call or don’t call

аньсинь сидел в кофейне третий час и никак не мог привыкнуть к тому, как тихо внутри стало за эти дни. вокруг стоял обычный студенческий шум. кто-то печатал, кто-то шуршал страницами, кто-то спорил о лекции. гону ел печенье, чертыхался на свою тетрадь и что-то записывал. всё было ровно таким же, как всегда. и именно из-за этой нормальности аньсиню становилось только тяжелее. он водил карандашом по бумаге и пытался нарисовать линию, которая не хотела выходить ровной. стирал, рисовал снова, снова стирал. не потому что рисунок не шёл, просто мысли не давали сосредоточиться. прошло всего три дня с тех пор, как санвон улетел. смехотворный срок. аньсинь даже сам себе казался нелепым. ну что такое три дня? но именно за эти три дня он понял, насколько успел привыкнуть к его присутствию. не к отношениям, которых у них формально и не было. не к романтике. а к самому факту того, что где-то рядом есть человек, с которым всё кажется чуть спокойнее. он вспоминал санвона слишком легко. как тот легко держал руль, как слегка прищуривался, когда слушал, как невозмутимо поднимал бровь, если хотел подколоть. вспоминал его руки, его голос, ту странную уверенность, которая передавалась просто от того, что он был рядом. и от этих воспоминаний внутри поднималась тяжёлая, тянущая тоска, не драматичная, не разрывающая, а тёплая, но навязчивая, как будто ему чего-то не хватает и он пытается притвориться, что это не так. самое раздражающее было то, что до санвона он спокойно жил один. спокойно ходил на пары, спокойно возвращался в общежитие, спокойно ел свою лапшу и рисовал до ночи. одиночество не казалось проблемой. сейчас одиночество стало другой величиной. пустой комнатой, которая встречает слишком холодно, ужином, который кажется пресным, привычками, которые раньше заполняли день, а теперь будто заняты лишь тем, чтобы отвлечь. и это пугало. он не хотел признавать, что настолько привязался. слишком быстро, слишком легко. он всегда считал себя самостоятельным, резким, не склонным к зависимостям. и всё же стоило санвону исчезнуть из его повседневности на пару дней, как внутри начало что-то смещаться. они переписывались. санвон писал первым, присылал фото: аэропорт, кувшин с кофе в отеле, вид из окна вечером, уставшие глаза после встречи. говорил, чтобы аньсинь писал сколько угодно, уверял, что это не мешает. аньсинь отвечал. коротко. сдержанно. будто боялся лишнего шага. он хотел писать больше. хотел спросить, как прошёл день, устал ли тот, успел ли поесть, скучает ли. но каждый раз, набрав сообщение, замирал. удалял. начинал заново. ведь было одно неприятное воспоминание: как санвон забыл о своей важной встрече в тот вечер, просто потому что был с ним. тогда это показалось милым, почти романтичным. но стоило лео произнести это вслух в той ночной гостиной, как вспышка стала отражаться иначе. не потому что лео был прав. потому что он попал в точку, где у аньсиня уже давно жила тихая мысль: они слишком разные. у санвона партнёры, контракты, ответственность. у него дедлайны, стипендии, общежитие, попытка не сломать очередную раму. эта разница раньше казалась естественной. теперь она ощущалась весомо, как разница между этажами одного здания. санвон наверху, среди взрослых дел. аньсинь где-то ниже, всё ещё в процессе становления. и никогда раньше это не казалось проблемой. но слова лео вскрыли то, что он сам в себе тихо не хотел замечать. он не был ни неуверенным, ни истеричным. у него всегда был характер. он мог огрызнуться, мог дать сдачи, мог колко ответить. но вот это чувство, когда остаёшься наедине со своими мыслями, оно всегда приходило тихо и точно. и теперь оно пришло снова. он впервые поймал себя на мысли, что уже заранее готовится к тому, что когда-нибудь всё закончится. не потому что санвон что-то сделает. не потому что что-то пойдёт не так. а потому что он сам способен всё сломать своими сомнениями, своими страхами, своей неумолимой способностью довести себя внутренне до точки кипения. он понимал, что это неправильно. что ничего не случилось. что санвон был открыт и спокоен. что всё между ними было искренним. санвон даже несколько раз извинился за слова лео и спрашивал все время, в порядке ли он. но они ведь даже не пара и они не называли это отношениями, не проговаривали. но оттого становилось сложнее, а не легче. в ту ночь он долго ворочался, думая о том, кто он вообще санвону. не формально, а по-честному. любовник? парень? временный интерес? или должник, который «расплачивается временем»? он не знал, что именно тревожит. просто чувствовал её. тихую, упорную, как будто что-то в груди всё время слегка дрожит. не паника. не страх. а ощущение, что внутри есть лишний вопрос, на который нет ответа. он поднял глаза от скетчбука, посмотрел на окно. снег за стеклом таял на подоконнике, люди спешили по делам, город жил своей жизнью. а он сидел, не понимая, почему всё это вдруг стало чувствоваться иначе. он скучал. это было честно. ему было тоскливо, тоже честно. ему было тревожно, даже слишком. и самое неприятное, он не мог назвать конкретную причину. он просто не понимал, почему стало так трудно без него. и почему всё не успокаивается. как будто внутри что-то уже сместилось, и назад пути нет. внезапно гону зевнул и толкнул его локтем, отвлекая аньсиня от мыслей. — давай что-нибудь поедим. я умираю. — ты всегда умираешь, когда речь о еде, — буркнул аньсинь. — кстати, я позвал синьлуна. ручка выпала из пальцев. — что ты сделал? — аньсинь поднял на него взгляд, полный ужаса. — зачем? гону отмахнулся. — потому что ты скучный и поникший. последние дни ходишь как вдовец. а синьлун встряхнёт нас. аньсинь закатил глаза. синьлун. конечно. на факультете психологии о нём ходили легенды. яркий, шумный, харизматичный и абсолютно непредсказуемый. синьлун умел читать людей так, что становилось не по себе. разговаривал так, будто держал в руках твоё сознание и мог повернуть его в любую сторону. один раз он так уверенно рассказал аньсиню, что тот не создан для рамок, что аньсинь почти написал заявление об отчислении и начал выбирать себе «тот самый трейлер мечты». с тех пор аньсинь держался от него подальше. и это ещё не всё. — он флиртует со всеми, — сказал аньсинь сухо. — прям со всеми. — он просто дружелюбный! — возразил гону. — он лапал твоего соседа по комнате, потому что сказал, что у того доброе сердце. гону фыркнул: — ну так у него реально доброе сердце. — и у меня, по-твоему, тоже доброе, когда он ко мне наклонился на вечеринке и сказал: дай щёчку, проверю твою добрую энергию? гону расхохотался. — ты тогда выглядел так, будто готов вызвать экзорциста. — потому что я реально был готов, — отрезал аньсинь. и как раз об этих вечеринках он хотел забыть. синьлун жил в огромном доме в центре сеула. родители постоянно где-то мотались, дом пустовал, а синьлун устраивал там такие вечеринки, что один раз приезжала полиция. аньсинь до сих пор помнил, как убегал через задний двор, а гону тащили под руки, потому что тот на ногах не стоял. достаточно было одной вечеринки, чтобы аньсинь твёрдо решил что алкоголь зло, синьлун хаос на ногах, а гону идиот, который не переносит алкоголь. — гону, — устало сказал аньсинь, — ну зачем? мы ведь нормально сидели. тихо и спокойно. всё было идеально. гону хмыкнул. — потому что ты стал скучным после своего санвона. весь такой загадочный, задумчивый, летаешь в облаках, на вопросы отвечаешь угу и позже. и вообще раздражаешь. — спасибо, — сухо сказал аньсинь. — любовь и поддержка как всегда на высоте. — вот и отлично, — гону поднялся. — синьлун сказал, что уже подходит. аньсинь вскинулся: — уже?! — ага, — кивнул гону. — он был рядом. сказал, что предчувствовал, что ему надо прийти. — господи… — аньсинь упал лбом на стол. дверной колокольчик звякнул и гону расплылся в улыбке: — ну ты готов? — нет, — сказал аньсинь. — ни морально, ни физически, ни духовно. гону похлопал его по плечу: — поздно. он уже идёт. аньсинь поднял голову и увидел синьлуна. волосы идеально уложены. пальто до пола. очки с прозрачными стёклами, чисто для стиля. походка уверенная, как у человека, который родился популярным. и эта фирменная расслабленная улыбка. немного хитрая, будто он знает тебя лучше, чем ты себя. аньсинь тихо простонал: — всё, мне конец. гону сиял: — а вот и наша компания в полном составе. а синьлун уже подходил, широко улыбаясь и произнёс: — аньсинь? давно не виделись. всё ещё не бросил универ? аньсинь выдохнул. — я знал, что ты это скажешь. синьлун рассмеялся и сел рядом без приглашения: — значит, будет весело. *** они поели уже половину, когда синьлун, лениво ковыряясь вилкой в салате, вдруг перевёл взгляд на аньсиня и прищурился так, будто рассматривал под микроскопом. — что с тобой? — спокойно спрашивает он. — глаза какие-то… грустные. аньсинь чуть не поперхнулся. — нормальные у меня глаза, — бурчит он. он даже не успевает придумать внятную отмазку, как гону, конечно, врывается первым: — он просто скучает по своему бойфренду. ложка в руке аньсиня звенит о тарелку. — гону, я тебя умоляю… — сквозь зубы. — что? — тот делает вид, что искренне не понимает. — я должен был поделиться. я страдаю рядом с человеком, который страдает, это, знаешь ли, нагрузка. синьлун оживляется мгновенно. глаза загораются, как у ребёнка, которому показали новую игрушку. — бойфренд? — протягивает он. — ну-ка, поподробнее. — нет, не поподробнее, — сразу отрезает аньсинь. — нечего рассказывать. — а, да, — кивает гону, как будто что-то вспомнил. — не бойфренд. а папик. он прям сходит с ума по аньсиню, что аж про работу свою забывает. аньсинь на секунду искренне хочет швырнуть в него стаканом. он сто раз успел пожалеть что рассказал гону о их последнем вечере с санвоном. — я тебя убью, — говорит он спокойно, что от этого звучит ещё опаснее. синьлун тем временем выглядит так, будто ему выдали бесплатный абонемент в драм-клуб. — папик, значит, — протягивает он, пряча улыбку в чашке с кофе. — ну-ну. возраст? — нет, — аньсинь смотрит уже на него. — мы не обсуждаем это. — двадцать шесть, — радостно сообщает гону. — руководитель какой-то там компании, очень деловой мужчина. и с машиной как в дорамах. — спасибо, гону, я вообще-то все еще здесь, — сухо замечает аньсинь. — можешь не вести передачу «пусть говорят». синьлун отставляет вилку, подаётся вперёд, локти на стол, подбородок на переплетённых пальцах. классическая поза «ну давай, рассказывай всё». — так, подождите, — говорит он. — давайте с самого вкусного. ты студент. а он взрослый, работает, у него машина, костюмы, и вот это всё. вы типа встречаетесь? — нет, — слишком быстро отвечает аньсинь. гону фыркает: — ага конечно. случайно целовались, случайно ночевали, случайно он его возит и кормит. всё случайно. аньсинь закрывает лицо ладонью. — можно, пожалуйста, чтобы хоть одна тайна в моей жизни осталась тайной? — спрашивает он воздух. — нет, — синьлун улыбается так, будто это даже не обсуждается. — давай, рассказывай. сколько вы вместе? кто первый признался? кто первый поцеловал? на какой стадии драматизма вы сейчас? — на стадии, где ты лишний, — отвечает аньсинь. — и где я пытаюсь поесть. он берёт палочку, делает вид, что сосредоточен на лапше, но синьлун явно не собирается отставать. — ладно, — миролюбиво говорит тот, откидываясь на спинку. — давай проще. он старше на… сколько там? — семь, — облегчённо выдаёт гону вместо него. — двадцать шесть и девятнадцать. — гону, закрой рот, — аньсинь даже не поднимает взгляд. — честно. просто закрой. — ты мне сам всё рассказывал! — возмущается тот. — и вообще, если бы я молчал, ты бы уже умер от своих мыслей. синьлун хмыкает: — значит, почти семь лет разницы. интересно, — он смотрит прямо на аньсиня. — а он тебя обеспечивает? — что за вопрос вообще, — выдыхает аньсинь. — ну а что, — синьлун искренне пожимает плечами. — я пытаюсь понять картинку. если человек старше, при деньгах, с машиной, руководитель, и у вас… что-то есть, логично спросить. подарки, оплата чего-то, помощь… аньсинь открывает рот, чтобы сказать «нет», но гону успевает первым, сияя, как солнышко: — купил ему мольберт. очень дорогой. — гону. — и краски. и кисти. и отвёз поесть туда, где поесть стоит как наша стипендия, — гону закатывает глаза. — и постоянно его кормит. и забирает и отвозит. и цветы покупал и браслет. но нет, конечно, не обеспечивает, — он поднимает руки. — просто мимо проходил, вдруг его деньги споткнулись и на аньсиня упали. аньсинь смотрит на него так, будто сейчас сломает ему нос взглядом. — ты закроешь рот или нет? — спрашивает он холодно. синьлун всё это время молча наблюдает, уголки губ всё выше. — итак, — подытоживает он. — старший успешный мужчина, который покупает тебе дорогие вещи, забирает после пар, возит есть, буквально вкладывается в твоё хобби, а ты сидишь тут и говоришь, что у тебя нет бойфренда. — потому что это всё не так, как вы описываете, — наконец выдыхает аньсинь и заставляет себя говорить ровно. — мольберт он купил, потому что сломал прошлый. это компенсация, а не спонсорство. в ресторане мы были один раз. и я тоже плачу за еду, когда могу. цветы это просто цветы. браслет… — он на секунду запинается. — браслет я вообще не хотел брать. — но взял, — мягко добавляет синьлун. — да, — признаётся аньсинь. — потому что отказать ему сложнее, чем вам обоим заткнуться одновременно. вы знаете, насколько это сложно. гону фыркает, но замолкает. синьлун чуть склоняет голову. — ладно, не буду драматизировать, — говорит он. — просто скажу одну вещь. он откидывается назад, взгляд становится другим, менее игривым, более внимательным. тем самым, от которого у аньсиня на первом курсе по спине бегали мурашки. — я конечно не хочу лезть в твои отношения и я абсолютно ничего не знаю, что у вас происходит, но ты грустный, — спокойно повторяет он. — и это не из-за учёбы. не из-за проекта. это очень конкретная грусть. — спасибо за диагноз, — огрызается аньсинь. — особенно учитывая, что я его не просил. — это просто мое мнение со стороны и он бесплатный, — синьлун улыбается краем губ. — смотри, я не говорю, что что-то не так. и не говорю, что возраст проблема. но раз ты полез в отношения со старшим, будь честен хотя бы с собой, ладно? аньсинь напрягается. где-то внутри всё поднимается волной. — я… — он хочет сказать, что «я честен», но язык не поворачивается. синьлун продолжает спокойно, как лекцию: — обычно когда один партнёр старше и гораздо стабильнее, он становится для младшего чем-то вроде ориентиром. опорой. и это нормально. младший привязывается сильнее. потому что рядом с ним безопасно, понятно, спокойно. особенно если до него был только хаос. каждое слово попадает, как по списку. — и если этот старший ещё и вкладывается: заботится, помогает, вытаскивает из универа, кормит, покупает то, что связано с мечтой, младшему очень легко начать думать, что без него он пустое место, — синьлун говорит это ровно, без обвинения. — как будто его жизнь делится на до и после. и всё после зависит от того, останется старший или нет. аньсинь молчит. еда перед ним остыла, но он даже не замечает. — с другой стороны, — синьлун крутит вилку пальцами. — у старшего тоже своя нагрузка: ответственность, графики, люди, которые от него зависят. он умеет держать всё под контролем. и рядом с тобой он, наверное, совсем другой. это… хорошо. но отсюда вылезает следующая штука. он смотрит на аньсиня прямо. — зная твой характер, смею предположить что ты уже начал думать, что отвлекаешь его от работы? сердце у аньсиня неприятно дёргается. гону косится на него и по его лицу видно, что попали в яблочко. — я ничего не… — начинает аньсинь. — что ты мешаешь, — спокойно добавляет синьлун. — что забираешь его время. что если он забывает о делах, потому что с тобой, это твоя вина. и что однажды он сам это поймёт и скажет: знаешь, мне это дорого обходится. в горле становится сухо. синьлун не повышает голоса, наоборот, он говорит мягко: — повторюсь, я не говорю, что так будет. я же даже не знаю его. я говорю основываясь на ваших словах и о том, что происходит у тебя в голове. ты похож сейчас на человека, который одновременно счастлив и всё время ждёт, когда у него заберут игрушку. причём не потому, что кто-то так сказал, а потому что он заранее решил, что слишком громко смеяться нельзя. гону перестаёт жевать. просто смотрит на аньсиня. — синьлун, — тихо вмешивается он. — может хватит? — я уже заканчиваю, — кивает тот. и снова прямо к аньсиню: — слушай, я не твой психотерапевт и лезть в голову до конца не буду. обычно младшие в таких отношениях всё время думают, что их партнер выше, старше, важнее, а они внизу и ещё должны быть благодарными за каждую минуту. и обычно после такого бывает тяжело. не потому что партнер плохой. а потому что младший заранее ставит себя в позицию временного. слово «временный» бьёт по нерву. аппетит исчезает окончательно. вилку хочется просто отложить, но аньсинь держится за неё, как за якорь. — я не говорю расставаться, — синьлун делает голос лёгче. — может я ошибаюсь и у вас совсем все не так. просто это обычная практика, и видя твои грустные глаза, я должен был все это рассказать. и я не говорю, что ваши отношения странные. я вообще ничего о нём не знаю. просто вдруг если ты уже начал задыхаться, пока всё ещё хорошо, хочу предупредить что дальше будет сложнее. и будет не честно по отношению ни к себе, ни к нему делать вид, что этого нет. на стол падает тишина. гону поёрзал, откашлялся, попытался улыбнуться: — класс. спасибо. теперь у всех нет аппетита. синьлун хмыкает: — у тебя всегда есть аппетит. не ври. он тянется за стаканом, делая глоток, а аньсинь сидит, уставившись в свой недоеденный рис и ловя ощущение, что кто-то аккуратно открыл внутри него ящик, который он точно не собирался трогать. всё, что синьлун озвучил и правда уже было там. просто тихо, размыто. теперь мысли получили форму, а значит, от них стало бежать ещё сложнее. — ты в порядке? — спрашивает гону с виноватым видом. — я…— вдруг говорит аньсинь, сам не веря, как это звучит. — всё… нормально. синьлун чуть улыбается краем губ, будто понимает, что это защитный рефлекс и больше не настаивает. переключается на что-то нейтральное, спрашивает гону про универ, про преподов, про вечеринку на прошлой неделе. разговор снова становится шумным, смешным, многословным. только он почти в нём не участвует. он кивает в нужных местах, иногда вставляет фразу, но по сути слушает только собственный внутренний шум, который после этой беседы стал громче. почти сразу после того, как они вышли из кофейни, аньсин почувствовал как ему плохо, и физически, и морально. так, будто что-то тяжелое застряло под рёбрами и с каждой минутой становилось плотнее. по пути в общежитие гону тараторил без остановки, явно пытаясь разрядить атмосферу: — слушай, ну ты же понимаешь какой синьлун… он вечно драматизирует. я вообще должен был молчать. это вообще не про тебя. и он и я не имели права вот так влезать. и вообще не бери в голову, ладно? аньсинь только кивнул. один раз. без эмоций. на самом деле ему хотелось сказать ему заткнуться. гону был не виноват. но именно на гону он сейчас злился сильнее всех. если бы тот не позвал синьлуна, и если бы он молчал, ничего бы этого не было. он бы тихо сидел, ел лапшу и лелеял свою легкую тоску. а не пытался переварить слова, которые застряли, как горечь на языке. комната встретила его тишиной. он бросил рюкзак на пол, снял куртку и лег прямо поверх одеяла, не включая свет. он просто лежал, чувствуя себя мягким, бесцветным, выжатым изнутри. будто кто-то разоблачил то, что он сам избегал признавать. каждое слово синьлуна звучало будто точно в цель. и от этого было неприятно, почти телесно. младший привязывается сильнее. начинает думать, что без старшего он пустое место. заранее ставит себя в позицию временного. боится отвлечь его, боится мешать. и самое ужасное, это ведь не синьлун придумал. это правда было в нём. робкое, тихое, прячущееся. но было. он действительно вспоминал, как санвон забыл о встрече. и как тогда он подумал: если бы не я…он действительно следил за сообщениями так, будто каждое из них что-то доказывает. он действительно боялся писать первым. боялся, что будет слишком много. и да, он заранее ждал чего-то плохого. заранее. без причины. он ненавидел себя за это. клочок злости появился внезапно и обрушился сразу на всё. на себя, что такой. на гону, что притащил синьлуна. на синьлуна, что сказал вслух то, что лучше бы оставалось внутри. и на санвона, за то что оставил в голове столько места мыслям, которые нельзя выключить. он перевернулся на спину, закинул руку на глаза и тихо выдохнул. в груди стояло странное ощущение. смесь слабости и раздражения, будто он тряпка. тряпка, которая не может определиться, ему плохо или он просто накручивает. телефон дернулся вибрацией. сообщение от санвона. санвон: всё хорошо? через минуту второе: у тебя завал по учебе? ещё через минуту: хочешь, позвоню? аньсинь сжал телефон так, что побелели пальцы. от этих трёх сообщений грудь наполнилась таким теплом, что стало больно. он скучал. скучал так, что хотелось прямо сейчас услышать его голос, увидеть его лицо, спросить, как прошёл день, просто дышать вместе. но слова синьлуна не отпускали. ты думаешь, что мешаешь ему. ты считаешь, что забираешь время. ты боишься, что становишься зависимым. ты заранее готовишься к тому, что он уйдёт. и вот сейчас, как ему отвечать? написать честно, как хочется? он долго смотрел на экран. потом медленно напечатал: аньсинь: устал сегодня. прости. давай завтра? это было максимально нейтрально. правильно и безопасно. и абсолютно против всего, что он чувствовал. он нажал отправить, положил телефон на тумбочку и отвернулся лицом к стене. спать он не хотел. тело было разбитым, но мысли были слишком громкими. всё внутри будто свалилось в одну точку. тревога, злость, вина и растерянность. он снова подумал: я ведь не такой. почему я превращаюсь в такого? синьлун был прав хотя бы в одном, внутри что-то начало сжиматься задолго до этих слов. он просто это не признавал. а теперь это вытащили на свет. и назад загнать уже не получалось. он пролежал так почти час, пока телефон не погас окончательно и комната не стала совсем темной. и ему было не просто одиноко, а по-настоящему не по себе. *** аньсинь проснулся так, будто его кто-то изнутри выключил и включил заново. глаза открылись тяжело, как после затяжной бессонницы. первое, что он почувствовал, горло. резало, будто внутри наждачка. второе голову, будто её всю ночь держали в тисках. третье собственное тело, горячее, липкое от пота, но при этом дрожащее, словно его одновременно бросало в жар и в холод. он пролежал пару минут, пытаясь понять, это реальность или просто кошмар, но каждая попытка вдохнуть получалась через боль. в груди давило так сильно, что он невольно сжался. снег за окном падал густо, ровно, без пауз. он шел с той самой ночи, когда санвон улетел. снег будто ни на секунду не давал остановки. я заболел, — подумал он и даже удивился, насколько спокойно это прозвучало. он взял телефон, всматриваясь в экран, потому что глаза будто расплывались. пальцы дрожали, но он все же написал гону: аньсинь: я болен. на пары не пойду. сообщение ушло, и он позволил себе снова закрыть глаза. мысли лезли медленно, вязко, как будто мозг тоже заболел. он устал. не как «ой, хочу спать». а устал по-настоящему. устал от этих тянущих мыслей, которые душили его всю неделю. устал скучать так, что становилось физически больно. устал чувствовать себя нелепо, неуместно, как будто он всё делает неправильно. устал становиться тем человеком, которым он никогда не был: сомневающимся, нерешительным, тревожным. устал и заболел. и от этого хотелось…плакать. не истерично. не от боли в горле. а просто потому что внутри накопилось слишком много и вот сейчас, лежа под одеялом с температурой и комом в груди, он впервые позволил себе подумать: может, я имею право просто сломаться на минуту? и тут же сжался. нет. я и так тряпка. еще и мокрой тряпкой быть. вообще шик. со смешком, который даже не был смешком, а тихим выдохом, он сел в кровати. тело отозвалось болью, неприятной, тупой, ломающей. ноги дрожали. в висках стучало. он встал. каждый шаг по полу отзывался эхом в голове. подошёл к шкафчику с аптечкой, открыл, посмотрел и понял, что там ничего, что могло бы помочь. только пластыри, активированный уголь и сироп, срок годности которого истёк ещё в прошлом семестре. чудесно. мысль о том, что теперь нужно идти в аптеку, казалась настолько недостижимой, что он просто закрыл шкафчик и уставился на стену. он снова лёг. не спать, а просто чтобы тело перестало дрожать от усилий стоять. потом, — подумал он. — ещё чуть-чуть посплю. и пойду. обязательно пойду. он провалился в сон так резко, как будто его просто вырубили. и сны были ужасные. спутанные. толком не запоминающиеся, но оставляющие неприятное ощущение, будто он всё время куда-то бежал, спотыкался, терял что-то важное. во сне мелькали лица преподавателей, гону, синьлуна, санвона, но неразборчиво, а как будто сквозь воду. проснулся он от того, что стало ещё хуже. комната была уже в закатном свете, розовый, приглушённый, спокойный. а ему наоборот, казалось, будто весь мир громко давит на виски. он был весь в липком холодном поту. футболка прилипла к коже. дыхание стало тяжёлым, горло горело так, будто он глотал стекло. он сел и пожалел об этом. голова закружилась, перед глазами потемнело. он зажал лицо руками, пытаясь собрать себя в кучку. температура сильная. тело ломило так, будто его били всю ночь. надо в аптеку, — подумал он. — иначе будет хуже. он встал. и тут же едва не упал. путь до выхода занял минут пять, хотя обычно он занимал меньше десяти секунд. он натянул куртку, шарф, натянул шапку. всё это делалось через боль, как через сопротивление. на улице воздух был ледяным и влажным. снег всё ещё падал, медленно, густо. он шёл почти не ощущая ни лица, ни рук, будто всё тело стало ватным. в аптеку он вошёл, как на автопилоте. купил всё самое простое: таблетки от температуры, пастилки для горла, пакет с растворимым порошком. фармацевт что-то спросила, но он только кивнул, уши заложило, он почти не слышал. обратно было тяжелее. намного. каждый шаг отзывался болями то в груди, то в спине, то в ногах. будто всё тело решило заболеть одновременно. он видел табличку общежития уже совсем близко, но стоило ему сделать шаг, как нога поехала по льду. он даже не успел понять, что падает. резкий, громкий хлопок. он грохнулся всем телом на промёрзший тротуар. удар выбил воздух из лёгких. боль отозвалась сразу везде: в локте, который ударился первым, в колене, в бедре, в спине, в затылке. он зажал зубы, застонал, сжимаясь пополам. в груди дернуло так, что захотелось закричать, но горло не дало, оно обожгло и сжалось так, будто там колючая проволока. он попытался вдохнуть, вдох вышел рваным. попытался подняться, ноги дрожали, больно отзывались в коленях, будто он сильно растянул мышцы. и где-то в этот момент, посреди снега, холода, боли и температуры, его вдруг накрыла волна отчаяния. всё смешалось разом: усталость, болезнь, падение, слова синьлуна, санвон, собственная злость на себя. почему всё так тяжело? почему именно сейчас? почему я не могу просто быть нормальным? глаза защипало. он сел, уцепившись за пакет из аптеки, дыхание сбилось, и только снег падал спокойно, мягко, будто издевался своей тишиной. и впервые за много лет аньсинь был в шаге от того, чтобы разрыдаться прямо на ледяной дороге. он пытался дышать ровно, но каждый вдох отдавался болью. всё тело ныло, голова гудела, в горле стояла боль, а слабость была такой, что хотелось просто закрыть глаза и остаться здесь. телефон завибрировал. санвон. видеозвонок. первое, что мелькнуло, не брать. он выглядел ужасно, был на улице, на снегу, в каком-то разбитом состоянии, которое он терпеть не мог показывать. но он скучал слишком сильно. так сильно, что палец сам нажал принять. экран вспыхнул светом, и санвон появился перед ним. тёплый номер, мягкий свет, серый худи, аккуратно заправленная постель за спиной. спокойный и собранный, полная противоположность тому, что сейчас творилось с аньсинем. — привет, — мягко сказал он. — ты сегодня не отвечал. всё хорошо? у аньсиня дрогнул подбородок. он попытался что-то сказать, но голос просто исчез. воздух застрял в горле, а вместе с ним, вся выдержка, которую он держал последние дни. санвон нахмурился, придвинулся ближе к камере. — аньсинь? ты где? почему ты… сидишь на улице? что случилось? и всё сорвалось. это был не тихий плач. его будто вывернуло изнутри. он всхлипнул один раз, резко, некрасиво и дальше уже не мог остановиться. слёзы потекли сразу, горячие на холодном воздухе, дыхание сбилось, руки затряслись. звук сорвался сквозь пальцы, которыми он прикрыл рот. лицо санвона изменилось мгновенно. — аньсинь? эй посмотри на меня. что происходит? ты ранен? скажи хоть что-то. в ответ только рыдания. неконтролируемые, тяжёлые. он впервые в жизни позволил себе расплакаться вот так. в холоде, на улице, перед людьми, перед ним. — хён… — выдавил он, почти беззвучно. одно короткое слово и санвон застыл на секунду, как будто его ударили. — господи, малыш…— голос сорвался. — что случилось? где ты? аньсинь попытался вдохнуть, но воздух резанул горло. он говорил обрывками, как мог: — я упал. санвон сразу напрягся, словно готов был сорваться прямо из японии обратно. — где ты упал? ты можешь встать? аньсинь покачал головой, чувствуя, что снова могу заплакать сильнее: — я не знаю. мне больно. я заболел, у меня температура и голова кружится. я думал, это просто простуда, но… — он взглянул на порванный рукав. — куртка…ещё порвалась. я так устал хён… его слова обрушилось с такой честностью, что в голосе санвона дрогнула боль. — малыш… пожалуйста. давай встанем, хорошо? держи телефон, я с тобой. я никуда не уйду. давай медленно. аньсинь дрожащей рукой опёрся о ледяную землю и попытался подняться. ноги подкашивались, спина болела, тело тряслось. он всхлипывал, но всё-таки поднялся. — молодец, — голос санвона стал низким, спокойным, почти шепчущим. — теперь иди в сторону общежития. я остаюсь на линии. говори со мной, хорошо? просто иди и дыши. аньсинь сделал шаг. боль прошла по ноге резкой полосой, слёзы снова навернулись. — я иду… — слабым голосом. — хорошо. ты большой молодец. ещё один шаг. я здесь. и он шёл. трясущимися ногами, согнувшись, вытирая слёзы тыльной стороной руки. люди оборачивались, но ему было уже всё равно. единственный голос, который он слышал, голос санвона, мягкий, поддерживающий, такой близкий через экран. — мы почти дошли. не сбрасывай, слышишь? — слышу… — всё хорошо. я с тобой. — хён… — да, малыш. я здесь. и от этих слов, ровных, тёплых, нежных, ему хотелось плакать ещё сильнее. потому что каждый шаг давался тяжело. потому что болело всё. потому что он выгорел, устал, простыл, упал и всё это навалилось разом. и потому что никто никогда не говорил с ним так. не держал его голосом. не переживал так искренне. он дошёл до дверей общежития, вцепившись в перила, всё ещё всхлипывая. и только тогда он позволил себе тихо выдохнуть, потому что санвон был с ним даже через тысячи километров. и потому что именно сейчас ему это было нужно сильнее, чем он мог признаться вслух.