call or don’t call

аньсинь почти не помнил, как доехал до общежития. всё тело двигалось на автопилоте, ноги несли его по знакомым коридорам, пальцы кое-как нащупали ручку двери. где-то на лестнице его окликнул гону. он обернулся, увидел встревоженное лицо, шаги навстречу, протянутую руку. гону что-то говорил, явно хотел пойти с ним в комнату, не оставить одного. аньсинь не ответил. он просто быстро зашёл внутрь и захлопнул дверь прямо перед ним, не из злости, а потому что если бы ещё секунду постоял там, перед кем-то живым и тёплым, он бы развалился окончательно. замок щёлкнул. тишина накрыла резко и глухо. он сполз по двери на пол и разрыдался. так, как плачут, когда внутри всё лопается сразу. плечи тряслись, в груди сводило, дыхание рвалось на обрывки. он уткнулся лбом в колени и повторял себе одно и то же:  всё правильно. ты всё сделал правильно. так будет лучше. он освободил санвона от себя. от своей тревоги. от своих бесконечных сомнений. от этого липкого, больного, цепляющегося мы, в котором он задыхался. теперь санвону станет легче. теперь у того не будет проблемы в виде девятнадцатилетнего студента с кучей страхов в голове. теперь аньсинь и сам сможет глубже вздохнуть. не ждать сообщений. не вздрагивать от каждого уведомления. не прокручивать в голове сценарии, где его бросают. он повторял это снова и снова, как мантру. и всё равно легче не становилось. наоборот, внутри было пусто и тяжело одновременно, как будто из него выдрали что-то жизненно важное, а на его место залили бетон. он лежал потом на кровати, уставившись в потолок, с мокрыми ресницами и гулом в висках, и думал о том, как близко он был к тому, чтобы сдаться. слова санвона почти убедили его. его голос, его руки, его взгляд. ещё чуть-чуть, и аньсинь бы рассказал всё. про то, как он боится, что санвону однажды станет скучно. как боится, что его просто оставят, когда он надоест. как он уже слишком сильно зависит от него, слишком глубоко увяз, так что мысль о конце всего этого ощущается как физическая боль. как ему страшно, что это у него отнимут, и тогда будет ещё хуже, чем сейчас. поэтому он и хотел закончить всё раньше. самому. пока не стало совсем невыносимо. он знал, что если скажет это вслух, санвон его не отпустит. убедит и успокоит. разложит всё по полочкам. пообещает, что не бросит. что всё будет хорошо. и аньсинь снова останется. снова будет жить с тревогой под кожей, с постоянным ожиданием удара. а ещё он так по-чёртовски скучал по нему. ему тоже хотелось обнять, прижаться и поцеловать. поехать с ним домой и сделать вид, что всё можно просто починить. и от этого было особенно паршиво. он не мог перестать думать о том, что санвон прилетел сразу. бросил всё, сел в самолёт из-за одного его сообщения. из-за него. это било по рёбрам сильнее любых слов. если бы санвон был равнодушен, если бы ему было всё равно, всё было бы проще. тогда аньсинь не чувствовал бы себя таким чудовищем. он снова и снова убеждал себя, что всё придёт в норму. что он жил без санвона до этого и как-то же выжил. что проживёт и дальше. что это просто ломка. что это пройдёт. дни действительно начали проходить. он вставал, ходил на пары, записывал лекции и рисовал. ел через силу, улыбался гону и говорил, что всё нормально. делал вид, что с ним ничего не происходит. собирал себя по кусочкам, как после аварии, где выжил, но остался с внутренними переломами. он вернул мольберт. вернул всё, что санвон ему покупал. отправил курьером, не оставив записки. гону пытался вытянуть его на разговор. смотрел слишком внимательно. задавал слишком осторожные вопросы. аньсинь отмахивался, молчал и прятался в рутине. он говорил себе, что если бы не закончил сейчас, потом было бы больнее. в один из вечеров, когда он сидел у себя в комнате с альбомом на коленях и бездумно водил карандашом по пустому листу, раздался стук. доставка. на пакете не было имени. только его номер комнаты. внутри оказался маленький конверт. он вскрыл его и сразу понял. его рисунок. тот самый начатый в доме санвона. фонарь, тонкий, вытянутый и одинокий. с мягким ореолом света. он так и не дорисовал его тогда. был слишком вдохновлён, слишком живой, слишком счастливый. собирался закончить позже для санвона, думая о нём. он сидел на кровати с этим листом в руках и не мог пошевелиться. санвон вернул ему его рисунок. его незаконченный фонарь. и аньсинь понял, что это было больнее всего. потому что этот фонарь был про них. про него самого. про то, каким он был рядом с санвоном. одиноким, но освещённым. тянущимся к свету. он прижал лист к груди и тихо, беззвучно заплакал снова, впервые за несколько дней позволив себе не притворяться, что ему становится легче. последующие дни аньсиня потекли вязко и тихо, как будто время нарочно замедлилось, чтобы он прочувствовал каждую минуту без санвона. он всё-таки сел за тот рисунок. достал его обратно из конверта, долго держал в руках, прежде чем положить на стол. карандаш поначалу не слушался. линии выходили неровными, рука дрожала. он ловил себя на том, что постоянно отвлекается, уходит взглядом в пустоту, снова и снова возвращаясь мыслями туда, где всё ещё было тепло, светло и слишком больно вспоминать. фонарь он дорисовывал медленно. утончал контур, делал свет мягче, добавлял тени на асфальте. вытягивал силуэт вверх, так, чтобы казалось, будто он тянется куда-то выше, чем должен. вокруг него постепенно появилось больше пустоты. тёмное небо, мокрая дорога и едва заметный блеск света на земле. и вдруг рисунок стал слишком понятным. одинокий фонарь, который светит не для кого-то, а просто потому что не может иначе. он освещает кусок пустой улицы, но сам остаётся один. свет есть, тепло есть, а рядом всё равно никого. аньсинь смотрел на него и понимал, что это про них. про него рядом с санвоном. про то, как он тянулся к этому свету. как грелся о него, как боялся, что однажды этот свет просто погаснет или отвернётся от него. как решил уйти первым, чтобы не стоять потом в темноте. рисунок получился на удивление хорошим и грустным. гону однажды заглянул к нему в комнату, увидел лист на столе, присвистнул и, не вдаваясь в подробности, сказал, что это надо показать преподавателю. аньсинь кивнул и ответил, что подумает. он не сказал, что этот рисунок кажется ему слишком личным, слишком живым, чтобы отдавать его на разбор. через пару дней он решил позвонить отцу. руки вспотели, пока шёл гудок. в груди было неприятное давление, будто он делал что-то окончательное и неправильное. он попросил шестьсот сорок тысяч вон. те самые. те, которые всё это время жгли ему карман, даже когда их у него не было. отец сразу насторожился, стал расспрашивать, всё ли в порядке, не влез ли он в какие-то проблемы. аньсинь сказал, что всё нормально. что он объяснит потом. что это важно и что он будет возвращать эти деньги с каждой стипендии и летом обязательно выйдет на подработку, чтобы закрыть долг полностью. отец, конечно, сказал, что не нужно ничего возвращать, если он просто объяснит, что произошло. аньсинь выдавил из себя правду. что сломал кому-то дворники и должен это компенсировать. ему даже через телефон было слышно, как отец на секунду замолчал, а потом начал отчитывать его за глупость и неосторожность. аньсинь слушал и думал о том, что на самом деле ситуация была куда хуже, чем просто сломанные дворники. но этого он, конечно, не сказал. деньги отец всё равно перевёл. попросил больше не влезать в неприятности. и аньсинь, глядя на уведомление о зачислении, вдруг почувствовал странное облегчение. он сразу же отправил их санвону. без сообщения. без объяснений. просто перевод. и когда экран показал, что операция выполнена, внутри что-то тихо и окончательно щёлкнуло. теперь их точно ничего не связывает. ни деньги. ни долг. ни этот дурацкий жест с временем вместо денег. ни даже иллюзия, что между ними осталось что-то незакрытое. всё. он сидел на кровати, уставившись в стену, и думал о том, что это конец. не громкий, не драматичный, не кинематографичный. просто сухой банковский перевод, который поставил точку. он взял свой рисунок, аккуратно вложил его в папку и решил, что всё-таки покажет его преподавателю. не потому что гону сказал. а потому что если он оставит его у себя, то будет продолжать смотреть на этот фонарь каждый день и снова и снова возвращаться туда, откуда он так старательно пытается уйти. ему нужен был хоть какой-то символ того, что он движется дальше. что он не просто лежит в этой тишине и ждёт, когда перестанет болеть.  он глубоко вздохнул, закрыл папку и встал. ему казалось, что он делает всё правильно. и всё равно внутри было ощущение, будто он только что окончательно потерял что-то, что больше никогда не сможет нарисовать заново. зима тогда тянулась бесконечно. первые недели после разрыва аньсинь проживал как в тумане. дни слипались, ночи проваливались в тяжёлый, рваный сон, из которого он всё равно просыпался с тем же комом в груди. он делал всё правильно и при этом чувствовал себя абсолютно неправильно. ходил на пары, сидел за мольбертом, сдавал мелкие задания, отвечал преподавателям, кивал гону, ел, когда напоминали, и всё это время внутри будто кто-то тихо, методично выкручивал ему рёбра. иногда он плакал по ночам. не истерично, не навзрыд, а тихо, в подушку, сжав зубы, чтобы не издавать ни звука. от тоски, от боли, от того, что скучал так сильно, что это ощущалось физически, как давление в груди. от того, что всё внутри него всё ещё тянулось туда, где его больше не ждали. он больше никогда не видел санвона. ни случайно, ни издалека, ни во сне так, чтобы это было похоже на утешение. телефон он проверял слишком часто. по инерции. в первые недели ловил себя на том, что каждый раз, когда экран загорался от уведомления, сердце делало короткий болезненный скачок. потом привык, потом перестал ждать, потом просто иногда открывал чат, которого уже не было, и закрывал телефон обратно. декабрь закончился незаметно. он закрыл сессию на автомате, почти не помня, как сдавал зачёты. ночами дорисовывал проекты, допивал остывший кофе и смотрел в окно на снег, который падал так же ровно и равнодушно, как тогда, в тот вечер. иногда он ловил себя на том, что думает: если бы я тогда не вышел из машины. если бы сказал ещё одно предложение. если бы позволил ему обнять меня.  потом он злился на себя за эти мысли и снова уходил в работу. январь был пустым. каникулы он провёл в общежитии, потому что не хотел ехать домой и объяснять родителям, почему он выглядит так, будто из него вынули что-то важное. гону таскал его есть рамён и дешёвую пиццу, залипал с ним в тупые видео, заставлял выходить на короткие прогулки по району. они шли по снегу, молчали, и это молчание было удивительно терпимым. гону больше ни разу не заговорил о санвоне. ни намёком, ни шуткой, ни сочувственным взглядом. и аньсинь был ему за это благодарен сильнее, чем мог выразить. февраль прошёл под знаком дедлайнов. он с головой ушёл в учёбу. брал дополнительные задания, соглашался на всё, что предлагали преподаватели, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. иногда засыпал прямо за столом, уткнувшись лбом в скетчбук. однажды проснулся так, что отпечаток спирали остался у него на щеке, и гону смеялся над ним почти десять минут. он стал рисовать больше. не лучше и не хуже. просто больше. в его работах стало больше пустоты, пространства, одиноких фигур и вытянутых линий. преподаватель однажды сказал, что в его штрихах появилась странная зрелость. аньсинь кивнул и не стал объяснять, откуда она взялась. март принёс первые оттепели. снег начал таять, дороги стали мокрыми, серыми, воздух пах влажной землёй. аньсинь впервые за долгое время поймал себя на том, что ему не хочется сразу вернуться в общежитие после пар. они с гону иногда шли пешком до ближайшей станции метро, покупали кофе навынос и сидели на холодной скамейке, обсуждая всё подряд. синьлуна он по-прежнему старательно избегал. не из злости. ему просто не хотелось снова трогать то, что он с таким трудом начал закапывать. апрель был странно спокойным. он всё ещё скучал. всё ещё иногда думал о санвоне перед сном. всё ещё ловил себя на том, что в толпе ищет высокий силуэт, знакомую походку, этот особенный способ держать плечи. но больше не рыдал в подушку. не чувствовал, что задохнётся от боли. он начал привыкать к мысли, что это теперь просто часть его жизни. что-то, что было и закончилось. он начал смеяться чаще. не по-настоящему легко, но уже без ощущения, что смеётся через силу. гону однажды сказал, что у него наконец-то вернулось нормальное лицо, и что он уже не выглядит как побитый котёнок, и аньсинь пихнул его локтем, но внутри почему-то стало тепло. к маю стало по-настоящему легче. не хорошо и не радостно. просто легче. он больше не просыпался с ощущением, что у него в груди пустая дыра. мысли о санвоне больше не накрывали волной. они приходили тихо, как воспоминания о чём-то дорогом и болезненном одновременно. он всё ещё не мог до конца отпустить, но уже не цеплялся так отчаянно. деревья зазеленели. во дворе университета расцвели какие-то мелкие цветы, на которые он раньше никогда не обращал внимания. студенты сидели на траве, ели мороженое, смеялись. жизнь продолжалась, и аньсинь впервые за долгое время почувствовал, что он тоже в ней участвует, а не просто тащится за ней по инерции. ему всё ещё было грустно. но это уже была не та разрывающая тоска, от которой хотелось исчезнуть. это была тихая, аккуратная боль, с которой можно было жить. в один субботний день, когда погода была солнечной, тёплой, с лёгким ветром, который шевелил молодую листву и гонял по траве обрывки салфеток и фантики, гону объявился в его комнату с утра, уже в кепке и с этим своим слишком бодрым лицом, от которого аньсиню сразу стало ясно, что отвертеться не получится. — мы идём на пикник, — заявил он, как приговор. — мы никуда не идём, — лениво ответил аньсинь, не отрываясь от телефона. — мы уже идём. я хочу суши и нормальное солнце. и чтобы ты не сидел в четырёх стенах, как вампир. в итоге они всё-таки пошли. гону заказал суши на вынос по дороге в парк и разумеется, заказал в два раза больше, чем они могли съесть вдвоём. аньсинь стоял рядом, глядя на экран терминала, и чувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. — ты больной, — сказал он, когда курьер протянул им огромный пакет. — нас тут двое, а не футбольная команда. — а вдруг я сегодня очень голодный? — невинно ответил гону. — ты всегда очень голодный.  — это моя трагическая особенность, смирись. они устроились на траве под деревом, расстелили плед, выложили коробки. рис, соевый соус, васаби, палочки, которые гону тут же уронил на землю. — боже, — простонал аньсинь. — ты вообще как дожил до своих лет. — на чистом везении и твоих нервах, — философски ответил гону, поднимая палочки и вытирая их салфеткой. они ели, болтали, перебрасывались тупыми комментариями. гону умудрился уронить ролл себе на джинсы и трагично застыл, глядя на пятно. — всё, — мрачно сказал он. — я больше не человек, я соус. — поздравляю, — аньсинь фыркнул. — ты всегда был соусом, только безвкусным. гону замер, потом медленно повернулся к нему. — чего? они уставились друг на друга, и вдруг оба одновременно заржали. так, что у аньсиня заболел живот, а у гону слёзы выступили на глазах. гону завалился на спину, прижимая ладонь ко лбу. — я ненавижу тебя, — сквозь смех выдавил он. — взаимно, — ответил аньсинь, чувствуя, как у него тоже слезятся глаза. они долго приходили в себя, вытирали лица салфетками, глубоко дышали. в какой-то момент гону перестал смеяться и вдруг стал серьёзным. он сел ровнее и посмотрел на аньсиня внимательно, без шутливости. — я рад, что тебе стало лучше, — сказал он тихо. аньсинь на секунду растерялся. у него внутри что-то мягко сжалось. он отвёл взгляд, уставился на коробку с суши. — ну… да, — пробормотал он. — вроде да. и он действительно чувствовал, что это правда. они снова начали болтать ни о чём. гону, как всегда, перешёл на любимую тему. — наш препод по композиции, это просто преступление против человечества. — он театрально закатил глаза. — он сегодня сказал, что мой проект слишком дерзкий. что это вообще значит? — это значит, что ты слишком красив для его психики, — серьёзно ответил аньсинь. — спасибо, я тоже так думаю. потом гону начал рассказывать про своё очередное свидание. — короче, он привёл меня в кафе, где весь интерьер розовый. розовые стены, розовые стулья, розовые салфетки. я чувствовал себя куском мяса на гендер-пати. — и ты всё равно остался? — конечно, я не гордый и там были хорошие пирожные. гону замолчал, посмотрел на аньсиня с прищуром. — может и тебя вытащить на свидание? — нет. — почему?  — не хочу. гону вздохнул, но не стал настаивать. — ладно, отстану. но только на время. они доели ещё пару роллов. гону потянулся, глядя в небо. — что будешь делать на каникулах? — подработка, — ответил аньсинь. — мне нужны деньги. — фу, как скучно. — извини, что не могу жить на родительской карте и харизме, как ты. — это не харизма, это талант. они посидели молча пару секунд, потом гону вдруг сказал: — скоро практика начнётся. нас же будут отправлять в компании или галереи. — да, — кивнул аньсинь. — чтобы мы там всё сломали своими кривыми руками. — идеально. — я уже вижу, как нас выгоняют в первый же день. — со словами: пожалуйста, больше никогда не возвращайтесь.  они снова рассмеялись. и аньсинь вдруг поймал себя на мысли, что ему спокойно. он сидел на пледе под солнцем, ел суши с идиотом-другом, смеялся над тупыми шутками и чувствовал, что жизнь, как ни странно, всё-таки продолжается. новость о практике объявили на следующей неделе, почти между делом, как будто это была не вещь, способная перевернуть ближайший месяц жизни, а какая-то формальность. их должны были распределить по компаниям и галереям до середины семестра. кто-то радостно зашептался, кто-то сразу начал паниковать, кто-то полез в чат искать знакомых, которые уже где-то стажировались. аньсинь слушал вполуха. у него внутри не было ни волнения, ни особого интереса. практика казалась ещё одной ступенькой, которую нужно просто пройти. гону, разумеется, всё взял в свои руки. он записал их вместе в какую-то небольшую компанию, которая, как он сказал потом, только недавно начала заниматься архитектурой и вроде бы активно набирала стажёров. аньсинь даже не уточнил название. ему было искренне всё равно куда именно их отправят. главное, чтобы это поскорее началось и поскорее закончилось. следующий день они провели, бегая по корпусам с направлениями, подписями, копиями паспортов и договорами. очереди, кабинеты, скучные лица сотрудников, одинаковые вопросы, одинаковые ответы. аньсинь чувствовал себя деталью в механизме, который крутился сам по себе, не спрашивая, хочет он этого или нет. к вечеру ноги гудели, плечи ныли, голова была пустой. он поймал себя на том, что за весь день ни разу не подумал ни о санвоне, ни о прошлом, ни о том, что когда-то казалось концом света. мысли были заняты только тем, где бы сесть и закрыть глаза хотя бы на десять минут. это ощущение ему даже понравилось. он так и не посмотрел, в какую именно компанию их записал гону. не потому что не доверял ему. а потому что ему действительно было без разницы. любая практика была бы одинаково чужой, одинаково временной и одинаково нейтральной. вечером он вернулся в комнату, скинул рюкзак, сел на кровать и почувствовал сильную усталость. утром им нужно было быть уже в офисе. он полез в шкаф и с удивлением обнаружил, что у него всё-таки есть рубашки. две. обе почти не ношеные. одна светлая, другая чуть темнее. он долго стоял, глядя на них, как будто это был какой-то серьёзный выбор, а не просто одежда. в итоге выбрал светлую. нашёл пиджак, который надевал всего пару раз на какие-то формальные мероприятия. он сидел чуть свободнее, чем хотелось бы, но выглядел достаточно прилично. даже нормальные штаны отыскались, без пятен краски и растянутых коленей. он привёл себя в порядок медленно и аккуратно. уложил волосы, глядя на своё отражение чуть дольше обычного. оно показалось ему спокойнее, чем ещё пару месяцев назад. лицо всё ещё было худым, глаза чуть усталыми, но в них уже не было той пустоты, которая преследовала его зимой. он надел часы, которые почти не носил, и вдруг поймал себя на странной мысли:  я правда иду дальше. гону зашёл за ним почти вовремя. аньсинь молча накинул пальто, проверил, что все документы на месте, и они вышли. по дороге он чувствовал странное ровное напряжение. у него было ощущение, будто он стоит на пороге чего-то нового, но ещё не знает, хорошего или просто другого. ему было всё равно. и в этом равнодушии было что-то освобождающее. он шёл на свою первую практику, не зная, что именно ждёт его за дверью офиса. и не подозревая, что прошлое, от которого он так старательно учился жить отдельно, уже стоит где-то совсем рядом. они вышли из такси почти одновременно. аньсинь сначала даже не понял, что именно его зацепило. не мысль, не картинка, а чистое телесное ощущение. будто кто-то резко дёрнул за нерв где-то под рёбрами. слишком знакомое место. он замедлил шаг и машинально огляделся. эта парковка. асфальт с тёмными пятнами от талого снега. разметка, чуть стёртая по краям. ряд припаркованных машин вдоль бордюра. даже этот дурацкий металлический столбик у въезда. его желудок неприятно сжался. он знал эту парковку. знал слишком хорошо. сердце глухо ударилось о рёбра и в ту же секунду в голове вспыхнула картинка, от которой стало холодно: он стоит здесь зимой, руки мёрзнут, пальцы дрожат, дворники хрустят под неумелым усилием, и внутри паника. он ещё не успел нормально осмыслить это, как гону бодро схватил его под локоть. — пошли, мы и так опаздываем, — сказал он и потянул его в сторону здания. аньсинь позволил себя тащить, как во сне. ноги шли, потому что их вели. голова отказывалась соединять факты. он поднял взгляд и тут его будто ударили в грудь. на фасаде стеклянного здания аккуратными, дорогими буквами было написано: lgroup. мир на секунду поехал и в ушах зазвенело. горло резко сжалось, и дыхание сбилось. — нет… слово сорвалось само, почти беззвучно. — что? — не понял гону, не оборачиваясь. аньсинь остановился так резко, что гону дёрнуло назад. — подожди, — выдохнул он. гону наконец обернулся, нахмурился. — ты чего? аньсинь снова посмотрел на вывеску. это компания санвона. его мир. его прошлое, от которого он бегал четыре месяца. его пальцы похолодели и внутри что-то оборвалось и посыпалось вниз. — нет, нет, нет. — аньсинь, ты нормальный вообще? — гону нервно усмехнулся. — это просто офис, что с тобой? просто офис. если бы. он вдруг понял, почему эта парковка показалась ему такой знакомой. потому что именно здесь он сломал дворники санвона. здесь всё началось. и, по ощущениям, сейчас должно было начаться снова. его затрясло. — гону… — он еле выдавил имя. — это… это компания санвона. гону моргнул. — в смысле? — lgroup, — аньсинь почти шёпотом. — это его компания. гону уставился на вывеску, потом снова на него. — ты шутишь? аньсинь медленно покачал головой. — я не знал, — глухо добавил он. — клянусь, я не знал. гону открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — ты серьёзно сейчас? аньсинь чувствовал, как внутри поднимается паника, липкая и тяжёлая. ему вдруг стало нечем дышать. — гону… я не могу туда пойти. гону уже тянул его за руку обратно к входу. — ты нормальный? у нас практика, мы сюда записались. ты не можешь просто… — я не могу, — резко перебил аньсинь, и голос у него сорвался. — ты не понимаешь, я не могу. гону замер, глядя на него уже без улыбки. — ты сейчас серьёзно в истерику уйдёшь? аньсинь смотрел на стеклянные двери, за которыми начиналась его личная катастрофа. его грудь сдавило так, что стало больно. — мне конец, — выдохнул он. — гону, мне реально конец. гону сжал его локоть крепче. — спокойно. — уже тише. — мы хотя бы зайдём и узнаем, что к чему. аньсинь не сопротивлялся, когда тот снова потянул его внутрь. он шёл, как на казнь. в голове было пусто. только одна мысль билась, как раненая птица: почему именно сюда. внутри здание оказалось ещё более невыносимым, чем снаружи. слишком светло, чисто и дорого. просторный холл утопал в стекле и металле. высокий потолок, холодный мраморный пол, аккуратные диваны вдоль стен, огромный логотип lgroup за стойкой ресепшена. люди в костюмах проходили мимо быстрым, уверенным шагом, кто-то говорил по телефону, кто-то держал в руках кофе в фирменных стаканах. аньсиню стало резко нечем дышать. воздух будто сгустился. он сделал вдох и на секунду ему показалось, что он чувствует запах санвона. тот самый, тёплый, чуть горьковатый и дорогой. запах его куртки, его машины, его квартиры. глупо, нелепо, невозможно, но от этого ощущения у аньсиня предательски сжалось горло. его тело отреагировало быстрее, чем разум. сердце грохотало где-то в ушах. он стоял, вцепившись пальцами в ремень своей сумки, и не знал, что делать с руками, ногами и лицом. взгляд метался по холлу, цепляясь за людей, за отражения в стекле, за двери лифтов. он то ли искал санвона. то ли боялся его увидеть. то ли отчаянно хотел убежать. гону, не замечая масштаба внутреннего апокалипсиса рядом с собой, бодро потащил его к ресепшену. аньсинь плёлся следом, чувствуя себя маленьким, неуместным и абсолютно незащищённым. ему вдруг отчаянно захотелось встать прямо за спиной гону. так, чтобы тот своим ростом и телом мог его прикрыть. как будто это вообще могло помочь. гону уже говорил с администратором, показывал документы, что-то объяснял, указывал на направления на практику. аньсинь стоял рядом и делал вид, что его здесь нет. глаза снова и снова скользили по людям в холле. каждый высокий мужчина в тёмном костюме на секунду превращался в санвона. сердце каждый раз болезненно дёргалось. он ненавидел себя за это. наконец гону получил два пропуска. он повернулся к аньсиню с победным видом. — ну вот, видишь? всё нормально. — он сунул ему карточку в руку. — ты сейчас выглядишь так, будто тебя сюда на расстрел привели. аньсинь не ответил. у него дрожали пальцы. — эй, — гону наклонился к нему ближе. — успокойся, шанс встретить его вот прямо сейчас, минимальный. он же руководитель, а не лифтовый призрак. — гону… — выдохнул аньсинь. — я не могу. — в смысле? — я правда не могу здесь быть. — он начал говорить быстрее. — это плохая идея. это ужасная идея. мне нужно уйти. я сейчас напишу в деканат, что хочу сменить место практики. я не могу тут стажироваться, это… — ты бредишь, — гону уже тянул его в сторону лифтов. — мы вчера целый день бегали с документами, а теперь ты хочешь слиться, потому что тебе тут некомфортно? — это не просто некомфортно! — прошипел аньсинь. — это буквально его компания! — и что? — гону закатил глаза. — ты же не в его кабинет идёшь. ты стажёр. ты будешь таскать папки и варить кофе. лифт звякнул и открылся. внутри было пусто. идеальный момент для побега. аньсинь тут же дёрнулся назад. — нет. нет-нет-нет. я не поеду. гону, не меняя выражения лица, вцепился в его рукав. — ты поедешь. — гону, отпусти меня. — не отпущу. — я серьёзно, мне плохо. — тебе всегда плохо, когда надо делать что-то взрослое. — это не взрослое, это суицид социальный! — заходи в лифт, истеричка. — я не истеричка! они возились молча и яростно, стараясь не привлекать внимания. аньсинь пытался вывернуться, гону тянул его обратно. аньсинь упирался ногами в пол, гону тихо матерился сквозь зубы. со стороны это выглядело как странный, неловкий танец двух студентов. и в этот момент за их спинами раздался спокойный, низкий голос: — молодые люди, может, вы уже зайдёте в лифт и не будете задерживать остальных? мир аньсиня остановился. его тело замерло раньше, чем мозг успел что-то понять. кровь отлила от лица. рука гону всё ещё держала его за рукав. лифт всё ещё был открыт. и этот голос. он узнал его мгновенно. не по словам, а по интонации. по тому, как внутри всё рухнуло. аньсинь медленно, очень медленно обернулся. и увидел санвона.