение, как тень, как что-то, что ещё дышит, но уже не живёт. Мужчина читал в интернете статьи о посттравматическом стрессе, о стадиях горя, о том, как помочь человеку пережить потерю. Он узнал, что отсутствие слёз и эмоций — это плохо. Что застывшее горе может перерасти в стойкую депрессию, из которой потом будет очень трудно выбраться. Что подростку нужно не прятаться внутри себя, а начать проживать эту боль, даже если она невыносима. Но как заставить человека плакать? Как пробить эту стену, которую психика выстроила для защиты? Как сказать мальчишке, который потерял всё, что ему нужно страдать, потому что только через страдание можно вернуться к жизни? Тэхён не знал ответов, но знал одно: он не даст Чонгуку сломаться.             В конце второй недели июля Нари с мамой уехали в Пусан, как и планировали ещё до всей этой трагедии. Они хотели отменить поездку, но Тэхён настоял, чтобы женщины не делали этого.             — Поезжайте, — сказал он матери. — Вам нужно проветриться, тебе мам, нужно отдохнуть, ты выглядишь усталой, да и Нари тоже. А мы с Чонгуком справимся, Окджу мне поможет, если что.             Минджу колебалась, по-прежнему чувствуя вину, но в конце концов согласилась. У неё действительно было тяжело на душе, и море, возможно, помогло бы хоть немного снять этот груз. Нари тоже не хотела уезжать, оставляя брата и Чонгука, но Тэхён был непреклонен.             — Езжайте, — сказал он. — Вокруг Чонгука и так много людей. Может, даже лучше, если станет меньше, я справлюсь.             И они уехали, Тэхён остался с Чонгуком почти вдвоём. Джунхо, как обычно, был постоянно на работе, а Окджу была занята на кухне и заботами по дому, временно взяв на себя обязанности Союн. И в этой тишине, в этом почти интимном пространстве, он чувствовал, что что-то меняется. Что его собственная потребность быть рядом становится всё острее, что он смотрит на спящего Чонгука дольше, чем нужно. Что его пальцы задерживаются на его руке, на плече, на лбу, якобы проверяя температуру, но на самом деле просто прикасаясь, просто чувствуя.             Он гнал эти мысли, не время, не место, не те обстоятельства. Но они возвращались, особенно по ночам, когда дом затихал, и только дыхание парня нарушало тишину. И тогда Тэхён думал о том, что этот человек стал для него необходимым, как воздух, стал частью его самого. Что он сделает всё, чтобы Чонгук был жив, здоров и счастлив. Даже если сам он никогда не узнает об этом. Называть это чувство Тэхён пока был не готов.             Он смотрел на Чонгука, на его бледное лицо в лунном свете, на его тонкие пальцы, сжимающие край одеяла, и обещал себе вытащить его. Он не знал, выйдет ли парень из своей скорлупы сам или его придётся вытаскивать силой. Не знал, имеет ли право на эту роль в его жизни — роль спасателя, опоры, почти родного человека. А потом, когда всё закончится, когда боль отпустит, когда Чонгук снова начнёт улыбаться, тогда Тэхён подумает, что делать с этими чувствами. А пока нужно просто быть рядом, просто держать за руку, не отпускать.             В один из дней в середине третьей недели июля, Тэхён спустился на кухню, где Окджу уже закончила готовить ужин. На столе его ждал поднос — всё самое вкусное, что она смогла придумать для своего «кролика». Ароматный бульон с клёцками, которые Чонгук когда-то хвалил, нежный омлет с овощами, немного риса, приправленного кунжутным маслом, и нарезанные тонкими ломтиками фрукты — чтобы легко было есть, даже если нет аппетита.             — Ты попробуй его уговорить, — сказала Окджу, вытирая руки и глядя на Тэхёна с надеждой и тревогой. — Он хоть тебя слушает, а меня совсем нет, я уж и так, и этак, а он только смотрит сквозь меня.             — Попробую, — кивнул мужчина, беря поднос.             Он поднялся на второй этаж, толкнул плечом дверь в комнату. Парень лежал на кровати в своей обычной позе — сжавшись в комок, подтянув колени к груди, уткнувшись лицом в подушку. Он даже не повернул головы на звук шагов, не подал никакого знака, что заметил чьё-то присутствие. Только ровное дыхание, но какое-то слишком тихое, выдавало, что он не спит. Тэхён поставил поднос на письменный стол, придвинул своё кресло ближе к кровати и сел. Несколько секунд просто смотрел на сгорбленную спину, на острые лопатки, проступающие сквозь тонкую футболку, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. За две недели Чонгук осунулся так, что это стало пугать. Щёки впали, ключицы выпирали, руки, которые Тэхён брал в свои каждый день, стали почти прозрачными, с синеватыми прожилками вен.             Так больше нельзя, хватит… Нет, терпения у мужчины было столько, сколько нужно, а вот веры в то, что время само всё расставит по местам уже не осталось.             — Чонгук-и, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без напора, но твёрдо. — Ты должен поесть, ты очень похудел. Окджу старалась, готовила всё, что ты любишь, давай, садись, поешь хоть немного.             Никакой реакции, парень даже не шевельнулся.             — Я понимаю, тебе тяжело, — продолжал он, чувствуя, как внутри появляется что-то похожее на отчаяние. — Понимаю, что слова сейчас ничего не значат, но ты должен жить дальше. Твоя мама этого хотела, она не для того столько лет работала, растила тебя, чтобы ты сейчас просто лёг и умер. Слышишь меня?             Тишина. Только ровное, безжизненное дыхание. Тэхён замолчал, глядя на неподвижную фигуру, и окончательно понял, что его слова не достигают цели. Они бьются о стеклянную стену, за которую спрятался Чонгук, и падают в пустоту. Разум здесь бессилен, нужно что-то другое. Он поднялся, подошёл к двум сумкам, которые всё так и стояли у стены, нетронутые. Чонгук не прикоснулся к ним ни разу за всё это время. Тэхён сам доставал из них свежую одежду, когда заставлял парня переодеваться, потому что тот начинал пахнуть потом, лежа неподвижно в одной и той же футболке днями. А вещи так и оставались лежать в сумках, не разобранные, не разложенные по полкам, не ставшие частью этой новой жизни.             Тэхён нагнулся, расстегнул вторую сумку, в которой были учебники, альбомы и та самая фотография, которую он прихватил из квартиры. Он бережно достал рамку, и вернулся к кровати.             — Она была хорошей женщиной, — сказал, словно разговаривая с самим  собой, двигаясь ближе, и поворачивая фотографию так, чтобы Чонгук мог её видеть. — Я не так много знал её, но даже то, что я видел, хватило, чтобы понять. Она всегда смотрела на тебя так, будто ты — единственное чудо в её жизни. Помнишь?             Чонгук не шевелился. Но Тэхён, краем глаза, заметил, как чуть дрогнули его пальцы, сжимающие край одеяла, его голова совсем немного повернулась, и теперь он смотрел на фотографию. Тэхён продолжал говорить о Союн, словно рассуждая вслух, даже о том чего не мог точно знать. О том, какой она была доброй, заботливой, всегда улыбчивой, несмотря на усталость. О том, как она заботилась о Чонгуке, как вставала рано утром, чтобы приготовить ему завтрак перед школой, как поздно возвращалась с работы, но всегда находила время спросить как дела в школе, поговорить, обнять. О том, как она смотрела на сына с любовью, гордостью, будто он был самым главным её достижением, самым ценным, что у неё есть.             — Она всю жизнь тебе посвятила, — говорил Тэхён, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та тихая, глубокая грусть, которую он сам испытывал, думая об этой женщине. — Ради тебя работала, хотела, чтобы ты вырос хорошим человеком. И ты вырос, она успела это увидеть, ты стал именно таким, каким она хотела: добрый, честный, талантливый. Она тобой гордилась бы.             Чонгук медленно пошевелился, Тэхён посмотрел в его глаза, и впервые за две недели в них было что-то, кроме пустоты.             — Она очень тебя любила, — продолжал Тэхён, не останавливаясь, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — Ей отмерили слишком мало времени, это несправедливо. Она заслуживала больше: увидеть твой выпускной, твоё поступление, твою свадьбу, твоих детей, заслуживала состариться рядом с тобой. Но иногда мир ломает свои же правила и забирает близких раньше срока. И сейчас, где бы она ни была, она наверняка смотрит на тебя и переживает. Потому что видит, как ты мучаешься, как не ешь, как не встаёшь, как хоронишь себя заживо. И ей очень больно, не потому, что она умерла, а потому что её сын отказывается жить дальше. Думаешь, она этого хотела?             Дыхание Чонгука изменилось, став чаще, тяжелее, прерывистее. Грудная клетка начала вздыматься и опускаться быстрее, и Тэхён услышал то, чего ждал все эти две недели, на что уже почти перестал надеяться. Слабый, едва слышный всхлип. Тэхён замер, боясь спугнуть.             — Мама… — выдохнул Чонгук, и это слово прозвучало так надрывно, так по-детски беспомощно, что у мужчины перехватило горло.             Чонгук сел на кровати впервые за две недели сделав это без посторонней помощи. Он смотрел на фотографию, не отрываясь, и его пустые глаза, почти мёртвые всё это время, наполнились слезами.             — Мамочка… — прошептал он, голос сел, осип, ведь он не пользовался им все эти дни, слова пришлось почти выцарапывать из горла ногтями. — Она не придёт, — выдохнул он. — Она никогда больше не придёт.             Слова вываливались наружу нестройным, рваным потоком, как вода из прорванной плотины.             — Я не услышу её голос… Не увижу, как она улыбается, не смогу обнять её, мне так страшно… Она не позвонит… Её нет. Её просто нет, и я не знаю, что делать, как жить, когда её нет, она всегда была, всегда, и я думал, что так будет всегда, что она никогда не уйдёт, что у нас ещё столько времени, столько всего впереди, а её нет, её нет, нет...             Он заплакал — не тихо, не сдержанно, как плачут, когда стараются не беспокоить окружающих. Он заплакал навзрыд, громко, некрасиво, взахлёб, размазывая слёзы по щекам и не пытаясь их вытирать. Всё, что копилось в нём эти две недели, все камни, что лежали на душе, вся боль, которую он глушил своим отрешённым молчанием, всё это вырвалось наружу потоком, который невозможно было остановить.             — Я не могу без неё, — рыдал он, сжимая фотографию в руках. — Я не могу… Я не знаю как…             Тэхён смотрел на него и чувствовал, как ком встаёт у него в горле. Он не вмешивался, не останавливал, не пытался утешить словами. Он просто сел рядом, давая этому потоку излиться, зная, что это необходимо, что это единственный способ выжить.             — Я не услышу её голос, — захлёбывался Чонгук. — Не обниму… Не скажу… Я ведь даже не смог попрощаться… Сказать как люблю её…             Он плакал, и каждое его слово было пропитано такой безысходной, такой вселенской тоской, что мужчина с трудом сдерживал слёзы. Он видел, как трясутся плечи Чонгука, как дрожат его руки, как он весь содрогается от рыданий — и впервые за две недели это было не страшно, это было правильно. И Тэхён обнял его, одним движением притянул к себе, прижал, вдавил в собственную грудь, давая тепло, защиту от пустоты. Чонгук вцепился в его футболку мёртвой хваткой, уткнулся лицом в плечо и плакал — громко, потом беззвучно, и снова в голос, захлёбываясь слезами и словами, которые уже невозможно было разобрать.             — Я знаю, — тихо сказал Тэхён, когда первый напор боли немного стих и подросток затих, только всхлипывал. — Я знаю, что больно, знаю, что невыносимо. Жизнь бывает жестокой и несправедливой. — Он помолчал, собираясь с мыслями, — Но посмотри, сколько она успела дать тебе за это время. Сколько любви, сколько воспоминаний. Она вырастила тебя, сделала таким, какой ты есть, всё, что в тебе хорошего, — это она. И она не ушла насовсем, понимаешь? Она живёт в твоих мыслях, в твоём сердце, в твоих чувствах. Ты можешь вспомнить её в любой момент, можешь поговорить с ней мысленно. Она всегда будет с тобой, что бы ни случилось.             Чонгук поднял на него заплаканные глаза — красные, опухшие, но такие живые. В них всё ещё была бездна боли, но уже не та мёртвая пустота, которая пугала Тэхёна все эти дни.             — Ты не один, Чонгук-и, — сказал он, и голос его дрогнул. — Слышишь? Ты не один, мы все с тобой, я с тобой. Я не брошу тебя никогда…             Мужчина говорил это, прижимая молодого человека к груди, касаясь губами его волос, чувствуя, как тот постепенно затихает в его объятиях, как дыхание выравнивается, как тело перестаёт дрожать. И сам не заметил, как по его щекам потекли слёзы. Это были слёзы не сочувствия или горя, а слёзы облегчения, потому что Тэхён понял: всё сдвинулось с мёртвой точки. Теперь у Чонгука есть шанс если не вернуться к себе прежнему, то хотя бы выйти из этого ада с минимальными потерями. Пережить горе, принять его, научиться жить с ним дальше.             Они сидели так долго, парень в его объятиях, всё ещё всхлипывая иногда, но уже спокойнее, уже тише. Тэхён гладил его по спине, по голове, шептал что-то бессвязное, успокаивающее, ласковое. За окном давно стемнело, в комнате стало совсем темно, только узкая полоска света из коридора падала на пол, очерчивая их силуэты.             — Спасибо… — прошептал Чонгук вдруг, едва слышно, уткнувшись носом в плечо Тэхёна. — …что ты есть.             Тэхён задержал дыхание, не зная что сказать, сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, горячее, наполняясь чем-то таким, чему он не мог подобрать названия.             — Всегда… пожалуйста, — ответил он, и голос его сел от волнения. — Я всегда буду рядом. Всё будет хорошо, не сразу, не скоро, но будет, я обещаю.             Они просидели так ещё какое-то время, а потом Тэхён осторожно отстранился, заглянул в лицо Чонгуку. Глаза у парня всё ещё были красными, щёки мокрыми от слёз, но в них появилась настоящая усталость, после которой наступает сон.             — Поешь теперь? — тихо спросил мужчина, кивая на поднос, стоявший на столе. — Хотя бы немного, ради меня.             Парень посмотрел на поднос, потом снова на Тэхёна и медленно кивнул.             — Хорошо, — прошептал он.             Мужчина принёс еду, поставил на кровать между ними. Чонгук ел медленно, через силу, Тэхён сидел рядом, не сводя с него глаз, и чувствовал, как внутри разливается тепло, ради которого стоило жить. Когда тарелка опустела наполовину, подросток отложил ложку и откинулся на подушку, обессиленный, но спокойный, погружаясь в первый настоящий сон за две недели, не забытьё, а именно сон, приносящий успокоение.             — Отдыхай, — тихо сказал Тэхён, укрывая его одеялом. — Я рядом, всю ночь буду рядом.             Чонгук уже не ответил, дыхание выровнялось, он спал. Мужчина посидел ещё, глядя на расслабленное, умиротворённое лицо, потом собрал поднос и вышел. Внизу горел свет, Окджу, увидев почти пустую тарелку, всплеснула руками и расплакалась, уже от радости, вытирая слёзы фартуком. Тэхён улыбнулся, поставил поднос и поднялся к себе, оставив дверь открытой. Он лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, вслушиваясь в ровное дыхание за стеной. Впервые за две недели получалось дышать полной грудью, с верой в то, что всё будет хорошо. За стеной тихо посапывал Чонгук. И Тэхён, закрывая глаза, подумал, что именно ради этого момента стоило пройти через весь этот ад. Ради того, чтобы быть здесь, чтобы держать его за руку. Ради того, чтобы однажды услышать: «Спасибо, что ты есть».             На следующий день мужчина вернулся с работы чуть раньше обычного, всю дорогу домой думая о Чонгуке, о вчерашнем прорыве, о слезах, о том, как парень наконец-то уснул настоящим сном, внутри теплилась осторожная надежда, что сегодня всё будет немного иначе. Он, как всегда, сначала зашёл в комнату Чонгука, тот сидел на кровати, опершись спиной о спинку, и смотрел в окно. Услышав шаги, он повернул голову, и Тэхён увидел в его глазах не пустоту последних недель, а вопрос.             — Тэхён-ши, ты пришёл, — сказал Чонгук, и голос его прозвучал сипло, но отчётливо. — Можно спросить?             Мужчина замер у двери, потом медленно подошёл, сел в своё кресло, которое за эти две недели стало привычным.             — Конечно, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё напряглось. — Спрашивай что хочешь.             Молодой человек помолчал, собираясь с мыслями, потом перевёл взгляд на сумки, всё ещё стоящие у стены, на шкаф, куда Тэхён вешал его одежду, на стол, где лежали его учебники.             — Почему я здесь живу? — спросил он тихо. — И мои вещи здесь... Я останусь надолго?             Мужчина медленно выдохнул, чтобы не выдать волнения. Значит, он всё-таки не помнил, или помнил смутно, обрывками, как сквозь сон.             — Ты не помнишь, что я говорил тебе? — осторожно спросил Тэхён.             Чонгук покачал головой.             — Помню, что ты приходил, говорил что-то, но не помню что. И какая-то женщина приходила, задавала вопросы, я кивал... — он наморщил лоб, пытаясь ухватить ускользающие воспоминания. — Это было?             — Было, — подтвердил Тэхён. — Социальный работник приходила, оформляла документы, на тебя оформили временную опеку. Моя семья, мы все решили, что ты будешь жить у нас, пока не закончишь школу, а там видно будет…. Я надеюсь ты не против…             Он не успел договорить, потому что заметил, как выражение лица Чонгука сменилось на испуганное и хмурое.             — Опеку? — переспросил он. — Но... зачем? Я не могу... Это не нужно... — он запнулся, подбирая слова. — Вам не нужно... Я ведь чужой вам… Я сам могу… Мне… Мне скоро восемнадцать, я не маленький… Я найду работу, сниму комнату...             — Подожди, Гук-и, — мужчина поднял руку, останавливая этот поток, внутри него закипало раздражение, не на Чонгука, а на ситуацию, на эти ужасные слова про "чужой", про "не нужно", он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться.             — Послушай меня внимательно, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Это решение принял мой отец, и оно правильное, я с ним согласен. Ты не чужой, слышишь? Ты уже давно не чужой нам, ты друг Нари, ты... — он запнулся, чуть не сказав "ты мой", но вовремя остановился. — Ты свой для всех нас, мы все тебя знаем, мы все тебя... ценим. Отец принял это решение не потому, что мы богаты и можем позволить себе благотворительность. А потому что ты — часть нашей семьи.             Парень открыл рот, чтобы возразить, но Тэхён не дал, сжав челюсти, внутри закипала злость на обстоятельства, которые заставили этого мальчишку считать себя обузой, которые внушили ему, что принимать помощь  стыдно, что быть благодарным — значит быть должным.             — И не смей говорить про работу, — продолжил он, немного успокаиваясь. — Тебе нужно закончить школу, поступить в университет. Твоя мама этого хотела… Она для этого всю жизнь работала, чтобы ты выучился, чтобы у тебя было будущее. И ты хочешь сейчас всё перечеркнуть? Пойти работать, бросить учёбу, мыкаться по углам?             Чонгук опустил глаза, его пальцы, лежащие на одеяле, слегка дрожали.             — Но это нечестно по отношению к вам, — прошептал он. — Вы и так слишком много делаете. Я не могу пользоваться… вашим домом... деньгами… я не имею права, я же… вам никто.             — Никто? — Голос Тэхёна прозвучал резче, чем он хотел, Чонгук вздрогнул, когда мужчина не выдержал, подался вперёд, взял его за плечи, заставляя поднять глаза. — Скажи это ещё раз, посмотри на меня и скажи, что ты для нас никто.             Чонгук поднял глаза, в них стояли слёзы.             — Я не могу... — прошептал он. — Вы слишком добрые… Я не заслуживаю...             — Это не тебе решать, чего ты заслуживаешь… — перебил Тэхён, и голос его стал мягче, почти ласковым. — Я считаю, что ты заслуживаешь гораздо большего. И мы решили, что ты останешься здесь. Будешь жить в этой комнате, есть то, что готовит Окджу, ходить в школу, готовиться к экзаменам, а когда поступишь в университет, то будем думать дальше. Может, захочешь жить в общежитии, может, останешься здесь. Всё это неважно, важно то, что ты не один, понял?             Молодой человек смотрел на него, и по щекам его текли слёзы — тихие, беззвучные, но такие чистые. — Понял, — прошептал он.             — Вот и хорошо, — Тэхён отпустил его плечи, откинулся на спинку кресла. — И больше чтобы я не слышал этих разговоров про "чужой" и "не заслуживаю". Договорились?             Чонгук кивнул, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Договорились.             Вечером того же дня, когда Джунхо вернулся с работы, Чонгук сам спустился вниз. Впервые за всё время он вышел из своей комнаты сам, по собственной воле. Тэхён увидел его в коридоре, когда тот направлялся к кабинету отца.             — Ты куда? — спросил он, подходя ближе.             — К господину Киму, — ответил Чонгук тихо. — Хочу... поблагодарить.             Тэхён кивнул, пропуская его, и пошёл следом — на всякий случай, чтобы поддержать, если понадобится. Джунхо сидел за своим столом, просматривая какие-то бумаги. Увидев Чонгука на пороге, он удивился но обрадовался, и отложив документы, поднялся навстречу.             — Чонгук, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Заходи, что-то случилось?             Подросток вошёл, остановился посреди кабинета и низко поклонился, как кланяются старшим в самых торжественных случаях.             — Господин Ким, — сказал он, голос его дрожал, но звучал отчётливо. — Я хочу… поблагодарить вас за всё. За то, что оплатили… похороны… что приютили меня, за то, что заботитесь, за то, что... за то, что не бросили. Я знаю, вы не обязаны. Я никогда не смогу отплатить вам за эту доброту, но я обещаю, что буду стараться. Закончу школу, поступлю в университет, буду хорошо учиться, чтобы вы не пожалели о своём решении. И я постараюсь не быть обузой, буду помогать по дому, делать всё, что скажете. И когда я закончу школу и смогу работать, я обязательно верну все деньги, которые вы на меня потратили…             Джунхо слушал, и на его лице появлялось выражение, которое Тэхён видел редко — мягкость, почти отеческая теплота. Он подошёл к парню, положил тяжёлую ладонь ему на плечо, а потом обнял — крепко, по-мужски.             — Чонгук,  перестань, ты никому ничего не должен. Ты не обуза, ты теперь часть семьи, парень, ты этого заслуживаешь, — сказал он негромко. — Это твой дом, мы твоя семья, и мы не бросаем своих.             Чонгук замер в его объятиях на секунду, потом осторожно обнял в ответ. Тэхён, стоявший в дверях, видел, как по щеке снова скользнула слеза — быстрая, незаметная, которую он тут же смахнул, когда Джунхо отпустил его.             — Спасибо, — прошептал Чонгук. — Спасибо вам.