Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Лишь когда они прибывают к вратам Безночного города — измученный караван в своих лучших одеяниях, с пересохшими от пепла глотками и горящими глазами — причина, по которой им было велено явиться верхом, становится ясна. — А-Ли, не смотри, — тихо бросает Госпожа Юй, и Цзян Яньли послушно опускает голову. Она и так выглядела измождённой и бледной последние несколько часов пути, не привыкшая к таким тяготам. Головы на пиках. Одни говорили, что эта варварская традиция пришла из демонических земель Дунъин, другие — что из оазисов Великой Пустыни и мифических, диких земель запада, где люди были скорее дикими зверьми, чем людьми. Глядя на стену, Вэй Усянь готов в это поверить. Вэнь Жохань щедро украсил каждый метр такими зловещими декорациями, что, будь у Вэй Усяня хоть что-то в желудке, его бы уже рвало. Он не отводит взгляд. На многих головах видны характерные косы клана Не, выражения лиц свирепые даже в смерти. У нескольких между зубами зажаты плоды мушмулы и персики — в качестве последнего унижения. Лица ближе к вратам иные — бледнее кожа, тоньше черты. И там, прямо в центре, венец всего— Голова досточтимого учителя Лань Цижэня. Даже Госпожа Юй бледнеет при этом зрелище, её заметно передергивает, прежде чем она успевает отчитать Цзян Фэнмяня, который смотрит вверх с выражением явной скорби. Вэй Усянь внезапно не знает, что раздражает его больше. Он кутается в своё оцепенение, как в одеяло, и смотрит в вечно не видящие глаза Лань Цижэня. Они не выглядят суровыми... Он... Он внезапно выглядит старым. При жизни он не был таким старым. Конечно, они звали его «Старик Лань» — неблагодарные, несносные сопляки, — но Лань Цижэнь был ровесником дяди Цзяна. Это прозвище он заслужил своим нравом, а не возрастом. Защитный барьер бесчувственности внезапно даёт трещину, и Вэй Усянь сильно прикусывает губу. Они знали о судьбе Ланей, конечно, знали, но почему-то он не был готов к... этому. Лань Цижэнь, который ему не нравился, и в то же время нравился именно за это, — только сейчас осознавая это. Лань Цижэнь, которого, во многих смыслах, дразнить было так же весело, как и его младшего племянника. Эй, Лань Чжань? Я так и не сказал тебе, что твой дядя довольно забавный. Как думаешь, мы могли бы сбрить ему бороду? Они, должно быть, простояли там слишком долго, потому что в конце концов Цзян Яньли нарушает тишину шёпотом: — Кто он? Цзян Чэн в седле резко оборачивается к ней, впервые в жизни злясь на сестру. Цзян Яньли отшатывается от него, и он немедленно съёживается, устыдившись себя. Верно, — думает Вэй Усянь. — Цзян Яньли никогда не была в Облачных Глубинах, никогда не встречала Великого Мастера Ланя. Теперь... никогда и не встретит. Теперь они могут лишь ранить друг друга этим. Цзян Фэнмянь мягко понукает лошадь. — Идёмте. Не будем задерживаться. А-Ли, делай, что говорит матушка. Не смотри. Дальше — не лучше. Вэй Усянь никогда не понимал, почему Дворец Солнца получил своё имя. Здесь жарко, да, но это жар дремлющего вулкана, иссушающий лёгкие каждого, кто пытается дышать этим воздухом. Цишань никогда не был плодородной землёй; может быть, поэтому клан, что он породил, так агрессивен? Каждого из них вызывают по имени, даже Вэй Усяня, что лишь подтверждает его теорию о том, почему его «пригласили». Их проводят в банкетный зал, усаживая справа от ступеней, ведущих к трону Вэнь Жоханя. Местоположение — это честь, угроза и не особенно тонкое оскорбление в одном флаконе. Обычно шумный, живой Орден Юньмэн Цзян движется тихо, не выражая никакого мнения. Вэй Усянь и Цзян Чэн последними подходят к своим местам и внезапно натыкаются на довольно низкорослого прислужника Вэнь. Он мгновенно извиняется, очень не по-вэньски. Очень похоже на Не Хуайсана. Кажется, ни один из них не был готов к этой встрече. Не Хуайсан, облачённый в тёмно-бордовый шёлк с чёрным солнцем, бледнеет, глаза его мечутся между Вэй Усянем и Цзян Чэном. — Б-брат Цзян… — бормочет он. — Я… Челюсть Цзян Чэна каменеет. — Ты слышал, чтобы кто-то говорил? — Он обращается к Вэй Усяню, будто Не Хуайсана здесь нет. — Уверен, я не знаю этого человека. Не Хуайсана слегка качнуло от этого, но Цзян Чэн проходит мимо него. Вэй Усянь бросает на Не Хуайсана взгляд, но в итоге ему нечего сказать. Он догоняет Цзян Чэна и бормочет: — Рассчитай силы, Чэн-Чэн, иначе ты не протянешь и до конца ночи. — Он предатель, — шипит Цзян Чэн, вне себя. Вэй Усянь пожимает плечами с какой-то мертвенной усмешкой. — Разве не все мы? Цзян Чэн резко оборачивается к нему, крепко хватает за запястье. — Это не одно и то же! — шепчет-кричит он. — Мы не предавали свой собственный клан! Это довольно спорный вопрос, — криво думает Вэй Усянь, но молчит. Его брату нужен кто-то, кого он может ненавидеть сильнее, чем сейчас ненавидит себя. Это меньшее, что Вэй Усянь может для него сделать. Сам же Вэй Усянь обнаруживает, что не питает к Не Хуайсану ненависти. В конце концов, что Сяо Сан должен был делать? Его совершенствование так ничтожно, что само чудо, что он вообще смог сформировать золотое ядро. Он едва мог поднять саблю, которой должен был владеть. И он вечно боялся, казалось, всего на свете. Цзян Чэн хотел, чтобы такой человек сопротивлялся Вэнь Жоханю, когда даже Госпожа Юй не смогла? По крайней мере, головы Не Минцзюэ не было на стене. Ходили слухи, что последний глава клана Не, потерпев поражение, бросился со стены Нечистой Обители, размозжив голову о скалы. Может быть, это была правда. Или, возможно, то, что тело его брата не было осквернено и выставлено на показ, и было ценой за преданность Не Хуайсана. Сам пир — долгое, тягостное и напряжённое действо. Цзини, занявшие почётное место напротив Цзянов, явно пытаются вести себя так, будто прибыли добровольно и даже наслаждаются происходящим. Цзинь Гуаншань жалуется на отсутствие танцовщиц — не слишком громко, — а его жена старается хмуриться только в его сторону. Цзинь Цзысюань, похоже, с трудом понимает, где он и как сюда попал, но это вряд ли заслуживает внимания. Он бросает короткий взгляд на Цзян Яньли и быстро отворачивается. Собравшиеся мелкие кланы, кажется, напуганы до смерти, наполовину не веря, что их вообще пригласили. Они вступают в споры между собой и очень осторожно и старательно ведут разговоры вокруг тех мест, где обычно сидели бы их соседи. Вэй Усянь чувствует себя никудышным актёром — тем, кто выучил свою роль, но едва ли может заставить себя её играть. Он ничего не чувствует, когда его заставляют кланяться Вэнь Жоханю вместе со всеми. Цзян Чэн трясётся от ярости и отвратительно это скрывает, но Вэй Усянь чувствует... пустоту. Хотя одно Вэй Усянь мог сказать в пользу Вэнь Жоханя: вино он подавал отменное. Вэй Усянь пользуется этим сполна и продолжает напиваться до полного оцепенения. Часы растягиваются в вечность. /// Он не сразу это осознаёт. Вэнь Чао всю ночь вёл себя шумно и омерзительно, поэтому, когда в его поведении появляется некое намерение, Вэй Усяню требуется время, чтобы это заметить. — ...не позволю сказать, что мы морили вас голодом без развлечений! — Он улавливает последнюю растянутую фразу Вэнь Чао, едва фокусируя взгляд на том, как тот выходит в центр зала. Вэнь Чао по-идиотски раскидывает руки, его ухмылка столь же абсурдна. — Мой отец велел мне обеспечить развлечение, и я исполню. Ввести его! Стражники Вэнь вкатывают омерзительную конструкцию — две широкие деревянные доски, сколоченные крест-накрест, к которым был привязан человек, раскинув руки и ноги. На шее у него тоже верёвка, фиксирующая голову и жестоко врезающаяся в кожу. Он выглядит растрёпанным, одетым лишь в нижнюю рубаху и штаны, ткань в одних местах присохла к телу от крови, в других — разорвана. Его волосы полностью распущены, довершая его абсолютно неподобающий вид. Цзян Чэн тихо ругается себе под нос, но никто не обращает внимания — весь зал, кажется, ахнул как один. Вэй Усянь чувствует, будто его ударили под дых, будто весь воздух разом выбили из него, разрывая оцепенение в клочья и насильно внедряя ужасающую ясность в его сопротивляющийся разум. Пленник — Лань Ванцзи. /// Он не дышит. Он дышит? Его грудь движется, значит, должен. Дышит? Лань Чжань. Лань Чжань! Пальцы Цзян Чэна смыкаются на его левой руке, как тиски. — Сиди на месте, идиот, — шипит он. — Что ты собрался делать? Вэй Усянь не знает. Внезапно всего становится слишком. Звуки — слишком оглушающими: смех, жевание, льющиеся жидкости, шелест одежд, звон металла. Всевозможные запахи, которых мгновение назад не было, ударяют в нос: жареное мясо, от которого скручивает желудок, что-то кислое, что-то горящее. Температура — слишком высокая, цвета — слишком яркие, бесчисленные алые одеяния Вэнь вызывают желание зажмуриться. Всё это слишком, всё разом, атакуя каждое его чувство и мешая! Он пытается разглядеть, он пытается— Лань Ванцзи определённо дышит, и его глаза открыты, но он, кажется, не осознаёт, что происходит вокруг и... не присутствует. Он словно статуя самого себя в натуральную величину, которая кажется... пустой. Его духовные силы, очевидно, запечатаны, но дело не только в этом. Он ощущается как... Пустая оболочка. Отчаяние вздымается в груди Вэй Усяня так резко, так мощно, что поглощает его. Последние месяцы отучили его от сильных чувств, и теперь он борется, чтобы не утонуть, впитывая зрелище перед собой. Он не знает, желает ли он Лань Ванцзи жизни или смерти в этот момент — он просто знает, что не может вынести того, что он здесь и такой. — Этот здесь — мой личный пленник! — бахвалится Вэнь Чао на весь зал, размахивая руками, будто представляя необыкновенный экспонат. — Сегодня я щедро жертвую его для вашего удовольствия! Приветственные возгласы — в основном от Вэней, но некоторые другие кланы присоединяются. Вэй Усянь чувствует, как обе его руки, существующая и нет, сжимаются в кулаки. — Я представляю вам — прославленного Второго Нефрита Лань! — вопит Вэнь Чао. — Его репутация — ничто; Лани всегда были лжецами. Хотя один талант у него есть — он отлично умеет изображать большой тупой камень! Хохот. Даже губы Цзинь Гуаншаня дёргаются, хотя Цзинь Цзысюань стоит с выражением открытого возмущения на лице. Не Хуайсан почти исчезает за своим веером. — Итак, вот игра, в которую мы сыграем! — объявляет Вэнь Чао. — Вы можете сделать с ним всё, что угодно. Тот, кто заставит его ответить, получит мешок серебра. Тот, кто заставит его заплакать, получит ларец! Вэй Усянь дёргается на месте под всеобщие аплодисменты, но Цзян Чэн, должно быть, ожидал этого, потому что рывком отдёргивает его назад, едва не ломая ему руку. — Ты не можешь! — шипит он. — Ты умрёшь, если выйдешь туда! — Мне плевать! — шипит в ответ Вэй Усянь. — Отпусти меня! Цзян Чэн жестоко тянет его назад. — Мои родители здесь! А-цзе здесь! Тебе плевать, что случится с ними, если ты бросишь вызов Вэнь Чао?! Вэй Усянь скрежещет зубами и резко выдыхает ртом, опускаясь обратно на сиденье. Цзян Чэн прав, как бы невыносимо это ни было. Вэй Усяню наплевать на собственную жизнь. Возможно, была бы некая поэтическая справедливость в том, чтобы умереть здесь и сейчас, пытаясь спасти Лань Чжаня, или, может быть, даже утащить его за собой в качестве окончательного побега. Но он не может рисковать жизнью шицзе. Он почти воет от невыразимого бессилия. Они все здесь проклятые заложники, гарантирующие покорность друг друга. Он ненавидит это. Он ненавидит это. Цзян Чэн не отпускает его, обе его руки вцепились в руку Вэй Усяня, как тиски. Он, вероятно, не осознаёт, что его хватка усиливается каждый раз, когда кто-то новый приближается к Ла— к пленнику. Первые несколько — все из клана Вэнь, которые, похоже, воспринимают невосприимчивость Лань Ванцзи как личное оскорбление, и потому бьют его так сильно, как только могут. Те, у кого есть золотые ядра, наполняют свои удары духовной силой. Лань Ванцзи не издаёт ни звука, не реагирует вообще. Ни когда из уголка его рта начинает сочиться кровь; ни когда один из его глаз начинает заплывать. Верёвка врезается в незащищённую бледность его шеи и, должно быть, мешает ему дышать; и всё же он не выдаёт себя. Следующая волна более... изобретательна. Один из них разрывает рубаху Лань Ванцзи, обнажая его грудь, и начинает вырезать на его коже. Лань Ванцзи не шевелит ни мускулом, даже не моргает и не меняет ритм дыхания, пока на его груди не проступает обрисованное кровью Солнце Вэнь. Ещё больше крови свободно льётся из глубоких порезов, но реакции нет. К игре присоединяются другие гости. Один из кузенов Цзинь, чьё имя Вэй Усянь не знал, но чьё лицо он запечатлил в памяти, предлагает использовать пленника для тренировки в метании. В Лань Ванцзи летят остатки еды со столов, пока кузен Цзинь не швыряет нож, целясь ему в пах, уже вопя от предвкушения победы. Ему мешает лишь Цзинь Цзысюань, который якобы случайно толкает его под руку, из-за чего нож вонзается в бедро Лань Ванцзи. Передышка коротка. — Вы всё делаете неправильно. — Мужчина средних лет из рядов мелких кланов поднимается и бредёт ближе, пошатываясь и заплетая языком. — Лани всегда были такими лицемерными ублюдками. Дайте-ка мне это! — Он хватает блюдо с мясом с ближайшего стола. Вэнь Чао хмурится, но не останавливает его, наблюдая с интересом. — Что бы твой дядя сказал на это, красавчик? Уже не такой святой, а? Ему требуется некоторое усилие, но в конце концов ему удаётся разжать челюсти Лань Ванцзи, и он начинает набивать ему рот кусками мяса, соки стекают по подбородку. Глаза Лань Ванцзи слезятся, но он не реагирует. К всеобщему изумлению, Не Хуайсан падает в обморок. На несколько мгновений это отвлекает внимание от Лань Ванцзи, чей рот остаётся насильно раскрытым, с застрявшим между челюстями мясом, создавая непристойное зрелище. — Утащите этот мусор отсюда! — приказывает Вэнь Чао, гогоча от смеха и указывая на Не Хуайсана. — Кого вообще трахнул его отец, чтобы сделать его? Мышь? Мужчина, толкавший мясо в рот Лань Ванцзи, находит это уморительным и не может устоять на ногах, наблюдая, как Не Хуайсана волокут из зала. — Мышь! — вопит он, хрюкая и утирая глаза. — Мышь! Ахаха! Ему тоже не нужна его левая рука, — думает Вэй Усянь. — Он может её отгрызть, пусть Цзян Чэн её себе оставит. Он убьёт Вэнь Чао зубами, если придётся. Он бросает взгляд на брата, выбирая угол... но замирает. Цзян Чэн побелел от ярости, и это на мгновение отрезвляет Вэй Усяня. Цзян Чэн никогда, никогда не любил Лань Ванцзи, никогда не говорил о нём доброго слова, но сейчас он выглядит так, будто хочет разорвать Вэнь Чао на куски. Он выглядит так, будто, если Вэй Усянь сейчас сорвётся с места, он может последовать за ним. Любителю мяса тем временем помогает подняться кто-то — его сын, судя по несомненному, хоть и печальному, сходству. Мальчику на вид не больше шестнадцати, и он кажется невероятно встревоженным, пытаясь оттащить отца. Его лицо белеет, когда ещё один мужчина шатается в их сторону — сходство опять же неизбежно — вероятно, старший сын. Этот кажется ещё пьянее, качаясь на ходу. — Ахаха, отец, ты всё делаешь неправильно! — вопит он, смеясь и шаря руками по одеждам. — Спорим, я смогу заставить его отреагировать! Спорим, я смогу— Сначала Вэй Усянь даже не понимает, что этот человек делает — даже после всего, что уже произошло, это кажется немыслимым. В течение нескольких решающих мгновений его разум отказывается принимать то, что он видит. Он справляет нужду. Прямо на пленника. Он вытащил свой член на виду у всех в зале и мочится уверенной струёй, целясь по всему скованному телу Лань Ванцзи. В этот момент Вэй Усянь больше не чувствует себя человеком, он был диким, бешеным зверем. Он рычит, исходя пеной, любое подобие рационального разума вытеснено первобытной яростью. Он продолжает бросаться вперёд, разъярённый тем, что что-то удерживает его на месте. Он не в силах постичь, что это, и это лишь ещё больше злит его, до такой степени, что он чувствует, будто его плоть может разорваться, не в силах сдержать его обезумевший дух. Он чувствует шевеление в своей правой руке, которой больше нет, и на одно мгновение почти видит её, как сгусток тьмы, острый, смертоносный и жаждущий крови. Он наконец смотрит вниз в непонимании, и ему требуется время, чтобы осознать увиденное. Цзян Чэн бросился ему на колени, пригвоздив его к сиденью всей силой, которой обладал, хотя Цзян Чэн тоже рычал и кричал. Это остаётся незамеченным в переполненном зале, где разразился настоящий пандемониум: люди кричат, смеются, бросаются вещами — словно какое-то заклятие сняло всякое подобие цивилизованности с людей, которые обычно гордились своими манерами и поведением. Они превратились в демонов на глазах друг у друга. Вэй Усянь думает, что, возможно, на мгновение потерял сознание, потому что, когда он хоть отдалённо снова осознаёт себя, Цзян Чэн обмяк на нём, тяжело дыша и обессилев. Любитель мяса и его сыновья исчезли в толпе, Вэнь Чао всё ещё смеётся, будто это лучший день в его жизни, а Лань Ванцзи… Лань Ванцзи остаётся таким же неподвижным, не реагирующим и пустым, каким был всё это время. В этот момент Вэй Усяня поражает мысль, что он, возможно, опоздал. Ни один человек не мог выдержать такое «обращение» без какой-либо реакции, тем более Лань Ванцзи. Лань Ванцзи, который никогда не прикасался к незнакомцам, который терпел физический контакт только от членов своей семьи, который никогда не появлялся на публике менее чем в пяти слоях одежды, никогда с выбившейся прядью волос, который действительно был бесподобным нефритом, совершенным и неприкасаемым — для Лань Ванцзи это должно было стать самым унизительным, самым невыносимым испытанием из всех, а он просто— Ничего. Там ничего нет. Вэй Усянь снова чувствует оцепенение, в самом дурном смысле этого слова, его ярость пропитана холодным, сокрушающим страхом, высасывающим из его мышц любой намёк на силу. Вернуть надежду, внезапно, и тут же потерять её так же стремительно— Он смирился с тем, что Лань Ванцзи мёртв, ещё до того, как приехал сюда, или, по крайней мере, думал, что смирился. Увидеть его живым, а теперь — жив ли он на самом деле? Вэй Усянь точно знает, как трудно вывести Лань Ванцзи из себя, и чтобы он висел там, скованный, избитый, окровавленный и покрытый грязью, и не выдавал ничего? Его сердце обращается в застывший, мёртвый груз в груди, пока варварский пир продолжается вокруг него. — Не такой уж и красавчик теперь, когда ты сломлен, Второй Нефрит? — глумится Вэнь Чао, пьяный и обезумевший от этого. — Не волнуйся, когда мы поймаем второго, мы сломаем и его, даже лучше, чем тебя! В новой волне возбуждения, которую вызывает это заявление, три человека выделяются. Вэй Усянь полностью застывает, когда видит, впервые за эту ночь, как ресницы Лань Ванцзи едва заметно дрогнули. Лишь на долю секунды его остекленевшие глаза оживают, когда он бросает взгляд на ничего не подозревающего Вэнь Чао. Это появляется и исчезает так быстро, что могло быть миражом. Вэй Усянь знает, что это было не так. Он всё ещё жив там, внутри, — понимает он. — Тот Лань Ванцзи, которого он знает, всё ещё там. Он не знал, что его брат ещё жив, а теперь знает. Ни его разум, ни его воля не сломлены. И его сердце остаётся верным. О, Лань Чжань, Лань Чжань, ты непостижимый человек! До чего же ты — это ты! Третьим, кто это заметил, был Вэнь Жохань, который, впервые за эту ночь, нахмурился, глядя на своего младшего сына. Внутри Вэй Усянь торжествует. Вэнь Жохань не хотел, чтобы эта информация просочилась! И в самом деле, Вэни так громко трубили о полном истреблении «мятежных» кланов Лань и Не, что известие о том, что они, по факту, не захватили наследника — нет, нынешнего главу одного из этих кланов — ничуть не способствует их репутации всемогущих. Лань Сичэнь, может, и не жив, но одно Вэнь Чао выболтал точно: у Вэней его нет. Внезапное озарение пронзает Вэй Усяня: теперь он знает, зачем Вэнь Жохань вообще допустил это гротескное представление. Устрашение — да, но также он хочет, чтобы стало известно, что Лань Ванцзи всё ещё жив и что с ним обращаются омерзительно. Это единственная причина, по которой Второй Молодой Господин Лань всё ещё дышит — Чтобы служить приманкой. Вэй Усянь прикусывает губу. Он надеется, что Лань Сичэнь, если он действительно ещё жив, не клюнет на это. Но Вэй Усянь твёрдо намерен клюнуть. Вэй Усянь намерен утопить каждого Вэня в их собственной крови за то, что произошло здесь этой ночью. Он даёт клятву — столь же безмолвную, сколь и нерушимую. Небеса и Преисподняя, будьте мне свидетелями, я освобожу тебя, Лань Чжань. И я принесу тебе голову каждого из них. /// По сигналу от Вэнь Жоханя, Лань Ванцзи вскоре выкатывают из зала. Молодая женщина из клана Вэнь, что говорила с Госпожой Юй вначале, следует за ним и стражниками, в то время как Вэнь Чао подходит к трону, чтобы получить то, что выглядит как выговор от отца. Пир продолжается, став одновременно и живее, и как-то менее напряжённо, поскольку все понимают, что кульминация ночи миновала. Клан Цзян глубоко деморализован и делает всё возможное, чтобы скрыть это. Цзян Фэнмянь, казалось, впал в кататонию, что Цзян Яньли пытается прикрыть, болтая без умолку и подкладывая ему еду. Госпожа Юй сидит со странно застывшим лицом, наблюдая за ними. Цзян Чэн продолжает сжимать и разжимать кулаки под столом. Вэй Усянь хлопает его по плечу, вставая. — Мне нужно подышать, — говорит он, удерживая Цзян Чэна на месте, когда тот пытается то ли последовать за ним, то ли возразить. Быстро двигаясь к выходу, Вэй Усянь не оглядывается. /// Конечно, в Солнечном Дворце нельзя просто так бродить без присмотра. Вэй Усянь прекрасно осознаёт, что за ним следует пара стражников, поэтому он делает самое естественное — хватается за живот, громко жалуясь, что слишком много выпил, а затем перегибается через балюстраду, и его сильно рвёт на острые вулканические скалы, покрывающие внутренний двор. В Безночном городе нет садов. Стражники издают несколько брезгливых звуков и после этого держатся на расстоянии. Он идёт по коридору, голова полна мыслей. Невероятно соблазнительно пойти за Лань Ванцзи прямо сейчас, хотя бы узнать, где его держат, и, возможно, испытать удачу. Но это безрассудно, и Вэй Усянь это понимает. Он ненавидит это, но он не поможет ни Лань Ванцзи, ни кому-либо ещё, если бросится на Вэней, находящихся на пике своей мощи, без всякой подготовки или плана. И всё же. Соблазнительно. Движение краем глаза привлекает его внимание. Что— Лёгкий шорох. Кто-то притаился за огромной декоративной колонной — кто-то маленький. — Пожалуйста, подождите минуту, Вэй-сюн, — доносится тихий шёпот. — Не дайте им знать, что я здесь. Вэй Усянь раздумывает, не пройти ли просто мимо; раздумывает также, не схватить ли Не Хуайсана за шкирку и не швырнуть ли его стражникам. В конце концов, он не делает ни того, ни другого. Он замирает, делая вид, что любуется ночным небом. — Неплохое представление вы там устроили, Не-сюн, — говорит он, едва шевеля губами. — Какой у вас слабый желудок. Для предателя. Мгновение Не Хуайсан не отвечает. Когда он наконец заговорил, это оказывается не то, чего ожидал Вэй Усянь. — У них мой брат. Вэй Усянь каким-то образом почти спотыкается на ровном месте и ошарашенно смотрит на Не Хуайсана — вернее, в его сторону. — Что? — Да-гэ не мёртв, — шепчет Хуайсан. — Это просто ложь, которую они всем рассказали. Он пытался защитить меня, и они схватили его. Он где-то здесь, в темнице, и Вэнь Жохань пытает его каждую ночь. Но он не убьёт его, пока я ему нужен. Голос Не Хуайсана ровный, глухой, без привычной игривости или веселья. Это голос человека, гораздо старше своих лет. — Нужен для чего? Усмешка. — Счетоводство. Хотите верьте, хотите нет, но Вэни в этом потрясающе бездарны. Это... было не то, что Вэй Усянь мог в данный момент осознать. — Так ты работаешь на них, и— — —и они сохраняют Да-гэ жизнь, да, — говорит Не Хуайсан, в его голосе всё ещё слышится усталая злость. — Раз в месяц мне позволяют его видеть. Но он не разговаривает со мной. Нет, — думает Вэй Усянь. — Судя по тому, что он знает о Не Минцзюэ, он бы и не стал. — Что ты хочешь, Хуайсан? Движение за колонной. Затем: — Ты ведь собираешься спасти Ванцзи-сюна, правда? Я видел твоё лицо там. Ты ведь придёшь за ним, да? Вэй Усянь издаёт неопределённый звук. — Позволь мне помочь, — настаивает Хуайсан. — Используй меня. Я не знаю, как могу помочь, но я здесь. Я сделаю всё, что ты скажешь. Просто — просто спаси Да-гэ вместе с ним. — Не-сюн… — Я могу быть полезен! Они такого низкого мнения обо мне, что даже не запечатали моё ядро! Я никудышный воин, но должно же быть что-то, для чего ты сможешь меня использовать. Пожалуйста, Вэй-сюн! Я не могу предложить тебе ничего, кроме своей жизни, но... пожалуйста. Пожалуйста. Вэй Усянь обдумывает это мгновение, но в голове у него пусто. Позади него начинают шевелиться стражники. — Дай мне что-нибудь своё, — шепчет он, слова сливаются. — Что-то, что было твоим давно; что-то, что тебе не давали Вэни. Послышалась короткая возня, и что-то вдавили ему в ладонь. Шпилька для волос, судя по ощущениям. Вэй Усянь спрятал её в складках одежд, делая вид, что поправляет их, и демонстративно потянулся, выставив на обозрение своё увечье. Охранники остановились, вновь увидев его, их брезгливость была почти осязаемой. — Я попытаюсь… Я попытаюсь присмотреть за Ванцзи-сюном тем временем, — шепчет Не Хуайсан. — Нет, — отвечает Вэй Усянь, холодно и остро. — Не делай ничего, что может привлечь к тебе внимание; тогда ты и вправду станешь бесполезен. Я свяжусь с тобой. С этими словами он поворачивается и медленно направляется обратно в банкетный зал. Стражники следуют за ним, даже не пытаясь держаться незаметно. /// План обрёл форму в предрассветные часы, на третий день их пути обратно в Юньмэн. Это был не то чтобы план, но Вэй Усянь не подвергал его сомнению, не ведал сомнений. Им овладело чувство мрачной решимости. Он не видел на два шага вперёд или на пять, но он знал, что должен делать прямо сейчас, и этого было достаточно. То, что Цзян Чэн застал его, не стало особым сюрпризом. Это было и хорошо, и плохо — хорошо, потому что это сделает всё более правдоподобным, и плохо — потому что теперь ему придётся это сделать. Цзян Чэн оглядел его лошадь, его скудные припасы и, наконец, его лицо. — Значит, ты сбегаешь, — мрачно произносит он. — Сражаться с Вэнь Жоханем? Ты и какая армия? С человеком, который уничтожил два великих клана и контролирует остальные, у которого тысячи солдат и сотни заклинателей? Ты собираешься сбежать и что — убить его? В одиночку? — Его губы кривятся. — Всё ради того, чтобы спасти твоего драгоценного Лань Ванцзи? Вэй Усянь мог бы многое ответить. Да, он знает, что это бессмысленно, и нет, у него нет почти ничего, на что можно опереться. А что касается «почему»... Он мог бы сказать, что это не только ради Лань Ванцзи. Что он будет сражаться за мир, в который верит, за мир, где он мог бы ходить с высоко поднятой головой, не стыдясь того, что жив. За всех невинных, что уже погибли. За справедливость, которую он когда-то поклялся защищать. Он мог бы сказать всё это, и всё это было бы правдой, но это никого бы не убедило, и уж тем более его самого. Он не говорит вообще ничего. Цзян Чэн кивает, словно ожидал этого. — В прошлый раз, когда ты пошёл спасать Лань Ванцзи, ты едва не лишился жизни. Всё было наоборот. Лань Ванцзи не должен был оставаться ради него; он мог спастись сам, но не стал. Но это не имеет значения. Цзян Чэн говорит не о деталях. И снова Вэй Усянь молчит. Цзян Чэн поджимает губы, затем делает шаг вперёд. — К чёрту всё. Я иду с тобой. Вэй Усянь немедленно поднимает на него глаза. — Ты не можешь. — Ещё как могу, — парирует Цзян Чэн. — Что, только тебе позволено быть героем? — Цзян Чэн, нет. — Вэй Усянь тянется, чтобы схватить брата за запястье, отводя его руку от поводьев. — Ты не можешь уйти. Я не член семьи, я — калека, я — ничто. Если я сбегу под покровом ночи, Вэням будет плевать. Во всяком случае, не сильно, хотя нам, вероятно, стоит инсценировать драку, на всякий случай. — Какого чёрта ты несёшь, что ты не семья, заткнись, пока я— — Цзян Чэн! Ты — наследник! Если ты сбежишь, чтобы сражаться с Вэнь Жоханем, что, по-твоему, станется с Пристанью Лотоса? С твоими родителями? С Шицзе?! — Его голос повышается вопреки его воле. — Ты не можешь уйти! — ПОШЁЛ ТЫ, ВЭЙ УСЯНЬ! — ревет Цзян Чэн. — ПРОСТО ПОШЁЛ ТЫ! Он разворачивается на каблуках и впечатывает кулак в ближайшее дерево, раскалывая кору. Он застывает в этой позе, бормоча: «Пошёл ты, пошёл ты», — всё тише и тише, пока не замолкает, и всё напряжение, вся борьба, спадает с его плеч. Вэй Усянь прикусывает губу. Он никогда не умел утешать людей, даже в лучшие времена. Это не то, что он может исправить, окунув Цзян Чэна в озеро. — Ты будешь нужен мне в Юньмэне, — говорит он, тут же импровизируя. — У меня есть план, и он… — Ни черта у тебя нет, — выплёвывает Цзян Чэн, соскребая костяшками пальцев кору. — Хорошо, значит, у меня будет план, — уступчиво поправляется Вэй Усянь. — И ты будешь нужен мне там, где сможешь мне помочь. Ничего. — И ты сможешь присмотреть за шицзе. Кто-то же должен. Цзян Чэн вздыхает. Наконец, он медленно поворачивается и осматривает Вэй Усяня. Его глаза красные, но сухие. Вэй Усянь пытается ухмыльнуться ему, но выходит лишь гримаса. — Тебе придётся сказать им, что ты пытался остановить меня, но я избил тебя и сбежал. Цзян Чэн фыркает. — Будто ты сможешь. Вэй Усянь криво усмехается. — Мы проверим это в другой раз, и ты будешь вынужден признать, что я прав, но сейчас мы должны сделать это правдоподобным. По-настоящему правдоподобным. Я не хочу, чтобы Вэни пришли за тобой. Уголок рта Цзян Чэна дёргается, но он кивает. — Что ж, покончим с этим, Вэй Усянь. Именно мои травмы будут иметь значение. А не твои. — Ах, Шиди. — Вэй Усянь ухмыляется. — Ты же знаешь, я не могу ударить человека, который не даёт сдачи. Выложись по полной. /// Есть что-то зловещее в том, как они делают это в полной тишине. В какой-то момент Цзян Чэн неизбежно забывает, что Вэй Усянь не может блокировать удары справа. Он вовремя останавливает меч, и это лишь скользящая, хоть и болезненная, рана на ребрах Вэй Усяня. Цзян Чэн не издаёт ни звука, когда Вэй Усянь ломает ему руку, держащую меч. Другой человек мог бы увидеть в этом некую поэтическую симметрию, но на самом деле это был рефлекс со времён его жизни уличного беспризорника, к которому он, похоже, вернулся, теперь, когда его тело утратило прежний баланс. После этого они прекращают бой, и Цзян Чэн держится за сломанное плечо, наблюдая, как Вэй Усянь взлетает в седло. Их взгляды встречаются, когда солнце начинает всходить. — Ты обещал, — выдавливает из себя Цзян Чэн. — Помни, Вэй Усянь. Ты обещал. Вэй Усянь кивает. — Береги себя, Цзян Чэн. Его брат отвечает тем же. — И ты, придурок.