Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

В течение целого месяца, что он провёл в агонии, между горячечным бредом и потерей крови, Вэй Усянь тщетно силился уловить тот роковой миг, когда ход событий обратился в абсолютное зло. Не то чтобы прежде всё было благостно — нет, уже давно наступил непокой. Многие малые кланы понесли невосполнимые утраты или были стёрты с лица земли под тяжестью агрессии Вэнь; не избежали зыбкого положения и кланы покрупнее. Облачные Глубины уже превратились в пепел, а адепты Лань были рассеяны и обессилены — те немногие, кто выжил после первого удара. Лань Ванцзи был насильно вовлечён в это зрелище ужаса в лагере перевоспитания Вэнь Чао, став живым уроком о цене сопротивления. Вэй Усянь ненавидел это, но ещё сильнее он возненавидел, когда их бросили на верную погибель в пещере с чудовищем, совершенно не помышляя о возмездии их кланов. Словно они уже не числились в счетах. Словно их существование ничего не значило. И это, увы, было правдой. Но вот что было важно. Они выбрались из той пещеры. Они сразили того, кого считали непобедимым, и явился Цзян Чэн, чтобы спасти их. Лань Ванцзи, хоть и раненный и истощённый, но живой, отправился к останкам Облачных Глубин к своему клану. А Вэй Усянь вернулся в родной дом: к целебному супу и нежным рукам шицзе, к доброй теплоте дяди Цзяна и к буйному нраву Цзян Чэна, что был знаком до утешения. Это был краткий вдох надежды. Очевидно, что надвигалась гроза, но они были вместе, они выжили, совершив невероятный подвиг. Вэй Усянь никогда не был склонен к пустому сеянию паники. Они дадут Вэням отпор, объединившись с другими кланами, которые встанут в общий строй. Это чувствовалось в воздухе, казалось неизбежным. Дядя Цзян отправился, чтобы ковать этот великий союз, и тут… Всё рухнуло, думает Вэй Усянь, в тот самый день, когда Вэнь Чжулю ступил на порог Пристани Лотоса во главе Вэньского воинства. /// Позднее Вэй Усянь будет терзаться мыслью: О, если бы Вэнь Жохань послал кого угодно другого. Вэнь Сюя, своего первого сына, чрезмерно напористого. Вэнь Чао, который не знал, что такое приличие. Или даже лучше — его наложницу, чьё отвратительное высокомерие было чрезмерно даже для Вэй Усяня. Кто-либо, кроме него, и финал мог быть иным. Но Вэнь Жохань, будучи не только надменным и беспредельно кровожадным, но и расчётливым до костей, отправил Вэнь Чжулю. Первое, что делает Вэнь Чжулю, — это совершает почтительный поклон, приветствуя госпожу дома. Вэнь Чжулю, который не постигал этикет в изысках Облачных Глубин, но чья жизнь и дыхание пропитаны древними заветами чести: он из тех, кто помнит, что побежденный должен иметь право сохранить лик. Нет доблести в злорадстве над поверженным. — Вэй Усянь тяжко провинился перед кланом Вэнь, — произносит Вэнь Чжулю, когда все численные и должные формальности были, наконец, исчерпаны. — Это оскорбление, которое мой господин не оставит безнаказанным. Его взор, не дрогнув, встречается с глазами Госпожи Юй. — Он принадлежит вашему дому, Госпожа Юй. Он — ваша ответственность. Цзян Чэн протестует — во весь голос и долго, — но Вэй Усянь молчит. Он терпит, сейчас, под взорами всех присутствующих. Госпожа Юй, казалось, не сдерживала мощи своего удара. Даже сквозь муки агонии он видел в её глазах: некая часть её наслаждалась этим жестоким торжеством. Пусть будет так, — подумала часть его. — Возможно, после этого она… возможно… После, когда Вэй Усянь бился в судорогах на полу, а Госпожа Юй тяжело дышала — скорее от кипящего гнева, чем от усилий, — Вэнь Чжулю невозмутимо оглядел сцену и произнёс: — Боюсь, этого будет недостаточно. Воцарилось гробовое молчание. Госпожа Юй медленно повернулась к нему. — Что ты имеешь в виду? Он будет лежать месяцами! Что ещё ты хочешь? Вэнь Чжулю ответил спокойно, и с такой леденящей разумностью: — Госпожа Юй, дело не в моих желаниях. Дело в том, что будет достаточным для моего господина. Его взгляд оставался недвижим, невозмутим и бездонно глубок. — Вэй Усянь поднял меч на Солнце. Он должен лишиться той руки, что его держала. Вэй Усянь внезапно почувствовал горькую благодарность за боль — по крайней мере, она удостоверяла, что тело его всё ещё здесь. Сердце его замерло, обратившись в безмолвный лед, и его захлестнула паника. Даже глаза Госпожи Юй расширились на краткий миг. Как бы ни сильна была её ненависть к Вэй Усяню, посягнуть на плоть кого-либо из её дома, тем более первого ученика клана Цзян, за такой проступок, было, очевидно, пределом, неприемлемым даже для неё. — Или, возможно, нет. Она шагнула вперёд, разорвав зрительный контакт с Вэнь Чжулю и сосредоточившись на Вэй Усяне. — Матушка, нет! — полувсхлипнул Цзян Чэн, рухнув на колени рядом с Вэй Усянем, пытаясь заслонить его собой. — Прошу, это неправда! — Он метнул свирепый взгляд на Вэнь Чжулю. — Вэй Усянь не заслужил такой кары! — Прочь с дороги, А-Чэн, — приказала Госпожа Юй, всё ещё прерывисто дыша, не отрывая взгляда от лица Вэй Усяня. В этот момент она казалась ужасающей и смертельно напуганной одновременно. Словно ощущая её шатающуюся решимость, Вэнь Чжулю приблизился. — Госпожа Юй, — тихо произнёс он. — Мой господин не имеет нужды в этом мальчишке. Если вы не проявите волю, я просто уничтожу его. — Ты посмеешь убить его?! — Цзян Чэн инстинктивно схватил брата за плечи. Вэй Усянь дёрнулся от внезапной ослепляющей боли, стиснув челюсти, чтобы не издать ни звука. А-Чэн, А-Чэн — мой милый, горячий А-Чэн. Неужели ты до сих пор не постиг, что здесь творится? Вэнь Чжулю проигнорировал ярость, обращаясь лишь к Госпоже Юй. — Это деяние не обременит мою совесть, Госпожа Юй, но вы не сможете доказать вашу преданность Верховному заклинателю, и, боюсь, для такого исхода у меня есть другой приказ. Вы слышали, что стряслось с Облачными Глубинами. Желаете ли вы той же участи для Пристани Лотоса? Госпожа Юй вздрогнула и полуобернулась к нему, её лицо было цвета пепла и, впервые, не скрывало истинных чувств. — Подумайте о вашем клане, — сказал Вэнь Чжулю. — Подумайте о вашей семье. Стоит ли один чужой вам мальчишка такой непомерной цены? — Матушка! — застонал Цзян Чэн. — Молчать, А-Чэн, — отрезала она, но в голосе не было прежней силы. Она выглядела совершенно ошеломлённой. — Цзиньчжу, Иньчжу. Схватите его. Сначала Вэй Усянь подумал, что приказ адресован ему, и лишь потом понял: служанки Госпожи Юй оттащили Цзян Чэна, прижали к стене и удерживали, игнорируя его яростные крики. Цзян Чэна нелегко удержать — Вэй Усянь знал — но эти две женщины, казалось, были порождениями демонов и не позволяли ему сдвинуться ни на дюйм. Вэй Усянь посмотрел на Госпожу Юй, недоумевая, почему не связали его самого, и тут же горько усмехнулся про себя. Она знала его. Знала, что он не сбежит, что он добровольно протянет свою руку. И он сделал это, рот его почти раскрылся в беззвучном крике боли — всё его тело всё ещё сотрясалось от отголосков ударов плетью. — Подонок, — прошипела Госпожа Юй, приближаясь, отводя Цзыдянь назад и обнажая свой меч. — Ты ничтожество, не более чем прах. Мой муж проявил великое благоволение, приняв тебя, и чем ты ответил нам? Годы пропитания, одежды, обучения, и что получили мы? Скорби! Нескончаемые скорби, от утра до ночи! Ты не ведаешь, что творишь, не так ли?! Ты не знаешь ни уважения, ни благодарности! Ты обязан день и ночь отрабатывать свой долг, а вместо этого что?! Теперь все мы в опасности, благодаря твоей глупости! А-Чэн! А-Ли! Доволен ли ты, наконец, Вэй Усянь, что подвёл нас к самому краю погибели?! Вэй Усяню требовалось колоссальное усилие, чтобы удержать тело на месте, чтобы не отдёрнуть руку. Всё внутри него вопило о бегстве, но он оставался там, не пытаясь скрыть своего ужаса и дрожи. Он желал, чтобы она скорее завершила это; он не выдержит долго! В чём тогда смысл… Внезапно он поднял глаза на её лицо и… Её нижняя губа дрожала. Только сейчас, только в этот миг, он познал, что такое страх, стирающий границы сознания. Она не может, — с пронзительным ужасом понял он. Она осыпает его упрёками, пытаясь убедить саму себя в неизбежности этого — что он никто, за кого стоит биться, что это единственный путь спасти их всех. Она собирает свою волю, но терпит крах, и вот-вот она… Рот его пересох окончательно, и сердце, казалось, остановилось от силы этого прозрения. Я должен помочь ей. Каждый волос на его теле встал дыбом, перед глазами поплыли чёрные пятна, но он обязан. Больше некому, Цзян Чэн всё ещё рвётся, кричит, служанки заняты тем, что удерживают его, а Госпожа Юй… — Вы же никогда меня не любили! — выкрикнул Вэй Усянь — голос его был чужим, искажённым. Он не видел, не слышал, не понимал, что говорит. — Дядя Цзян любит меня, потому что любил мою мать! Она была прекрасна, не так ли? И очень талантлива! Вот почему я всегда выше Цзян Чэна в любом списке, и не моя вина, что моя мать была просто лучше— ЖАР. Всё остановилось. Ничто, и всё. Вэй Усянь бессмысленно смотрит на свою правую руку, не в силах осознать, что всё кончено — кончено ли? Она больше не была частью его предплечья, отсечённого чуть ниже локтя, но разум отказывался это принять. Он не понимал. Он всё ещё чувствовал её. Это... как много крови. Боги, как её много, это… С яростным рёвом Цзян Чэн отшвырнул женщин, державших его, и бросился по полу к нему, крича: — ВЭЙ УСЯНЬ! ВЭЙ УСЯНЬ! Он моргает — в этом заторможенном состоянии это, кажется, занимает целую вечность — и сознание покидает его. /// Предсказание Госпожи Юй о том, что он не встанет на ноги в течение месяца, сбылось. Он ещё не оправился окончательно от битвы с Черепахой-Губительницей, когда его исхлестали Цзыдянем, пусть и не в полную силу, а затем… Что ж, он потерял непомерно много крови. Его Золотое Ядро было сильно, но даже у его тела имелся предел. Почти весь месяц он метался в адской лихорадке, едва выныривая на поверхность из тёмного, жаркого бреда, и наконец пришёл в себя недели спустя — полностью истощённый и... изувеченный. В какой-то момент он думал, что это тоже было частью кошмара, но... Цзян Яньли принесла ему суп и попыталась улыбнуться. — А, Шицзе. — Вэй Усянь улыбнулся и помахал ей обрубком правой руки. Он до сих пор не осмеливался смотреть на него прямо. В некоторых его кошмарах на нём вырастала уродливая голова. — Тебе придётся кормить меня — видишь, в этот раз я правда не могу пользоваться рукой! Хорошо, что ты… Лицо Цзян Яньли исказилось, и, всхлипнув, она разжала руки. Поднос полетел вниз, но Цзян Чэн, выругавшись, подхватил его в последний миг; посуда протестующе звякнула. Она же, закрыв лицо рукавом, выбежала из комнаты. — ...уже натренировалась, — завершил Вэй Усянь и моргнул. — Эм. Слишком рано пошутил? — Идиот. — Цзян Чэн свирепо посмотрел на него. — Ты хоть представляешь, как она убивалась?! Она рыдала каждый раз, стоило ей войти сюда! Сегодня был первый день, когда она не плакала, потому что так ждала, что ты очнёшься, а ты обязательно должен был… Он осёкся, ставя поднос на столик. Плечи Вэй Усяня обмякли. — Я не хотел, — пробормотал он. — Думал, это её рассмешит. Но это была ложь. Он вообще не думал, просто выпалил это, пытаясь убежать от собственной нарастающей истерики. Его руки нет. Его целой руки... просто... нет. Он не мог позволить себе думать об этом. Не сейчас. Ещё не время. Никогда. Цзян Чэн долго и тяжело смотрел на него, но ничего не сказал, лишь вздохнул, присаживаясь. — Ешь, — буркнул он наконец. — Кормить не стану. Левой рукой ты прекрасно справишься. Вэй Усянь подтянул поднос. Он никогда не владел обеими руками одинаково хорошо, но левой и вправду управлялся сносно; по крайней мере, ложку удержать мог. Он потянулся к ней. Вышло немного неловко, и пришлось сосредоточиться сильнее обычного, но всё получилось. Суп Яньли — его любимый суп — потерял всякий вкус. Цзян Чэн мгновение смотрел, как он ест, затем отвернулся к окну, и лицо его омрачилось. Это была не его обычная хмурость — не гроза на горизонте, сулящая добрую взбучку. Эта... была зловещей. — На что ты смотришь? — спросил Вэй Усянь, медленно и неуклюже отправляя в рот ложку за ложкой. — На Солнце, — выплюнул Цзян Чэн. Вэй Усянь замер, затем медленно отодвинул поднос и откинулся на подушки. — Рассказывай. /// Цзян Чэн говорил рублеными фразами — так говорят, когда боятся остановиться и почувствовать вкус произносимых слов. После того, как Вэй Усяня уволокли из зала, Вэнь Чжулю вел себя так, будто ничего не случилось. Он объявил, что Вэнь Жохань требует постоянного доступа к Пристани Лотоса. Здесь будет учрежден Надзорный Пост клана Вэнь и возведена сторожевая башня. Сторожевые башни Вэнь были зловещим образцом инженерии совершенствования. Формально созданные для защиты простого люда от нечисти, они давно утратили своё истинное предназначение. Теперь они служили инструментом тотального контроля клана Вэнь. Укомплектованные отрядом гвардейцев, при первом же намёке на мятеж, башни высвобождали духовный импульс, подавляя силы всех, кто не носит фамилию Вэнь, на километры вокруг. И, разумеется, посылали сигнал тревоги, призывая армию. Возведение такой башни в цитадели непокорённого клана было оскорблением, о котором боятся говорить вслух. И всё же, Вэй Усянь видел эту башню прямо из окна, в каких-то двухстах метрах от главных ворот. Солнечное знамя Вэнь издевательски развевалось на ветру. — Как? — прохрипел он. Цзян Чэн невольно метнул взгляд на его правую руку, прежде чем успел одёрнуть себя. — Вэнь Чжулю сказал Матушке, что пути назад нет. Если бы она отказалась, это было бы равносильно отказу карать тебя — они бы сожгли Пристань Лотоса дотла, убили бы всех, а потом всё равно построили бы башню. Он также сказал, — Цзян Чэн скривился, — что, если она согласится, Вэнь Жохань оставит нас в покое. Да, мы вынуждены отчитываться перед ним и признать его главенство, но он не будет совать нос в наши дела — Отцу позволят управлять кланом, как он решит. Пока мы сидим тихо и терпим эту башню, мы сможем… жить, как жили всегда, — закончил Цзян Чэн, и нескрываемое отвращение пропитало его слова. Вэй Усянь погружается обратно в подушки, потерявший вкус суп оставляет горечь на языке. Он видит эту сцену до ужаса ясно. Вэнь Чжулю, должно быть, был безупречно почтителен; безукоризненно разумен. Внезапно он переводит взгляд на свою правую руку, на обрубок на месте кисти. Он не мог понять, почему именно Вэнь Чжулю настоял на этом. Кто-то вроде Вэнь Чао — да, ради простого садистского наслаждения, — но Вэнь Чжулю… Теперь он понял. Дело было не в нём. Вэнь Чжулю нужно было сломить Госпожу Юй, загнать её в такую ловушку, из которой она не смогла бы вырваться, не обесценив всё, что предшествовало этому. Если уж она собиралась сражаться, рискуя обратить Пристань Лотоса в пепел, ей следовало сделать это сразу, пока момент не был упущен. Сначала порка, затем его рука — всё это было частью попытки спасти её семью, но безопасность так и не наступила, требуя новой уступки. Вэнь Чжулю не сломил её волю — он подчинил её. Кто бы мог ожидать такого от цепного пса клана Вэнь? — Есть что-то ещё, — безжизненно произносит Вэй Усянь. — Не так ли? Цзян Чэн закрывает глаза и кивает. Цзян Фэнмянь вернулся в Пристань Лотоса через полторы недели, сопровождаемый дочерью, и узнал, что совершила его жена. Мало кто когда-либо видел Цзян Фэнмяня в гневе, но в тот день это был он, хоть он и не повысил голоса. Он посмотрел жене прямо в глаза, назвал её «Цзыюань» вместо титула и спросил: — Зачем? Ты сделала нас предателями всего мира совершенствования. Она кричала в ответ: — Я не позволю развеять прах моих детей во имя мира, который не может сам о себе позаботиться! Мира, которого больше не существует! Они полностью прекратили разговаривать друг с другом, а башня уже была построена. Вэни давно прибыли, и время для восстания было упущено. К тому моменту, решись Юньмэн на сопротивление, он остался бы один. Вэнь Жохань не терял времени. В тот момент, когда Цзяны были нейтрализованы, он бросил свои основные силы на Гусу и стёр его с лица земли. Клан Лань, некогда многочисленный, был истреблён, словно никогда и не существовал. Цинхэ пал вскоре после, не в силах выстоять без поддержки. Ланьлин Цзинь остался единственным великим кланом, на чьей территории не было установлено присутствие Вэнь, но Цзинь Гуаншань всегда заботился лишь о собственных интересах и никогда не выказывал склонности восстать против Вэнь Жоханя. Вэй Усянь слушает рассказ Цзян Чэна в каком-то оцепенении. Он не перестал слушать, но он перестал внимать где-то в тот момент, когда Цзян Чэн упомянул судьбу Гусу. Он не может осознать это. Гусу — значит Лань Чжань. Лань Чжань вернулся в Гусу. Если Гусу больше нет, то Лань Чжань... Нет. Нет. Он не может. Но почему? Что это за гул в ушах? Люди умирают — это правда жизни. Родители Вэй Усяня умерли. Многие другие умерли. Не Хуайсан, вероятно, мёртв, раз Цинхэ уничтожен, а Не Хуайсан был его другом. Думать о нём больно, но он может, он может, так почему же каждый раз, когда он пытается представить мир без Лань Ванцзи, его разум отшатывается, словно маленький лесной зверёк, скуля и сворачиваясь в клубок? Лань Ванцзи даже близко его не подпускал. Лань Ванцзи так рассердился, когда Вэй Усянь стянул его налобную ленту. Оба раза, хотя во второй раз у Вэй Усяня была веская причина! Лань Ванцзи был таким занудой, таким сухарём, кто вообще захочет быть его другом— — Ты плачешь? — спрашивает Цзян Чэн, явно смутившись. — не Вэй Усянь, уж точно нет, у Вэй Усяня полно друзей, он всем нравится, ему никогда не приходилось гоняться за кем-то, чтобы убедить их полюбить его, и он никогда не будет, он умеет понимать намеки, ну и что, что он никогда ни за кем в своей жизни так не гонялся, он не мог остановиться, это не его вина, он потратил целый день, ловя кроликов, хотя они его ненавидят, он подарил Лань Чжаню кроликов, кролики тоже мертвы, или Вэнь Жохань пощадил их, или он съел их, как Вэй Усянь однажды угрожал, и этот взгляд на лице Лань Чжаня, и его дурацкие золотые глаза, у кого вообще бывают такие глаза, почему это дозволено, и он знает, что облажался с лентой в первый раз! Он знает, хорошо, не нужно— "Тогда спой мне" И Лань Чжань спел! Он спел. Что это было? Эта мелодия, она была такой… Вэй Усянь умел играть только на флейте. Ему нужны обе руки, чтобы играть на ней, а у него только одна. Где ему взять другую? — Эй, Цзян Чэн. — Он обрывает его на полуслове. — Что такого особенного в лентах Гусу Лань? Цзян Чэн смотрит на него бесконечно долго — так смотрят на того, кто сходит с ума и распадается на части прямо у тебя на глазах. Словно он уже видел это, точно знает, как это выглядит, но цепляется за отрицание, потому что не может злиться на это и не вынесет, если ещё один человек сделает это с ним. — Больше нет лент Гусу Лань, — говорит Цзян Чэн, и внезапно он выглядит сокрушительно, до конца времён уставшим. — Больше нет Гусу Лань. Вэй Усянь кивает, будто понимает, будто в этом есть смысл, хотя на самом деле его нет — и тут он осознаёт, что всё это время пытался снова поднять ложку своей несуществующей правой рукой. /// Следующий месяц в доме Цзян проходит в тяжёлой, гнетущей тишине. Орден, по сути, раскололся надвое: одни считают, что Госпожа Юй поступила единственно верно, дабы защитить семью и клан, другие — что она совершила самую страшную ошибку, и лучше было умереть, чем покориться. Но какое бы мнение ни возобладало, это уже не имело значения. Вэни уже здесь, башня возведена, и теперь все они — заложники этого договора. Даже если кто-то в душе и предпочёл бы нанести удар и быть сражённым, не нашлось бы никого, кто рискнул бы навлечь последствия на всех остальных. Согласны они или нет, изменить уже ничего нельзя. Вэй Усянь проводит свои дни, погружаясь в разные стадии оцепенения. Суп сестры был лишь первым предвестником. Он не различает вкуса еды, сколько бы пряностей ни добавляли повара. Он не чует запахов, если только это не смрад гниения. Его вечно знобит, но уже не от потери крови. Вэнь Чжулю, в качестве какого-то извращённого жеста доброй воли, вскоре после ухода прислал им Саньду и Суйбянь. Цзян Чэн силком тащит Вэй Усяня на тренировочное поле — переучивать хваты меча для левой руки. Вэй Усянь послушно идёт, но быстро забывает, зачем он здесь. Он может забыться прямо посреди поединка, отвлечься на случайную мысль и забыть о защите. В себя он приходит, только когда Цзян Чэн, в результате едва не пронзивший его, орёт ему в ухо как резаный. — В этом нет смысла, Чэн-Чэн, — говорит Вэй Усянь, и это... действительно так. Ничто больше не имеет значения. Он ненавидит Вэней, и что? Все ненавидят Вэней. Какой смысл в тренировках... или переучивании? Какой вообще в чём-либо смысл? Кому не всё равно? Мир вокруг него окрасился в оттенки серого, стал пресным и избыточным, и, кажется, вот-вот просто исчезнет. Какой толк учиться владеть мечом заново? Кому какое дело? Весь дом, весь орден, тонет в чувстве вины. Им дарована жизнь, когда столь многие погибли. Даже те, кто не выбирал этого, кто выбрал бы иное, — все они живут, и в силу этого все они виновны. Вэй Усянь помог этому случиться, помог Госпоже Юй, потому что думал, что защищает свою семью, свой орден — потому что не заглядывал так далеко, он никогда не заглядывал далеко. Он должен был бы чувствовать вину сильнее всех, но он не чувствует... ничего. Какой в этом толк? Ну, нет у него руки; почему его это должно волновать? Больше не о чем волноваться. Весь мир — безвкусная, лишённая запаха похлёбка. Он начинает забывать, что когда-то было иначе. /// Приглашение — вернее, приказ — прибывает в конце месяца. Верховный заклинатель Вэнь Жохань желает отпраздновать истребление кланов-мятежников и приглашает виднейшие из оставшихся орденов присутствовать. Цзини и Цзяны, конечно же, должны стать почётными гостями — остальные собравшиеся кланы мелки и не имеют ни влияния, ни реальной силы. — Отец, ты же не собираешься всерьёз туда ехать? — выпаливает Цзян Чэн, как только за посыльным закрывается дверь. — Он действительно думает, что мы будем праздновать такое? Выражение лица Цзян Фэнмяня не меняется. В последнее время он приобрёл привычку подолгу смотреть в пустоту, что бы ни происходило вокруг. Теперь он встаёт и говорит, словно и не слышал сына: — Распорядитесь о подготовке к путешествию. С этими словами он выходит из комнаты. — Что?! — восклицает Цзян Чэн. — Отец, постой! Ты не можешь… — А-Чэн, делай, что говорит твой отец, — огрызается Госпожа Юй. — Готовься. — Её взгляд перемещается. — Ты тоже, Вэй Усянь. Вэй Усянь с издевательской вежливостью кланяется ей. Она поджимает губы, но ничего не говорит и тоже уходит. — А ты не будешь спорить? — Цзян Чэн набрасывается на него. — Ты, из всех людей, — ты хочешь поехать кланяться Вэнь Жоханю?! Вэй Усянь прижимает пальцы к переносице. — Цзян Чэн, ты правда думаешь, что Вэнь Жохань хочет устроить нам вечеринку? — спрашивает он, уже снова охваченный скукой. Когда брат лишь моргает, он закатывает глаза. — Мы не почётные гости, идиот. Это демонстрация силы. Демонстрация плюсов и минусов того, как злить Вэнь Жоханя. Зачем, по-твоему, он потребовал такую большую толпу? Мы все — заложники друг у друга. Цзян Чэн фыркает, раздражённый тем, что его пришлось подводить к верному выводу. — Тогда почему ты должен ехать? Тебя потребовали по имени! Насколько ему известно, ты даже не член семьи! Вэй Усянь горько усмехается, выходя из зала. — Конечно, я не семья, и, конечно, я должен ехать. — Выражение его лица не дрогнуло. — Не волнуйся, ты скоро поймёшь. — Какого чёрта ты несёшь? Вэй Усянь останавливается в дверях и весело машет обрубком руки, не оборачиваясь. Краем глаза он видит, как Цзян Чэн отшатывается, и что-то внутри него злобно скручивается. — Я — самый важный гость из клана Цзян, Цзян Чэн. Я — символ нашей покорности.