Хз

Ева выбежала из подъезда на ночную улицу, дрожа от холода и адреналина. На ней было только платье, накинутое на плечи. Телефон, кошелёк, ключи — всё осталось там, наверху, в этой проклятой золотой клетке. «Чёрт! Чёрт! Чёрт!» Она простояла несколько минут, прижимаясь к холодной стене, пытаясь унять дрожь. Злость на Валерию медленно сменялась чем-то другим. Чем-то похожим на... жалость. Жалость к этой могущественной, сломанной женщине, которая не могла уснуть и срывала это на всех вокруг. Жалость к себе, позволившей втянуть себя в этот адский водоворот. Но без телефона она была как без рук. Связь с миром, её жалкие сбережения на карте, контакты для той самой работы в антикафе — всё было в телефоне. Сжав зубы, она развернулась и пошла обратно. Лифт поднимался мучительно медленно. Она приготовилась к новой вспышке ярости, к новым унижениям. Дверь в пентхаус была приоткрыта. Ева тихо вошла. В гостиной царил полумрак, пахло виски и разбитым стеклом. Валерия стояла у панорамного окна, неподвижная, как статуя. Она услышала шаги и медленно повернулась. Её лицо в свете луны было искажено такой ледяной, концентрированной яростью, что Ева инстинктивно отступила. — Я... я вернулась за телефоном, — прошептала она. — Я тебя не звала, — голос Валерии был тихим, но каждый звук резал слух, как лезвие. — Я сказала уйти. А ты вернулась. Ты ослушалась. Она сделала шаг вперёд. Ева замерла, готовая к удару. — Ты думаешь, я шутила? — Валерия оказалась перед ней вплотную. Её дыхание было горячим и быстрым. — Ты думаешь, ты можешь приходить и уходить, когда тебе вздумается? Ты — моя собственность. И если я говорю «уходи» — ты исчезаешь. Поняла? Она резко, с размаху, ударила Еву по лицу. Звон в ушах. Острая, жгучая боль. Ева пошатнулась, удерживаясь на ногах только чудом. Слёзы брызнули из глаз. Но вместо страха её вдруг затопила волна странного, яростного сострадания. Эта женщина была как раненый зверь, загнанный в угол собственной болью. Прежде чем Валерия успела нанести второй удар, Ева сделала то, чего не делала никогда. Она шагнула вперёд и обняла её. Обняла плотно, изо всех сил, прижавшись щекой к её плечу, игнорируя боль в своей распухающей губе. Валерия застыла в оцепенении. Её тело, готовое к новой атаке, напряглось, а затем... дрогнуло. — Отпусти, — это прозвучало скорее как мольба, чем приказ. — Нет, — прошептала Ева в ткань её блузки. — Ты сейчас разобьёшь вдребезги. И себя, и меня. Хватит. Она чувствовала, как дрожь пробегает по телу Валерии. Как то железное напряжение, что держало её, начало медленно, по крупицам, уступать. Валерия не обнимала её в ответ. Она просто стояла, позволив Еве держать себя, и её дыхание, сдавленное и прерывистое, постепенно выравнивалось. И в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием, до Валерии наконец дошло. Ей не хватало не сна. Не контроля. Ей не хватало этого. Простого человеческого прикосновения. Не требующего ничего. Не оценивающего. Просто... существующего. Это осознание было таким унизительным, таким пугающим, что снова захотелось ударить её, оттолкнуть, вернуть себе иллюзию власти. Но её руки не слушались. Они повисли плетьми вдоль тела. — Всё, — тихо сказала Валерия, и её голос был пустым. — Всё. Забирай свой телефон и уходи. На этот раз это не был приказ. Это была капитуляция. Ева медленно отпустила её, подобрала с пола свою сумку и, не глядя на Валерию, вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Валерия осталась одна в тишине. На её щеке осталось влажное пятно. Не её слёз. Слёз Евы. Она подняла руку, коснулась этого места. И впервые за долгие годы почувствовала себя не королевой, не хищницей, а просто... одинокой женщиной у огромного окна, за которым горел чужой, безразличный город.