call or don’t call

аньсинь проснулся медленно, как будто выныривал из густой, тёплой воды. тело отозвалось сразу и не слишком дружелюбно. горло всё ещё саднило, голова была тяжёлой, как будто внутри неё лежал мокрый песок, а каждый вдох отзывался тупой ломотой где-то под рёбрами. к этому добавлялась ещё одна, новая боль. тянущая, разбросанная по всему телу. в плече, в бедре, в колене, в спине. не резкая, не острая, но такая, которая ясно напоминала о вчерашнем падении и о том, что он приземлился далеко не как герой экшена. пару секунд он просто лежал, глядя в потолок и не совсем понимая, где он и какой сегодня день. ощущение было странным, будто ночь не закончилась до конца, будто он всё ещё наполовину в том сне, где всё смешалось в одно серо-тёплое, спутанное пятно. потом он повернул голову. телефон лежал совсем рядом, почти у самой подушки. экран был тёмным, но на нём всё ещё горела полоска завершённого видеозвонка. длительность: 5:47:13. у аньсиня внутри что-то медленно и неприятно сжалось. он взял телефон дрожащими пальцами, сел чуть выше на подушке и уставился на цифры, как будто они могли исчезнуть, если моргнуть. но они не исчезали. и вместе с ними начала возвращаться память. он вспомнил, как сидел вчера на кровати, всё ещё в куртке, с трясущимися руками и сбитым дыханием, как не мог толком объяснить, где и что у него болит, потому что горло жгло, а слова застревали. вспомнил, как держал телефон перед собой, как будто это была единственная опора в комнате. вспомнил, как санвон не отводил от него взгляд ни на секунду. как внимательно, слишком внимательно для человека, который находился в другой стране, следил за каждым его движением. как просил показать руки, плечо, колено, как заставлял медленно наклоняться, осторожно поворачиваться, проверяя, не отдаёт ли где-то резкой болью. он вспомнил, как санвон терпеливо ждал, пока он примет лекарства, как контролировал, чтобы он действительно их выпил, не потом, не через пять минут, а прямо сейчас. как объяснял, что утром нужно купить мазь, потому что синяки почти наверняка будут, и что ушибы могут начать болеть сильнее не сразу, а через день или два. как несколько раз возвращался к одному и тому же вопросу, убеждаясь, что это не перелом, что это не вывих, что аньсинь может нормально опереться на ногу и поднять руку без резкой, стреляющей боли. он вспомнил, как санвон выглядел в тот момент. уставшим. слишком уставшим для того, чтобы вот так сидеть посреди ночи перед экраном, не двигаясь, не отвлекаясь ни на что другое. глаза у него были тяжёлые, веки чуть покрасневшие, голос тише и ниже обычного. но он не торопил, не раздражался, не пытался всё свернуть и пойти спать. он просто был там и видеозвонок не обрывался ни на секунду. он вспомнил, как уже лёжа под одеялом, с ватной головой и тяжёлыми веками, держал телефон так, чтобы камера всё ещё смотрела на его лицо. как санвон попросил не выключать связь, даже когда он уже принял все лекарства и лёг. как они почти не говорили, потому что слова больше не помещались в голове. только тихое дыхание в динамике и ощущение, что по ту сторону экрана кто-то не уходит. он вспомнил, как уже почти засыпая, услышал, как санвон что-то тихо сказал ему на ночь. и как тогда даже не понял, приснилось ли это или было по-настоящему. а теперь цифры на экране говорили, что это было по-настоящему. и от этого внутри стало не легче, а наоборот. аньсинь медленно опустил телефон на грудь и закрыл глаза. ему вдруг стало до странного ясно, что он вчера не просто упал на льду. он упал перед санвоном. во всех возможных смыслах. он показал ему всё то, что так старательно пытался прятать последние дни. свою беспомощность. свою болезнь. свою растерянность. свою некрасивую, неконтролируемую слабость. то, как легко он ломается, когда становится слишком тяжело. он позволил санвону увидеть себя не резким, не колким, не самостоятельным, не «я сам справлюсь», а маленьким, дрожащим, плачущим и цепляющимся за экран, как за спасательный круг. и от этой мысли ему стало почти физически стыдно. в груди что-то тянуло и ныло не от ушибов. он вспомнил ещё одну вещь. как вчера, сидя на кровати, весь разбитый, он отчаянно хотел сказать вслух совсем другое. не про боль. не про лекарства. не про ушибы. он хотел сказать, что скучает. что ему плохо без него. что он слишком привязался и теперь не может это отменить. что у него в голове уже несколько дней подряд живёт одна и та же тревожная мысль, и он не может от неё избавиться. что он не справляется. что он тонет в своих сомнениях и страхах. что ему страшно быть для санвона обузой. что ему страшно быть временным. что ему страшно, что он всё это чувствует сильнее, чем имеет право. все эти слова стояли у него в горле плотным, горячим комом. и он не сказал ни одного. и теперь, лежа в своей комнате с тяжёлым телом и ещё более тяжёлой головой, аньсинь вдруг очень отчётливо понял, что он в полной заднице. потому что он не просто привязался. он уже завис. потому что ему было приятно, когда санвон о нём заботился. потому что часть его отчаянно хотела этой заботы. потому что вчера, посреди всей этой боли и стыда, ему было тепло от того, что кто-то так сильно за него переживает. и именно это делало всё ещё хуже. потому что это означало, что слова синьлуна были не совсем мимо. потому что это означало, что он и правда слишком глубоко увяз. и потому что теперь санвон видел это тоже. аньсинь уставился в потолок и медленно выдохнул. он чувствовал себя одновременно благодарным, тронутым, униженным, зависимым и пугающе уязвимым. и всё это существовало в нём одновременно. он сжал пальцы на одеяле и подумал, почти без эмоций: я всё только что окончательно испортил. внезапно телефон тихо завибрировал у него на груди. аньсинь вздрогнул, сердце неприятно дёрнулось, как будто его поймали на чём-то постыдном. он медленно потянулся к телефону и увидел имя санвона. санвон: ты, наверное все ещё спишь. не хотел звонком будить тебя. санвон: пожалуйста, сегодня обязательно зайди в аптеку. купи обезболивающее и мазь от ушибов, синяки могут вылезти позже. не пропускай таблетки, хорошо? и оденься потеплее, у тебя и так температура была. береги себя хотя бы пару дней. аньсинь перечитал это два раза. и вдруг почувствовал, как в груди что-то медленно и болезненно сжалось. это было слишком спокойно и слишком правильно. ему стало тяжело от этих сообщений, чем от боли в горле и ушибах. в глазах защипало. не резко, не истерично, а густо и медленно, как будто туда кто-то наливал тёплую воду. почему ты такой? почему ты со мной так?  почему именно сейчас, когда мне и так невыносимо. он сжал телефон в ладони и уставился в потолок. он понимал, как это выглядит со стороны. это трогательно и красиво. заботливый старший мужчина переживает за младшего, следит за его здоровьем, напоминает про лекарства, думает о его ушибах, о температуре и о том, чтобы он не простыл ещё сильнее. любой нормальный человек на его месте был бы благодарен и счастлив. а ему хотелось отвернуться к стене и исчезнуть. телефон завибрировал снова. на этот раз уведомление было от банка. аньсинь нахмурился, не сразу понимая, что это вообще может быть и открыл приложение банка. и у него перехватило дыхание. санвон перевёл ему деньги. много. слишком много. это была почти его трехмесячная стипендия. он медленно сел на кровати, уставившись в цифры так, будто они могли исчезнуть, если моргнуть. но они не исчезли. сердце неприятно ухнуло куда-то вниз. почти сразу пришло ещё одно сообщение. санвон: купи себе новую куртку, потеплее. и не экономь. санвон: и пожалуйста, пока не езди на автобусах. хотя бы пару дней бери такси, ладно? тебе сейчас нельзя мёрзнуть и падать ещё раз. деньги на лекарства, на новую куртку и на всё остальное я уже отправил. аньсинь уставился в экран. по позвоночнику медленно пополз холод. это ведь просто забота? он же просто переживает?  он ведь не имел в виду ничего плохого, да? и всё равно внутри что-то скручивалось, как мокрая тряпка.  почему ты платишь за мою жизнь. почему ты решаешь за меня, как мне ездить, во что одеваться, что покупать. почему я сейчас чувствую себя не любимым, а купленным? в голове слишком чётко, слишком некстати всплыли слова синьлуна. аньсиню стало по-настоящему плохо. не от температуры. не от ушибов. а от стыда. он сжал пальцы вокруг телефона так сильно, что костяшки побелели. телефон снова завибрировал. ещё одно сообщение от санвона. санвон: ахаха я сегодня умудрился проспать встречу. лео меня чуть не убил. сам в шоке, давно я так не вырубался. и вот это добило. аньсинь закрыл глаза и его накрыло разом. он представил санвона, который проспал из-за него. из-за видеозвонка. из-за того, что сидел с ним почти до утра, вместо того чтобы лечь спать. из-за того, что переживал, следил, не отключал связь, слушал его дыхание. из-за того, что он, аньсинь, вчера был слишком слабым, слишком жалким, слишком разбитым, чтобы просто сказать:  со мной всё в порядке, ложись спать. и от этого мысли о деньгах стали невыносимыми. как будто это была не забота, а компенсация. как будто санвон платил за его падение, за его слёзы, за его слабость, за свою собственную вину за то, что проспал. аньсинь сидел на кровати, уставившись в экран, и чувствовал, как внутри поднимается мерзкая, спутанная смесь вины, унижения и стыда. злость на себя и на него. и отчаянное, постыдное тепло от того, что о нём так заботятся. он ненавидел себя за это тепло. он вспомнил, как синьлун говорил, что жизнь младшего делится на до и после. и вот оно, это после. он сидит в своей комнате, больной, ушибленный, с телефоном в руках и деньгами на карте от мужчины, в которого он слишком глубоко вляпался. и не знает, радоваться ему или стыдиться. вдруг он остро почувствовал себя маленьким. не по возрасту, а по положению и по уязвимости. по тому, как легко его можно вот так завернуть в заботу, деньги, внимание и ночные видеозвонки. и от этого стало ещё хуже. он опустил телефон на колени. в груди ныло и ему хотелось написать что-то нормальное. поблагодарить. сказать, что он всё купит сам. сказать, что ему не нужны такие деньги. сказать, что он справится. сказать, что ему неловко. сказать, что он скучает. сказать, что ему слишком много всего сразу. но внутри не было ни одной фразы, которая не звучала бы жалко. он сидел и думал только одно: я всё делаю не так. я утопаю в этом человеке и я даже не понимаю, как из этого выбираться. *** к обеду гону пришёл с пакетом еды и стопкой конспектов, как делал уже десятки раз раньше. они поели лапшу прямо с коробок, сидя на кровати, коленями упираясь в край матраса. гону что-то рассказывал про пару по социологии, жаловался на препода, который опять придрался к оформлению, смеялся над тем, как один парень уснул на задней парте и храпел так, что его разбудила вся аудитория. на ноутбуке, который стоял у стены, шёл какой-то старый фильм. аньсинь даже не знал, какой именно. он видел только движение света на экране и тени, которые скользили по потолку. он кивал в нужных местах. иногда мычал что-то и машинально улыбался. на самом деле он не слышал ни слова. внутри у него всё это время медленно, тягуче прокручивались мысли, как заевшая плёнка. он снова и снова начал представлять, как нажимает кнопку вернуть. и следом пишет короткое сообщение, что это конец. и каждый раз от этих мыслей внутри поднималась тупая и вязкая боль. гону болтал дальше, размахивая руками в воздухе, потом вдруг замолчал на полуслове. — ты меня вообще слушаешь? — спросил он уже другим тоном. — а? — аньсинь моргнул, —да, конечно. — ты врёшь, — он посмотрел на него внимательнее, без шуток и без улыбки, — как ты вообще? ты сегодня какой-то… не такой. аньсинь не ответил. он уставился в одну точку на стене, туда, где тень от шторы делала странный неровный угол. и вдруг почувствовал, как что-то внутри него начинает трескаться. это было глупо и абсолютно нелепо. он же вроде держался и старался ничего не показывать гону. но вот сейчас, в этой маленькой комнате, на его кровати, рядом с человеком, который видел его в самых разных состояниях, что-то в нём просто не выдержало. бывают такие моменты, когда тебе и так плохо до тошноты, а потом кто-то близкий спокойно и по-настоящему заботливо спрашивает о твоем состоянии и внутри будто кто-то дёргает за последний тонкий провод. аньсинь почувствовал, как у него сжалось горло. он попытался вдохнуть глубже, но воздух вдруг стал тяжёлым и липким. грудь неприятно стянуло и в носу защипало. — гону… — вырвалось у него тихо, почти шёпотом. он сам не узнал свой голос. он звучал тоньше, слабее, чем обычно. как будто он был младше на несколько лет. гону сразу подался ближе. — эй, — мягко сказал он и пересел к нему почти вплотную. — что с тобой? что происходит? аньсинь открыл рот, чтобы что-то сказать. и в этот момент понял, что у него по щекам тихо и некрасиво текут слёзы. одна дорожка, следом и вторая. его накрыло внезапным, унизительным осознанием, что он сейчас просто так расплачется на своей кровати перед гону, из-за всего сразу и ни из-за чего конкретного. ему стало стыдно ещё до того, как стало по-настоящему больно. он резко вытер лицо рукавом, но это только сделало хуже. горло сжалось сильнее, дыхание сбилось. гону замер. — аньсинь… — очень тихо сказал он. и в этом тоне было столько осторожности и тревоги, что у него внутри что-то окончательно поехало. он опустил голову, уставился на свои колени и почувствовал, как всё то, что он держал в себе последние дни, начинает наваливаться разом. усталость, тревога, стыд, тоска и этот идиотский ком под рёбрами, который не проходил ни днём, ни ночью. он сжал пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. и понял, что больше не может делать вид перед гону, будто с ним всё нормально. — это… — он наконец выдохнул и тут же всхлипнул, злясь на себя за этот звук, — это из-за санвона. гону напрягся мгновенно. — что он сделал? — осторожно спросил он. — аньсинь, если он тебя чем-то обидел… аньсинь мотнул головой так резко, что у него закружилась голова. — нет, — он даже горько усмехнулся сквозь слёзы, — в том-то и дело, что он вообще ничего плохого не сделал. это… это все я. гону смотрел на него, не перебивая, но в глазах у него уже стояла тревога. — я не знаю, что со мной происходит, — тихо продолжил аньсинь. — я же не такой. я никогда не был таким неуверенным и тревожным. я всегда был сам по себе и я всегда знал, чего хочу. а сейчас я как будто… разваливаюсь. он нервно вытер лицо рукавом. — и эти слова синьлуна… — голос у него дрогнул сильнее. — они у меня в голове крутятся без остановки. про младшего и старшего. про зависимость. про то, что я временный. гону нахмурился. — аньсинь, синьлун много болтает. ты же знаешь, он любит строить из себя психолога… — но он был прав, — почти истерично перебил его аньсинь. — он был во всём прав. гону растерянно моргнул. — в чём именно прав? ты можешь нормально объяснить? аньсинь судорожно вдохнул, будто нырял под воду. — я вообще не должен был во всё это влезать, — выпалил он. — не должен был ломать ему эти чёртовы дворники. не должен был соглашаться на это время вместо денег. надо было найти деньги, занять, продать что угодно, но компенсировать ему всё и не втягиваться во все это.  он нервно рассмеялся, но смех вышел пустым. — если бы я тогда не сел в его машину, если бы не согласился на все это, если бы не позволил ему заботиться обо мне… — он запнулся. — всего этого не было бы.  — аньсинь, — мягко сказал гону. — ты сейчас звучишь так, будто наказываешь себя за то, что с тобой хорошо обращаются. — потому что это неправильно, — вырвалось у него. — всё это неправильно. гону нахмурился ещё сильнее. — что именно неправильно? — мы не равны, — глухо сказал аньсинь. — он взрослый, у него есть свой бизнес, партнёры, командировки и деньги. а я кто? студент из общаги, который живет на стипендию и с вечными горящими дедлайнами. он горько усмехнулся. — сегодня он прислал мне кучу денег. просто так. на лекарства, на такси, на новую куртку. гону, это для меня огромная сумма. и я смотрел на неё и чувствовал себя… — он замялся, подбирая слово. — униженным. гону резко выпрямился. — униженным? почему? — потому что я не хочу быть тем, кого покупают, — голос у аньсиня сорвался. — я не хочу зависеть от него. не хочу быть его благотворительным проектом. я хочу, чтобы меня видели как равного. но я никогда таковым для него не буду и именно это меня убивает. он прикрыл лицо ладонями. — я начал думать, что ему со мной просто… станет скучно. что это всё временно. что когда время вместо денег закончится, он просто скажет: ну, было мило, давай останемся знакомыми и всё. гону покачал головой. — аньсинь, человеку, которому просто скучно, было бы плевать на твоё здоровье. он не сидел бы с тобой всю ночь на видеозвонке и не следил бы, чтобы ты принял лекарства. и не стал бы отправлять деньги, потому что переживает, что ты поедешь на автобусе с температурой. — но мы даже не встречаемся, — почти выкрикнул аньсинь. — мы об этом никогда не говорили. формально мы вообще никто друг другу. он сжал пальцы в кулаки. — и знаешь, что ещё? его друг лео в тот вечер сказал, что какому-то студенту лучше не вмешиваться во взрослые дела, — голос у аньсиня стал тише, но острее. — я в этот момент почувствовал себя пустым местом. как будто я реально никто. как будто я ошибка в его квартире. гону тихо выругался себе под нос. — и ты сказал об этом санвону? — конечно же нет. зачем? чтобы выглядеть ещё более жалким? он всхлипнул и закрыл глаза. — всё это началось с лео, а потом синьлун добил. и теперь я не могу это развидеть. я всё время думаю, что мешаю санвону. что отвлекаю его от работы. что из-за меня он проспал встречу. что я для него обуза. — аньсинь, — гону подался ближе и осторожно положил ладонь ему на плечо. — ты сейчас вообще себя не слышишь. ты ищешь проблему только в себе. во всём виноват ты, ты мешаешь, ты не ровня, ты обуза. а где в этой картине сам санвон? — он хороший, — тут же выдохнул аньсинь. — слишком хороший для меня. — вот именно, — мягко сказал гону. — и ты вместо того, чтобы поверить, что он просто искренне к тебе относится, решил, что ты временная ошибка в его жизни. аньсинь судорожно вдохнул. — мне кажется, я уже слишком далеко зашёл, — прошептал он. — я сильно привязался за короткое время и эта тревога меня жрёт изнутри. я не могу так больше. я устал всё время бояться, что он уйдёт. гону напрягся. — что ты хочешь этим сказать? аньсинь сглотнул. — мне проще всё это закончить сейчас, — глухо сказал он. — пока я не сломался окончательно. пока не стало ещё больнее. гону смотрел на него в полном шоке. — ты серьёзно? аньсинь слабо кивнул. — и знаешь, что хуже всего? — вырвалось у него вдруг. — что? — тихо спросил гону. аньсинь закрыл лицо руками, а потом резко опустил их, смотря в одну точку. — я по нему скучаю. — голос дрогнул. — дико скучаю и мне кажется, — он истерично усмехнулся. — я реально влюбился. в комнате стало совсем тихо и гону медленно выдохнул. — аньсинь… это нормально. ты человек. ты имеешь право влюбляться. ты имеешь право скучать. — мне от этого не легче, — прошептал он. — мне очень плохо и очень больно. и это не может так продолжаться. гону осторожно сжал его плечо. — ты не обязан всё это тянуть в одиночку. ты должен с ним поговорить. аньсинь резко покачал головой. — не могу. — почти шёпотом. — я и так уже достаточно унизился перед ним. я и так ему мешаю. я не хочу ещё и этим его грузить.  — аньсинь послушай, — твёрдо сказал гону. — ты не виноват, что заболел. ты не виноват, что упал. ты не виноват, что тебе страшно и больно. это просто жизнь. и ты просто накручиваешь себя.  — я не накручиваю, — глухо сказал аньсинь. — это всё реально происходит. он уставился в пол, будто там лежал приговор. — и именно поэтому… — тихо добавил он. — я должен это закончить, пока я ещё хоть как-то держусь. гону смотрел на него и понимал, что это уже не просто разговор. это был момент, когда аньсинь внутри себя уже принял решение.