Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Вэй Усяня нет три дня. По словам Лань Сичэня, как и Цзян Ваньиня, и доброй половины учеников Цзян. Лань Ванцзи пытается убедить себя, что это нормально, что всё так, как и должно быть. Прежнее поведение было отклонением; вот это — норма. И если он скучает по присутствию Вэй Усяня, что ж… В этом чувстве нет для него ничего нового. Он учился скучать по Вэй Усяню с тех пор, как того выгнали с обучения в Облачных Глубинах. Его выгнали за то, что он ударил Цзинь Цзысюаня, который теперь мёртв. Мир действительно стал совершенно другим. На четвёртый день полог библиотечного шатра срывает порывом мощного и очень восторженного вихря, и в нём, как вспышка, вновь появляется Вэй Усянь, со раскрасневшимися щеками и сияющими глазами. — Лань Чжань! Лань Чжань, идём со мной, скорее! У меня кое-что есть для тебя — давай же, давай! Лань Ванцзи моргает. — Вэй Ин… Вэй Усянь не даёт ему времени на раздумья, и, прежде чем Лань Ванцзи успевает что-либо осознать, его уже тащат через лагерь. Рука Вэй Усяня сжимает его локоть, другая обвивает его талию, побуждая его тело перенести на него большую часть веса. Люди в шоке пялятся на это зрелище. Сам Вэй Усянь, кажется, ничего не замечает, — человек, одержимый миссией, — и не прекращает тащить их вперёд, пока они не достигают шатра Цзян Ваньиня и не врываются внутрь. Лань Ванцзи автоматически ищет взглядом наследника Цзян, чтобы обменяться приветствиями, но Вэй Усянь тянет его дальше. — Неважно, смотри, Лань Чжань! Смотри! Лань Ванцзи смотрит. И забывает, как дышать. Бичэнь. Покоясь на горизонтальной подставке для меча, он сияет ледяной лазурью, чистейший кристалл и свет из самого сердца Гусу. Словно почувствовав присутствие хозяина, он начинает испускать сияние, гудя на частоте, которую слышит только Лань Ванцзи. Затаив дыхание, он касается его, и его накрывает волной энергии, почти сбивая с ног. Зрение мутнеет, и ему, конечно, следует лучше себя контролировать, но… он мечтал об этом столько раз, в изоляции своей камеры, отрезанный от всего, что ему дорого. Он мечтал о прикосновении холодной, очищающей энергии своего меча, страстно желая снова её ощутить. Он слегка обнажает клинок, просто чтобы увидеть его. Он ещё далёк от того, чтобы свободно поднять его; его рука уже устала, будучи просто вытянутой. Но он должен его видеть. Его сердце переполняется. — Вэй Ин, — бормочет он. — Ах, Лань Чжань, посмотри и сюда тоже. Его глаза послушно следуют за голосом, и… внезапно он уже на коленях, боль — лишь далёкое ощущение, даже руки, обнимающие его, — лишь эхо… На низком столике перед ним покоится Ванцзи. Тёмное дерево отполировано и гладко, сдержанная, гудящая энергия гуциня знакома, как само дыхание. В последний раз Лань Ванцзи держал его в бою. Он порвал каждую из его струн; кисть была изорвана и пропитана кровью. Кто-то натянул новые струны и дал ему новую шелковую кисть, белую с голубым, украшенную нефритовым орнаментом. Не осознавая поддержки, не осознавая вообще ничего, Лань Ванцзи тянется, чтобы коснуться струн. Ванцзи оживает с глубокой, низкой нотой, которая заставляет вибрировать каждую косточку в его теле. Он слышит далёкие удивлённые возгласы, но не может обратить на них внимания — его руки, изголодавшиеся по музыке, скользят по струнам, прежде чем он успевает их остановить. Духовная энергия льётся через край, окутывая шатёр, ноты оглушают и переполняют, пока Лань Ванцзи изгибает их, создавая купол, чтобы укрыть себя и пространство водопадом чистой, очищающей энергии. Доносятся ещё более встревоженные голоса, но Лань Ванцзи сидит, заворожённый, пока тихий голос не выдыхает ему на ухо: — Лань Чжань, я думаю, твоё совершенствование стало сильнее. Ты, должно быть, много медитировал все эти месяцы, да? Лань Чжань, Лань Чжань, ты великолепен, но не мог бы ты пощадить нас, простых смертных? Некоторые из нас ещё не готовы к вознесению. Руки Лань Ванцзи застывают на струнах, пока реальность медленно возвращается. Пара учеников Цзян валяется на полу, зажав уши, хотя от такой музыки не скрыться. Цзян Ваньинь устоял на ногах, но он бледен, и его челюсти плотно сжаты, пока он сверлит Лань Ванцзи взглядом. Сам Лань Ванцзи стоит на коленях на полу, а Вэй Усянь сидит прямо за ним, обхватив его руками и прижавшись грудью к его спине — поддержка, без которой Лань Ванцзи бы рухнул. Из-за спины он не может повернуть голову, но невозможно избежать всепроникающего тепла чужого тела или того, как чёрные рукава легли поверх белых. Лань Ванцзи краснеет. — Ау, Лань Чжань, ты такой милый, — воркует Вэй Усянь, позабавленный, и дует на кончик его уха, несомненно, ярко-красного. — Вэй Ин, — рычит он. Это всё, на что его хватает. Вэй Усянь смеётся, и Лань Ванцзи чувствует это, окутанный им. Он чувствует, что может умереть от этого, и опускает глаза, не в силах встретиться ни с чьим взглядом. — Ах, прости, прости, Лань-эргэгэ, не будь таким, — Вэй Усянь звучит слишком весело, чтобы быть искренним. — Это всё равно моя вина; не стоило мне так внезапно на тебя это вываливать. Я просто был слишком взволнован. Он слегка смещается, так что, хотя его рука всё ещё лежит на плечах Лань Ванцзи, они теперь могут смотреть друг на друга. — Ну разве я не молодец, Лань Чжань? Я перевернул весь Дворец Солнца вверх дном, чтобы найти их! Столько потайных комнат! Я нашёл каждую, и, должен тебе сказать, Лань Чжань, личная жизнь Вэнь Жоханя будет питать мои кошмары годами. Но я наконец нашёл их! Я молодец, Лань Чжань, да? Правда? Ну же, Лань-эргэгэ! У тебя что, не найдётся доброго слова для этого Вэй Ина? Прежде чем Лань Ванцзи успевает сформулировать какой-либо ответ, Цзян Ваньинь фыркает. — Клянусь, ты становишься бесстыднее с каждым днём. Ты перевернул дворец вверх дном? А зачем ты тогда притащил меня и половину учеников Цзян с собой? Ни перерывов на еду или воду, почти ни минуты на сон — ты заставил нас копаться вместе с тобой в каждой груде обломков, а теперь даже не признаёшь этого? — Ну, мне нужно было одолжить несколько рук, чтобы дело шло быстрее — что такого? — отмахивается Вэй Усянь. — «Что такого»? — Цзян Ваньинь свирепо смотрит на него. — Ты сказал мне, что узнал о каких-то украденных артефактах Цзян, которые хранил Вэнь Жохань! — И вы же нашли некоторые! Чем ты так недоволен? — Ты даже не знал, что они существуют! Ты притащил нас только для того, чтобы мы помогли тебе найти это для твоего… — Цзян Чэн! — …для него. — Цзян Ваньинь сверлит его взглядом. — И всё для того, чтобы он в итоге чуть не убил нас в своём восторге! Я даже не знал, что он способен восторгаться хоть чем-то, какого чёрта. — Цзян Чэн! — рявкает Вэй Усянь. — Ты ведёшь себя грубо. И я, кажется, помню, как ты отплясывал танец радости, когда вернул себе Саньду, так что имей хоть каплю уважения! Взгляд Цзян Ваньиня не смягчается, но он, похоже, возвращает себе некоторый контроль. Когда он смотрит на Лань Ванцзи, в его взгляде проскальзывает крайне неохотное сочувствие. — Второй Молодой Господин Лань, клан Цзян почтён вернуть вам эти духовные инструменты, — цедит он сквозь зубы. Лань Ванцзи немедленно пытается встать, и Вэй Усянь скорее поднимает его, чем помогает. Бросив на него укоризненный взгляд, Лань Ванцзи низко кланяется. — Молодой Господин Цзян, этот глубоко признателен. Вэй Усянь недовольно шипит, но молчит, лишь торопливо помогает ему подняться. При виде этого гнев Цзян Ваньиня, похоже, утихает, сменяясь лёгким раздражением. — Вэй Усянь, почему бы тебе не проводить своего... друга обратно в шатёр Лань? — предлагает он. Его рука нетерпеливо сжимает и разжимает рукоять меча. — Он выглядит уставшим. — Отличная идея, — соглашается Вэй Усянь. — Пойдём, Лань Чжань. Цзян Чэн прикажет кому-нибудь отнести это. Это, на удивление, не вызывает у Цзян Ваньиня никакой негативной реакции. Должно быть, ему и вправду не терпится выпроводить из своего шатра и Лань Ванцзи, и всё, что ему принадлежит. Лань Ванцзи, со своей стороны, претит мысль, что кто-то другой прикоснётся к Бичэню и Ванцзи, но он знает свои пределы. Это необходимое зло. Чтобы нести гуцинь Лань Ванцзи, требуются двое учеников Цзян, а тот, что несёт меч, обильно потеет. Лань Ванцзи и Вэй Усянь следуют за ними в более спокойном темпе. На этот раз Лань Ванцзи не возражает, когда Вэй Усянь снова берёт его под руку. — Вэй Ин, — говорит он после нескольких мгновений тишины. — Спасибо. — Ай-я, Лань Чжань, опять ты за своё, — бормочет Вэй Усянь, отворачиваясь. — Я же просто пошутил; не нужно меня благодарить. Или... или хвалить! Цзян Чэн в любом случае прав, я не так уж много сделал. — Разве один из них нашёл мои духовные инструменты? — Ну, нет, это был я, но… — А кто-нибудь из них подумал бы поискать? — Нет, но… — Вэй Усянь вздыхает. — Ахаха, Лань Чжань, я вижу, что ты пытаешься сделать, но тебе не нужно! Мне было скучно, я просто… Лань Ванцзи останавливается и поворачивается к нему. — Вэй Ин, — медленно говорит он, вкладывая вес в каждый слог. — Спасибо. Вэй Усянь выдыхает, глядя ему в глаза, обезоруженный, лишённый всех своих уловок. — Лань Чжань… Лань Ванцзи выдерживает его взгляд и кивает. /// Позже той ночью, когда Лань Сичэнь засыпает, Лань Ванцзи лежит без сна, не в силах перестать прокручивать в голове события дня. «Зачем Вэй Усянь это делает? Нечто столь искреннее не может быть шуткой, но это кажется слишком уж замысловатым способом произвести впечатление на его брата. Да и зачем? Лань Сичэнь, кажется, и так высокого мнения о Вэй Усяне; он мягок с ним, дружелюбен. Чего ещё он мог хотеть? Какова цель Вэй Усяня?» Он ворочается, насколько это возможно, лёжа на животе, не в силах уснуть, пока его брат, не просыпаясь, не протягивает руку и не посылает успокаивающий импульс энергии вдоль его позвоночника, как он делал, когда Лань Ванцзи был маленьким. Его тело знает, что после этого нужно уснуть, игнорируя его беспокойный разум. /// По мере того, как его подвижность и независимость понемногу растут, Лань Ванцзи начинает больше передвигаться. Иногда он сопровождает своего брата на советы кланов, проводимые для решения таких вопросов, как раздел военных трофеев, судьба пленных и компенсация, причитающаяся тому или иному клану. Лань Ванцзи присутствует нечасто, так как это быстро его утомляет, но он желает помогать брату, когда может. Именно в один из таких дней он появляется на отведённой площади между шатрами, опоздав и оставшись незамеченным большинством, и становится свидетелем разгорающегося спора. — Клан Цзян не имеет права на эти деревни! — говорит Глава Клана Яо, побагровев. — Если бы не предательство клана Цзян, Вэнь Жохань никогда бы не получил столько власти! — И кого же вы должны благодарить за то, что его убрали? — рявкает Цзян Ваньинь, Цзыдянь угрожающе потрескивает на его запястье. — Я потерял в бою сто тридцать восемь учеников, Глава Клана Яо! Сколько потеряли вы — двух? Пятерых? Кто вы такой, чтобы критиковать мой клан? Все знают, что вы и ваш клан и близко не подходили к битве, пока она почти не закончилась! Я видел Цзэу-цзюня на передовой, по пояс в крови псов Вэнь! Не припомню, чтобы я видел вас рядом с ним! — Ты… наглый сопляк! — Глава Клана Яо наливается кровью от ярости. — Ты даже не глава клана! Что, твой отец не смеет даже показать свое лицо после… — Давайте все успокоимся. — Мелодичный, сладкий голос Цзинь Гуанъяо рассеивает тяжёлую энергию, и все поворачиваются к нему. — Глава Клана Яо, Цзян Ваньинь — генерал, назначенный его кланом. Не переходите на личности — внутренние дела Цзян вас не касаются. Глава Клана Яо фыркает, но умудряется промолчать. — И он прав, — продолжает Цзинь Гуанъяо, — что без силы Цзян мы бы не были там, где мы сегодня. Что же до… действий клана Цзян до войны, мы не знаем, как бы всё обернулось иначе. Был бы Глава Клана Яо счастливее, если бы Пристань Лотоса постигла участь Облачных Глубин? — Конечно, нет! Я никогда не говорил… — И Цзян Ваньинь. — Цзинь Гуанъяо поворачивается к нему. — Если бы мы измеряли ценность нашего вклада нашими потерями, разве кланы Лань и Не не оказались бы на вершине? Цзян Ваньинь хмурится, но ничего не говорит, даже примирительно поднимает руку, уступая. — Вот только клан Не вышел из этих разбирательств, — говорит Глава Клана Фэн. — Кто знает, заинтересованы ли они вообще всё ещё быть частью мира совершенствования. А что до клана Лань, при всём уважении к Цзэу-цзюню, он и его брат — это ещё не клан. Любые ресурсы, которые мы им выделим, будут пустой тратой. Лань Ванцзи чувствует, как его руки сжимаются в кулаки. Его брата сегодня здесь нет, он занят, помогая раненым по просьбе Цзян Яньли. Будь он здесь, никто бы не осмелился сказать такое. Но прежде, чем Лань Ванцзи успевает привлечь к себе внимание, раздаётся скучающий, неторопливый голос, производящий эффект раската грома, несмотря на свою ровную громкость. — Пустая трата, Глава Клана Фэн? Как любопытно. Я как раз думал о том же самом — о том, что позволять вам говорить — пустая трата. Несколько человек поспешно отстраняются от источника голоса, и там оказывается Вэй Усянь, непристойно развалившийся на каких-то мешках с рисом, заложив руки за голову и глядя на облака. — Вэй Усянь, — шипит Глава Клана Фэн, хотя сам он побледнел. — Ты… — Это я. — С театрально громким вздохом Вэй Усянь скатывается с мешков и поднимается на ноги, делая несколько размеренных шагов в центр круга. Это не тот Вэй Усянь, которого Лань Ванцзи узнал за последние несколько дней, — тот, что игриво дразнил его, приносил ему цветы и мушмулу. Этот человек держится увереннее, аура тьмы вокруг него легко ощутима. Он несёт себя с уверенностью того, кому никто не может причинить вреда, в то время как он сам может причинить вред очень многим. — Это я, Глава Клана Фэн, — говорит Вэй Усянь, делая к нему один-единственный шаг. Тот отшатывается. — Клан Лань — это клан, и великий клан, до тех пор, пока есть люди, готовые носить его имя и поддерживать его принципы. Неважно, двое их или две тысячи. Один Лань, не говоря уже об одном из Двух Нефритов, стоит по меньшей мере сотни таких, как вы, трус. Вы решили исключить их, потому что они уязвимы, и потому что Цзэу-цзюня сегодня здесь нет? — Его губы кривятся. — И вы думали, это сойдёт вам с рук? Тьма, клубящаяся вокруг него, становится гуще, пока не кажется, что сам дневной свет потускнел. Площадь превращается в чашу, кипящую тёмной энергией — острой, сухой, как пыль, и абсолютно злобной. Она тянется к Главе Клана Фэн, хватает его за горло, и мужчина в ужасе хрипит, когда его поднимает в воздух. Лань Ванцзи смотрел, оцепенев, забыв, как дышать. Его сердце дико колотилось в груди, он должен был вмешаться, но связь разума с голосом не могла пробиться сквозь охвативший его паралич. Вместо него заговорил кто-то другой. — Вэй-сюн, — голос Цзинь Гуанъяо звучит совершенно ровно, словно ничего экстраординарного не происходит. — Я думаю, вы изложили свою точку зрения. Вэй Усянь одаривает его далеко не восторженным взглядом, но отзывает свою силу. Глава Клана Фэн падает на четвереньки, тяжело дыша. Всё ещё дрожа, он сверлит взглядом Вэй Усяня, который подчёркнуто безразлично отворачивается. — Молодой Господин Цзинь, — говорит он откровенно насмешливым тоном, кланяясь Цзинь Гуанъяо с явным высокомерием. — Оставляю это в ваших умелых руках. Проследите, чтобы у меня не было причин для недовольства. Цзинь Гуанъяо, при всей неприязни к нему Лань Ванцзи, улыбается без тени страха — скорее, ему, похоже, это нравится. — Не волнуйтесь, Вэй-сюн, я точно знаю, в чём заключаются ваши интересы. — Это явная колкость, но какого рода, Лань Ванцзи не может разобрать. Цзинь Гуанъяо, кем бы он ни был, похоже, не испытывает недостатка в смелости. — Тогда я откланяюсь. — Вэй Усянь кивает своему брату. — Цзян Чэн. Восприняв это как сигнал к уходу, Лань Ванцзи отступает и уходит, выбрав другой путь. Он не знал, что именно только что увидел, и уж тем более — как к этому относиться. Его брат, когда Лань Ванцзи находит его, лишь рассеянно замечает: — Вэй Усяню не нужно спорить от нашего имени — уж точно не так рьяно. Я поговорю с ним; ему не стоит беспокоиться. Ванцзи, передай мне тот кувшин. Лань Ванцзи не знает, что и об этом думать. Не прошло и часа, как Вэй Усянь находит его в библиотечном шатре, сияя, как напроказивший ребёнок, которому всё сошло с рук, и протягивает ему корзинку с водяными орехами, уже очищенными и блестящими от сока. — Ну же, Лань Чжань, попробуешь? Их было нелегко найти, знаешь ли! Это, конечно, не семена лотоса, но лотосов здесь нет — поверь мне, я искал! Но ничего, всё в порядке — я как-нибудь отвезу тебя в Юньмэн, покажу тебе настоящие. Ты ведь поедешь, Лань Чжань? Да? Лань Ванцзи смотрит на него, и два образа, которые он пытался примирить в своём сознании, неумолимо сливаются в один. Он протягивает руку и берёт орех из корзинки. — Поеду. /// У Лань Ванцзи есть проблема, о которой он никому не говорит. Сначала это было незаметно, но по мере того, как его физическое состояние продолжало улучшаться, это становилось неизбежным. Он говорит брату, что его воспоминания о плене туманны. В самые страшные моменты он сознательно отстранялся, превращая свой разум в пустоту. Он заставлял себя быть лишь свидетелем собственных мучений — тем, кто видит всё, но не позволяет увиденному осесть в памяти. И он не лжёт: подробности того пира во Дворце Солнца, когда его выставили на всеобщее обозрение, действительно почти стёрлись из его сознания. И всё же… Он больше не чувствует себя чистым. Никогда. Даже когда он знает, что чист, он этого не чувствует. Бывают моменты, когда это не более чем фоновый шум, но бывают и другие, когда это всё, о чём он может думать, когда ему хочется вылезти из собственной кожи и сжечь её. Но даже тогда он, вероятно, всё равно не почувствовал бы себя чистым. Единственное, что помогает это облегчить, — омовение, но он хочет мыться гораздо чаще, чем это нормально. В шатре братьев Лань есть лохань, но её используют лишь дважды в неделю. В остальное время они умываются из небольшого таза, что было более чем достаточно тщательно в полевых условиях. У них нет слуг или учеников, чтобы помочь наполнить лохань, а Лань Ванцзи в настоящее время неспособен на такую задачу. Его спина пока не позволяет ему ни поднимать тяжести, ни таскать их. Он знает, что его брат с готовностью, даже с рвением, потакал бы ему, скажи он, но он молчит. Во-первых, Лань Сичэнь слишком занят, чтобы требовать от него ещё и этой работы. Во-вторых — и это настоящая причина — Лань Ванцзи не хочет ему ничего объяснять, не хочет его расстраивать. Перед Лань Сичэнем стоит гигантская задача, и ему нужен способный помощник в лице младшего брата, а не иссушающее бремя. Лань Ванцзи уже причинил брату достаточно горя и неудобств; не нужно добавлять к этому ещё. Но его потребность в чистоте не утихает. В лагере есть общая купальня, и Лань Ванцзи однажды отваживается подойти к ней, но не может заставить себя войти. Мысль о том, что ему придётся раздеться перед другими, обнажить свои травмы и то жалкое состояние, в котором он находится, невыносима. Он бы отшатнулся от этой мысли, даже будучи в своём здоровом теле, но сейчас это немыслимо. Отчаяние привело его сюда, но весёлые голоса, доносящиеся изнутри, заставляют его кожу покрыться мурашками, а звук смеха вызывает тошноту. Он не может выставить себя на обозрение любой публики. Он просто… он не может. Он отступает, неловко поворачиваясь, и почти сталкивается с Вэй Усянем. — Лань Чжань? — Вэй Усянь недоумённо моргает. — Что ты здесь делаешь? — Ничего, — поспешно говорит Лань Ванцзи. — Я… заблудился. Вэй Усянь подозрительно смотрит на него, но, к счастью, ничего не говорит. Лань Ванцзи выбрасывает этот инцидент из головы и пытается избавиться от этой неудобной одержимости с помощью медитации — он прекрасно осознаёт, что это состояние разума, а не тела. Его разум непокорен и, по-видимому, слаб, и он не может никому показать такое состояние. Он медитирует. И убеждает себя, что это помогает. /// Однажды, вскоре после полудня, Вэй Усянь является в библиотечный шатёр и ухмыляется. — Лань Чжань, столько чтения вредно для здоровья! Пойдём, немного прогуляемся со мной. Я хочу тебе кое-что показать. Лань Ванцзи уже усвоил, что обычно проще подчиниться туманным просьбам Вэй Усяня, чем пытаться добиться объяснений, поэтому он дописывает строку, которую выводил, и откладывает кисть. — Пойдёшь? — Вэй Усянь сияет от восторга. — Ты не пожалеешь, Лань Чжань! Клянусь, это не далеко! Лань Ванцзи теперь достаточно силён, чтобы идти без особой помощи, опираясь лишь на трость, но когда Вэй Усянь уводит его из лагеря в небольшой лесок, тропа становится неровной. Он опирается на руку Вэй Усяня прежде, чем успевает это осознать, и замечает это, лишь когда они отходят достаточно далеко. Вэй Усянь, кажется, вообще ничего не замечает, оживлённо болтая, как обычно. Лань Ванцзи беспомощно любит его. Даже если это безнадёжно, и он один в этом, его сердце оттаивает, просто находясь рядом с ним вот так. Ему приходится заставлять себя не волочить ноги. Верный своему слову, прогулка действительно недолгая. Деревья расступаются, открывая низкий травянистый берег, изгиб реки, врезающийся в сушу, словно завиток причудливого облака. Лань Ванцзи застывает. На том, что похоже на пирс, стоит небольшая хижина, наполовину из камня, наполовину из дерева. У неё есть крыша, по-видимому, как минимум две комнаты, и она обращена к реке, с деревянными ступеньками, ведущими в воду. Лань Ванцзи требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что он видит. Купальня. Маленькая, грубо сколоченная, но дающая идеальное уединение от любого, кто может бродить поблизости, защищая крошечную бухту от посторонних глаз. Более того, небольшая поляна перед ней мерцает энергией — вероятно, охранный барьер, пропускающий лишь определённых людей. — Ну, что думаешь? — спрашивает Вэй Усянь, звуча на удивление застенчиво. — Знаю, выглядит не очень… Но! Можешь не волноваться! Я знаю, что я не архитектор, и мне пришлось использовать… моих мёртвых друзей для большей части физической работы, но место чистое! Я не могу играть духовных мелодий, но я попросил твоего брата, и он вчера несколько часов играл здесь «Очищение». Никакой тёмной энергии не осталось, клянусь! Каким бы ошеломлённым он ни был, Лань Ванцзи это чувствует. Энергия этого места чистая и благая. — Только ты и твой брат можете войти сюда, — говорит Вэй Усянь. — Ну, и я, полагаю, но я обещаю, что не буду за тобой шпионить! Я просто подумал… Тебе, наверное, хотелось бы иметь такое уединённое место, пока ты здесь, да? Я просто подумал… — Вэй Ин. Лань Ванцзи поворачивается к нему, сердце слишком быстро бьётся в груди, всё внутри него переполнено. Он бы поцеловал Вэй Усяня, думает он, — безрассудно, бездумно, — на этот раз переполненный скорее знойной, подавляющей любовью к этому невероятному человеку, чем осторожностью или приличиями, но… Вэй Усянь отступает на шаг. Неужели почувствовал его намерение? — Ай-я, пожалуйста, не благодари меня снова, Лань Чжань. Или ещё лучше — если хочешь поблагодарить меня, почему бы тебе не пойти и не опробовать её? Там, э-э, внутри есть всё необходимое, если тебе что-то нужно. А я просто… я… — Не уходи, — быстро говорит Лань Ванцзи. Вероятно, в этот момент он выглядит жалко, но, как ни странно, ему всё равно. Раньше он позволял себе быть таким только с Лань Сичэнем — эгоистично просить о том, чего он хочет. Не то чтобы Вэй Усянь не мог ему отказать. — Пожалуйста. Вэй Ин. Останься. Сам демонический заклинатель — эта широкоплечая угроза — мнётся с ноги на ногу, его глаза мечутся по сторонам, лишь бы не смотреть на Лань Ванцзи. — Э-э, ну… Я полагаю, я могу… остаться прямо здесь. На случай… на случай, если тебе что-нибудь понадобится! Несмотря ни на что, Лань Ванцзи чувствует, как его губы дрогнули в улыбке. — Однажды ты ворвался в холодные источники, где я купался, даже не спросив. — Ах, Лань Чжань! — Вэй Усянь вспыхивает ярко-красным. Лань Ванцзи поражён этим зрелищем. — Это было целую вечность назад! Я был молод и глуп — все ведут себя как несносные сопляки, когда молоды! Как невежливо с вашей стороны припоминать ошибки юности, Молодой Господин Лань! «Это было даже не три года назад», — криво думает Лань Ванцзи, но ничего не говорит. Это ощущение — дразнить Вэй Усяня в ответ — было странно волнующим. /// Он входит в крошечную купальню, дверь закрывается за ним. Внутри и вправду невероятно просто, но идеально, чудесно функционально. Здесь есть скамейки, на которых можно сидеть, ширма, на которую можно повесить одежду, аккуратная стопка полотенец, гребень и выбор моющих порошков и масел. Лань Ванцзи качает головой, глядя на это. Вэй Усянь слишком щедр. Он начинает медленно раздеваться — процесс, который больше никогда не будет для него лёгким. На мгновение он раздумывает, не попросить ли Вэй Усяня о помощи, как это обычно делает его брат, но в конце концов Лань Ванцзи не зовёт его. Он не настолько хорош в поддразнивании, и к тому же, он уже не то прекрасное зрелище, каким был когда-то. Никто не должен быть вынужден смотреть на то, во что он превратился. Достаточно и того, что его лицо не отталкивает людей. Он осторожно раздевается, а затем спускается по ступенькам в воду. Там есть деревянные перила, за которые можно держаться, пока он медленно ступает на приятный песок речного дна. Продуманность деталей почти ошеломляет его. А затем чистая, холодная вода оказывается вокруг него, и он закрывает глаза в таком всеобъемлющем облегчении, что почти плачет от него. Энергия этого места безошибочно светлая. В воде чувствуется слабое течение, ровно настолько, чтобы помочь ему визуализировать, как смываются все его нечистоты. Это не совсем холодные источники Гусу, но близко. Лань Ванцзи внезапно понимает, что его состояние не исцелится, пока он снова не омоется в очищающих источниках своего дома, но до тех пор — это превосходит всё, на что он мог надеяться. В какой-то момент Вэй Усянь, скрытый из виду деревянной ширмой, начинает бесцельно играть на своей флейте — никакой духовной музыки, как и было обещано, лишь лёгкие, простые мелодии. Лань Ванцзи узнаёт некоторые народные песни и несколько более игривых баллад, которые поют в чайных от Цинхэ до Юньмэна. Его губы изгибаются в улыбке, которую никто не видит, и он закрывает глаза, расслабляясь в воде и музыке. Он не знает, когда это происходит, но в какой-то момент он внезапно осознаёт, что Вэй Усянь играет его песню — их песню. Его гуцинь всегда делал её глубокой и печальной, но из чёрной флейты Вэй Усяня она льётся более задумчивой, даже полной надежды, мелодия обвивается вокруг Лань Ванцзи, словно мягкая ласка. Это слишком — внезапно, всё становится слишком. Песня, купальня; его меч, его гуцинь. Правила клана Лань. Еда, и компания, и цветы. «Чего хочет Вэй Усянь?» Лань Ванцзи находится в смертельной опасности неправильно истолковать его намерения — приписать ему намерения там, где их нет, как это слишком часто случается с Вэй Усянем. Это невыносимо. Лань Ванцзи больше не может этого выносить. Когда мелодия затихает, он бредёт обратно к ступенькам, осторожно поднимаясь по ним, чувствуя себя блаженно чистым и в то же время абсолютно потревоженным. Он вытирается, как может, учитывая, что не может наклониться вперёд, и натягивает одежду на всё ещё влажную кожу. — Лань Чжань? — раздаётся тихий стук в дверь. — Тебе нужна помощь? Могу я войти? — Можешь, — говорит Лань Ванцзи. Чем скорее он оденется, тем скорее получит столь необходимую дистанцию. Вэй Усянь входит, выглядя нехарактерно нерешительным. — Э-э, ты, кажется, уже оделся, что ты… о! Сядь, Лань Чжань, я помогу тебе надеть сапоги. Странно, как легко они справляются с этой задачей, без необходимости давать указания или вообще что-либо обсуждать. Лань Ванцзи знал такую лёгкость только со своим братом, но, поскольку Лань Сичэнь знает его как самого себя, в этом нет загадки. Но как… так получается с Вэй Усянем? С каких пор это стало так просто? — Вот, всё готово, — объявляет Вэй Усянь. Он выпрямляется, оглядывая его. — Постой, а как же твои волосы? Лань Ванцзи качает головой. — Я не могу поднять руки, чтобы дотянуться. Брат поможет. — Я могу это сделать! — мгновенно восклицает Вэй Усянь, а затем, кажется, смущается своего рвения. — То есть… я уверен, Сичэнь-гэ не будет против, но он не вернётся до заката! Что, ты просто хочешь ходить вот так с мокрыми волосами? Что, если ты простынешь, Лань Чжань? — Внезапно он бледнеет и делает шаг назад. — То есть… если ты действительно предпочтёшь, чтобы я этого не делал, всё в порядке, я понимаю, это… Лань Ванцзи молча вручает ему гребень, прерывая поток слов. Это ошибка; конечно же, это так. Лань Ванцзи никогда не позволял касаться своих волос так любовно и нежно никому, кто не был его семьёй, и теперь ему остаётся винить только себя. Вэй Усянь движется так осторожно и мягко, распутывая каждый узелок с, казалось бы, бесконечным терпением. Чередующиеся прикосновения тепла и холода от его левой и правой (призрачной) рук — совершенно неожиданный вид наслаждения. К тому времени, как волосы расчёсаны до мягкости и Вэй Усянь начинает втирать в них масло, Лань Ванцзи чувствует, что опасно близок к тому, чтобы растаять, а этого просто нельзя допустить. — Вэй Ин, — хрипло выдавливает он, успев лишь перехватить запястье Вэй Усяня. Он не выдержит ни секунды больше. Его мысли — безнадёжная мешанина из: «Прекрати! Нет, не прекращай. Никогда не прекращай! Пожалуйста, поцелуй меня. Тебе нравится мой брат? Зачем ты это делаешь? Разве ты не видишь, что ты делаешь со мной? Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, оставь меня в покое». Он может лишь беспомощно смотреть вверх, не зная, что выражает его лицо. Что бы это ни было, оно заставляет Вэй Усяня резко отпрянуть. — Прости! — выдавливает он. — Мне очень жаль, Лань Чжань! Я увлёкся! Тебе следовало остановить меня — я не хотел — я бы никогда — тьфу! Я… я… — Он вскакивает на ноги, всё ещё не в силах отвести взгляд от Лань Ванцзи. — Мне нужно идти! Есть кое-что, что я должен сделать! Я совсем забыл! Ты сможешь добраться назад сам, да? Это недалеко! Мне правда… мне правда нужно… Увидимся позже, Лань Чжань, ладно? Пока! И вот Лань Ванцзи остаётся один в купальне, безутешно глядя на собственное отражение в воде. /// Довольно. Хватит. Он находит брата в их шатре. Лань Сичэнь поднимает голову от стола, где он что-то писал. Он выглядит уставшим, но улыбается с искренней радостью, увидев брата. — Ванцзи. Ты выглядишь… взъерошенным. Всё в порядке? — Да, — почти срывается Лань Ванцзи, шагая более энергично, чем следовало бы. — Нет. Я не знаю. Лань Сичэнь вскидывает бровь и откладывает кисть. — Что ж, это, безусловно, исчерпывающе. Ванцзи, от тебя у меня кружится голова. Почему бы тебе не сесть и не отдохнуть? Я заварю чай, и ты сможешь привести мысли в порядок, хорошо? Лань Ванцзи сверлит его взглядом, но его раздражение почти мгновенно угасает. — Мгм. Он усаживается в кресло, поддерживающее его спину, и наблюдает, как его брат готовит чай. Лань Сичэнь действительно обладает неподвластной времени красотой, — с какой-то меланхолией размышляет Лань Ванцзи; неудивительно, что дочери всех глав малых кланов охотятся за ним. Самому Лань Ванцзи по нескольку раз на дню приходилось наталкиваться на их сводных братьев. Те, похоже, были странным образом очарованы его опытом в плену и норовили задавать ему странные вопросы, даже принося ему чай в надежде разговорить. Обычно тот чай был дурно заварен и отдавал их неуместным любопытством. Воистину, такт — умирающее искусство. Лань Сичэнь усаживается напротив него и разливает — Байхао Иньчжэнь, любимый чай Лань Ванцзи, а не его брата. Он требует точности и опытной руки для правильного приготовления. Лань Сичэнь, конечно же, приготовил его безупречно. Его брат рассматривает его поверх края чашки, затем говорит: — Пожалуй, мне лучше начать первым. Есть дело, которое мне нужно с тобой обсудить. Лань Ванцзи мгновенно подобрался. Лань Сичэнь выглядит нехарактерно серьёзным. — Ванцзи, ты знаешь о клане Тан? Лань Ванцзи слегка хмурится. — Только по названию. Я не имел с ними дел. Лань Сичэнь ставит чашку, сплетает пальцы и, кажется, собирается с духом. — Ванцзи. В ту ночь, в Безночном городе, их бывший глава клана и его сын… приближались к тебе. Это они кормили тебя мясом. И… Лань Ванцзи резко кивает и отводит взгляд. Это лишь факты. Они не влияют на него. Он и они сосуществуют в одном пространстве, вот и всё. Ему внезапно снова хочется в купальню. — Их нынешний глава клана, Тан Мин, приходил ко мне сегодня. Он уже приносил свои извинения от имени своего клана, когда Вэй Усянь… когда Вэй Усянь убил его отца и старшего брата. Глаза Лань Ванцзи впиваются в него. Что?! Лань Сичэнь кивает, голос его не дрогнул. — Не суди его за это. Я бы тоже не позволил им жить. Лань Ванцзи полностью лишился дара речи. Его брат, обладающий, возможно, самым великодушным сердцем на свете, который всегда находит способы простить… То, что Лань Ванцзи убил бы за него, он никогда не сомневался, но Лань Сичэнь — другое дело. У него мягкий нрав, добрая душа. Словно почувствовав его мысли, брат вздыхает и отводит взгляд. — И меня не суди, Ванцзи. Я бы сделал и хуже ради тебя. Лань Ванцзи молчит. Это его вина, так или иначе. Он знает это. — Зачем Глава Клана Тан приходил к тебе? Лань Сичэнь смотрит на него. — Он… кажется, сильно отличается от своего отца и брата. И он юн. Он чувствует вину за то, что они сделали, и он… Ванцзи. Он предложил распустить свой клан и привести их всех в Гусу. Они откажутся от своего имени и возьмут наше. Они хотят помочь нам восстановить клан Лань в качестве покаяния. Если не считать поглощения одного клана другим в результате победы в войне, о таком никто никогда не слышал. — И его клан поддерживает это? — спрашивает Лань Ванцзи. — Очевидно, да. — Лань Сичэнь отодвигает чашку от края стола, а затем снова придвигает её. — Они наши… родственники, в каком-то смысле. Через Лань Сяоцзе. Лань Ванцзи кивает; он хорошо помнит семейное древо. Но браки за пределами клана не всегда служили сближению. Лань Сяоцзе, если он правильно помнит, вышла замуж не при лучших обстоятельствах, хотя детали теперь ускользают от него. — Я сказал Тан Мину, что это будет твоим решением, — говорит Лань Сичэнь, — поскольку именно тебя оскорбили его родственники. Но, Ванцзи. Ты должен знать… — Он перестаёт теребить чашку и смотрит прямо на Лань Ванцзи. — Если ты хочешь, чтобы каждый из них умер, тебе нужно лишь сказать. Это будет исполнено, и нам больше никогда не придётся об этом говорить. Лань Ванцзи уставляется на него. По правде говоря, его брат… беспокоит его. Лань Сичэнь не должен говорить таких вещей, предлагать — даже обдумывать — такое. Он не должен выглядеть таким абсолютно уверенным и деловитым, говоря об этом. — Я не хочу их смерти, — говорит Лань Ванцзи; он никогда не представлял, что скажет такие слова, тем более своему нежному, добросердечному брату. Да и как он может желать им смерти? Он не знал об их существовании десять минут назад, а теперь, когда узнал, у него нет к ним никаких особых чувств. Виновные мертвы; до остальных ему нет дела. — Они… хорошие люди? — спрашивает он. Плечи Лань Сичэня на неуловимое мгновение расслабляются. Для него это всё равно, что пожать плечами. — Я провёл с ними некоторое время. Они знают принципы Лань и, похоже, в основном им следуют. Я не почувствовал в них злобы. Кроме этого… Лань Ванцзи кивает. — И они действительно сделают это? Отрекутся от своего имени и своего клана и присягнут на верность нашему? — Да. — Тогда… — Лань Ванцзи хмурится, глядя в свою чашку, но не чувствует в себе ни сопротивления, ни отторжения при этой мысли. — Тогда, возможно, нам следует принять их. Нам понадобятся люди, чтобы восстановить наш клан. И если они… в каком-то смысле семья, возможно, они будут лучшим выбором для начала. Лань Сичэнь изучает его ещё несколько мгновений, затем склоняет голову. — Тогда я так им и скажу. Лань Ванцзи наблюдает, как его брат подливает им обоим ещё чаю. Возможно, принятие этих людей поможет Лань Сичэню найти путь обратно к себе. Может, Лань Ванцзи и единственный из них двоих, кто пережил плен, но он не единственный, кто нуждается в исцелении. Лань Сичэнь откидывается на спинку стула, заметно более расслабленный. — А теперь, Ванцзи. О чём ты хотел поговорить со мной? Лань Ванцзи делает глубокий вдох… и вываливает всё. Постоянное присутствие. Подарки; цветы и еда. Комплименты и вся эта услужливая помощь. Его меч. Наконец, он доходит до купальни, о которой его брат-предатель должен был уже знать. Даже рассказывая всё это, он чувствует, что этого недостаточно, чтобы объяснить его полное смятение. — Я не знаю, зачем он это делает, — говорит Лань Ванцзи, прекрасно осознавая, что жалуется, но здесь нет (посторонних) свидетелей, и он больше не может сдерживаться. — То ли он пытается… подобраться к тебе через меня, то ли… то ли это какая-то шутка. — (Это не шутка. Он знает, что не шутка. Даже говорить это кажется неправильным.) — Но, пожалуйста, скажи ему, чтобы он прекратил. Ты… ты теперь его друг. Он тебя послушает. Пожалуйста, скажи ему, чтобы он прекратил, Брат. Я больше не могу этого выносить. Лань Сичэнь слушает эту речь с выражением лица, едва скрывающим веселье. Лань Ванцзи хмурится. Почему он вообще подумал, что брат ему поможет? Он, очевидно, слишком ужасный человек для этого. — Ванцзи, — медленно начинает Лань Сичэнь, словно проверяя, не хочет ли Лань Ванцзи сказать что-то ещё. Когда продолжения не следует, он продолжает: — Ванцзи, сяо диди, ты меня беспокоишь. Когда Вэнь Жохань схватил тебя, все эти бесконечные месяцы, я думал… Я так боялся за тебя, Диди. Так боялся, что пострадает не только твоё тело, но и твой разум. Неужели мои страхи оправдались, Ванцзи? Он звучит так искренне, что Лань Ванцзи почти принимает это за чистую монету. Но тут глаза Лань Сичэня выдают его. Он явно провёл слишком много времени в компании Цзинь Гуанъяо. — Ты меня пугаешь, младший брат, — говорит он, явно едва сдерживая смех. — Ты хочешь сказать, что действительно не можешь разгадать мотивацию Вэй Усяня? Его действия кажутся мне вполне прямолинейными. Лань Ванцзи сверлит его взглядом и отворачивается. Его ужасный брат, конечно же, ещё не закончил. — Ванцзи. Вэй Усянь в настоящее время один из… нет, пожалуй, самый могущественный человек в мире совершенствования. Уже сейчас много говорят о том, что его нужно контролировать. Люди боятся его — он повелевает ужасающей силой, которую никто из них не понимает. Он — ходячее оружие, которое может уничтожить мир по своей прихоти. Лань Ванцзи вспоминает тот спор, свидетелем которого он стал, как легко люди отступили перед Вэй Усянем. Он молчит. Лань Сичэнь одаривает его «терпеливым» взглядом. — Днями напролёт, Ванцзи, — да что там, неделями, — я наблюдал, как это ужасающее оружие пробует один рецепт за другим, пока у него не получилась идеальная конджи для тебя. И ты хочешь сказать, что не знаешь, что это значит, когда мужчина постоянно на тебя пялится и называет тебя красивым двадцать раз в день? Лань Ванцзи мрачно смотрит на него. — Он говорил подобные вещи и раньше, — бормочет он, уши горят огнём. — Он никогда не имел их в виду. Почему я должен верить? Почему сейчас, вдруг? Лань Сичэнь задумчиво хмыкает. — Ванцзи. Иногда, чтобы мы осознали истинную природу наших чувств, должны случиться ужасные вещи. Я не думаю, что для него это было «вдруг», но я понимаю, как это выглядит с твоей точки зрения. Если это хоть как-то поможет… — Он выдыхает. — Одно я могу сказать тебе точно. Я знаю, Вэй Усянь любит говорить о том, что стал тёмным заклинателем, чтобы свергнуть Вэнь Жоханя. Но, Ванцзи, было лишь одно имя у него на устах, пока мы работали над этой целью, и это было твоё имя. Лань Ванцзи упрямо смотрит на свои руки, сцепленные на коленях. В это… невероятно трудно поверить. Он слишком сильно хочет, чтобы это было правдой, и не может позволить себе такую слабость. Лань Сичэнь вздыхает. — Я не буду говорить с ним за тебя — это личное дело между вами двоими, и с моей стороны было бы неправильно вмешиваться. Но я дам тебе один совет. Если его поведение заставляет тебя чувствовать себя неловко, скажи ему об этом сам. Но когда сделаешь это, — Лань Сичэнь поднимает руку, — не просто скажи ему об этом, а объясни, почему. Если он делает это всё неосознанно, просто проявляя дружелюбие, не понимая эффекта, — расскажи ему, какой эффект это производит. Если его действия причиняют тебе боль, скажи ему, почему. Он заслуживает хотя бы этого. Лань Ванцзи мрачно смотрит на него. — Ты толкаешь меня на признание. Лань Сичэнь на мгновение прижимает пальцы к виску. — Я бы и не мечтал толкать тебя, Ванцзи, — говорит он тоном человека, который, на самом деле, мечтает именно об этом, и часто. — Я лишь говорю, что он и мой друг тоже, и если ты просто отчитаешь его, ему будет больно. Ты же не хочешь причинить ему боль, правда? Лань Ванцзи медленно качает головой. Выражение лица Лань Сичэня смягчается. — Тогда сделай, как я говорю, Диди. Если ты веришь, что я люблю тебя больше всего на свете и никогда не пожелаю тебе зла, Ванцзи, — сделай, как я говорю. Лань Ванцзи распознаёт этот откровенный шантаж, но само по себе это не даёт ему защиты от него. Его плечи опускаются, пока он сдаётся. Он сделает, как говорит брат, но Лань Сичэню лучше быть готовым собирать осколки. /// Вэй Усянь умеет признавать, когда он не продумал всё до конца. На самом деле, он в этом эксперт, поскольку с ним такое случается чаще, чем нет. У него такой склад ума, что он может выкрутиться из чего угодно путём импровизации, и этот же склад ума и стал причиной его падения. Почему он подумал, что расчёсывать волосы Лань Ванцзи — это хорошая идея? Почему он думал, что сможет контролировать себя? Когда Лань Ванцзи добровольно вверяет себя его заботе, будучи таким мягким, уязвимым и открытым — почему Вэй Усянь вообще подумал, что справится с этим и не станет тем самым жутким типом, в чём Цзян Чэн регулярно его обвиняет?! — Это не ухаживание — это преследование, — сказал ему Цзян Чэн буквально на днях. — Ты вытворяешь все эти безумные, чрезмерные, навязчивые вещи, и ты даже не думаешь сказать ему, почему? Откуда ему вообще знать, что у тебя на уме? — Я ни на что не «намекаю», Цзян Чэн, ты с ума сошёл? Я просто хороший друг! У него нет никого, кроме брата, а Лань Сичэнь не может быть с ним всё время! И он всё ещё ранен! Я просто… присматриваю за ним. — Ага, — сухо говорит Цзян Чэн. — Просто, чтобы ты знал, если кто-нибудь когда-нибудь будет «присматривать» за А-Цзе таким образом, не объявив о своих намерениях, я снесу ему голову. — А Лань Сичэнь ничего не сделал, что доказывает, что ты параноик, а я не делаю ничего плохого! — провозглашает Вэй Усянь, для верности показывая брату язык. Цзян Чэн молча смотрит на него несколько мгновений, затем вздыхает. — Значит, Лань Ванцзи, да? — спрашивает он странным тоном. — Не то чтобы меня это интересовало, но… Когда именно ты решил быть «обрезанным рукавом»? Вэй Усянь едва не выпаливает рефлекторное: «О чём ты, Цзян Чэн, это всё в твоей голове!», но вовремя себя останавливает. Ему придётся когда-нибудь признаться. — Я и сам не знаю, — признаётся он, глядя в пространство. — Наверное, на том пиру. Было такое чувство… будто это мою кожу резали. Удар пришёлся по нему, а больно было мне. Он истекал кровью, а я… — Он крепко сжимает кулаки. — Я просто… не осознавал раньше, что это было. Цзян Чэн смотрит на него ещё мгновение, затем качает головой. — Что ж, ты всегда был им одержим. Никогда бы не подумал, что вот в этом дело, но… — Он делает неопределённый жест рукой. — Если тебе интересно, я не думаю, что он тебя ненавидит. Вэй Усянь ухмыляется. — Нет, не думаю, что ненавидит. Лань Чжань… он такой… — О боги, нет, прекрати, — приказывает Цзян Чэн, морщась. — Подожди, пока я не уйду, прежде чем делать такое лицо. Никогда больше не делай такое лицо при мне. А ещё лучше — убирайся! — Ах, Цзян Чэн, выбирай выражения, когда говоришь со мной, мой дорогой шиди, — дразнит его Вэй Усянь, быстро восстанавливая свою обычную браваду. — Я могу превратить тебя в пыль одним взмахом руки, ты же знаешь! — Тогда сделай это уже и избавь меня от мучений! Проваливай отсюда! Вэй Усянь ускользает после ещё нескольких едких колкостей — если он может смутить Цзян Чэна, ему не придётся смущаться самому. Так между ними было заведено всегда, а на что ещё нужны братья? Он достаточно быстро забывает об этом разговоре, с головой погружаясь в свой новый проект — построить Лань Ванцзи купальню, потому что почему бы и нет? Теперь, когда он вспоминает об этом, уже слишком поздно прислушиваться к предостережению Цзян Чэна. Хуже всего то, что он в панике сбежал и оставил Лань Ванцзи одного! В лесу! Дорога назад была лёгкой и короткой — Лань Ванцзи приходится проходить дальше, чтобы добраться до библиотечного шатра, — но всё же. Он сомневается, что их дружба выдержит подобное без объяснений, так что очень плохо, что у него их нет. Ему придётся что-нибудь придумать. Не то чтобы обстановка способствовала какому-либо творческому мышлению. На следующий день он всё ещё лихорадочно соображает, когда наталкивается на группу молодых адептов из разных кланов, которым, очевидно, нечем заняться, кроме как караулить у библиотечного шатра. — Слушай, я просто говорю, тебе не нужно перед нами оправдываться. Любой бы стал «обрезанным рукавом» ради Лань Ванцзи. В этом нет ничего постыдного. Вэй Усянь резко останавливается, словно врезавшись в стену, и быстро отступает за угол шатра. Значит, они не просто зеваки, привлечённые аурой героизма, а настоящие ухажёры? Неужели все знали о предпочтениях Лань Ванцзи, кроме него?! Невероятно. — Всё совсем не так! — горячо восклицает юный голос. Вэй Усянь заглядывает в щёлку в ткани. Парню на вид около шестнадцати, одет в цвета клана Му. — Я не хочу… Я не такой! Двое других смеются над ним. — Тебе не нужно… — Я сказал, всё не так! Я просто думаю, что Лань Ванцзи достаточно настрадался! Сначала Вэнь Жохань и Вэнь Чао, и все остальные Вэни, а теперь, когда они все мертвы, он всё ещё не свободен — он жених Илин Лаоцзу! Я просто хочу спасти его! — Юнец выпячивает грудь, не совсем соответствуя тому лихому образу, к которому явно стремится. — Кто-то же должен! — Лань Ванцзи — не беззащитная дева, — скептически замечает первый голос. — Ты вообще видел его с мечом? — И что с того, что нет… он ранен! А даже если бы и не был, что толку против Илин Лаоцзу? Он спит с мертвецами, он ест мертвецов; он может заставить их сделать всё что угодно! Чтобы такой человек прикоснулся к кому-то вроде Лань Ванцзи… Я не могу этого вынести! — Но ты не хочешь Лань Ванцзи для себя? — вмешивается третий голос, насмешливо. — Понял, понял. Что ж, больше нам достанется. Хотя в одном я с сяо Лином согласен — Вэй Усянь — монстр, и за ним нужно охотиться, как за мерзостью, которой он является, а не чествовать его и позволять ему свободно разгуливать. Мы уже знаем, что случается, когда у одного человека столько власти, а Вэнь Жохань хотя бы был одним из нас. — Говори за себя; ни один пёс Вэнь не имеет со мной ничего общего, — с отвращением говорит первый оратор. — И я бы посоветовал тебе потише говорить такие вещи о Вэй Усяне. Можешь накликать его — тогда ты станешь одним из мертвецов, с которыми он спит. — О, какой здравый совет, — произносит Вэй Усянь, выходя из своего укрытия; его терпение лопнуло. — Жаль только, что он запоздал. Не должно быть так приятно пугать детей, но он не может не испытывать огромного удовольствия при виде их внезапно побелевших лиц. — Так это вы трое — те храбрецы, что пытаются «спасти» моего жениха от меня? Боги, вам, должно быть, действительно надоело жить. Он разводит руки, позволяя тьме собраться между ними, позволяя красному цвету просочиться в его глаза. Дешёвый трюк, но он, очевидно, именно настолько мелочен. — Ты монстр! — кричит на него ученик Му, самый храбрый и самый глупый из троих. — Ты его не достоин! Вэй Усянь склоняет голову набок. — Что ж, с этим не поспоришь. Но если я не достоин, то такой мусор, как вы, — и подавно. Если я ещё раз поймаю вас за тем, что вы беспокоите Лань Чжаня, я отделю ваши души от тел и скормлю их кошкам-мертвецам. — Кого? — умудряется выдавить один из них. — Души или тела? Честное слово, дети в наши дни. Никакого уважения к старшим. — И то, и другое. А теперь убирайтесь отсюда к чёрту, пока я не передумал. Брысь! Он посылает в их сторону облако тьмы и с удовлетворением смотрит, как они поворачиваются и убегают. Сопляки. Подумать только, у них такие замыслы! Люди называют его несносным, в то время как он никогда в жизни не был столь наглым. Какая дерзость… Он качает головой, отчаявшись в молодом поколении, и поворачивается, чтобы уйти. И врезается прямо в Лань Ванцзи, стоящего у него за спиной с приподнятой бровью. — Э-э… — «гениально» произносит Вэй Усянь, голова его совершенно пуста. — Это… не то, что кажется? Лань Ванцзи вздыхает. /// — Лань Чжань… Как… как давно ты здесь стоишь? — Достаточно. — Я… я вижу. Как много ты слышал? — Достаточно. — Лань Чжань, я могу объяснить! Лань Ванцзи склоняет голову в сторону входа в библиотечный шатёр, который Вэй Усянь всё это время блокировал. — Пожалуйста, объясни. Сказать, что Вэй Усянь теряет самообладание в тот момент, когда они оказываются в шатре, было бы неточно — это подразумевало бы, что оно у него вообще было. Он нарезает круги, чувствуя себя точь-в-точь тигром в клетке, ищущим выход. Вечно терпеливый Лань Ванцзи в конце концов подталкивает его: — Жених? — Вот это я как раз могу объяснить! — с облегчением восклицает Вэй Усянь. — Это всё твой брат виноват! Ну, не он придумал этот слух, но… но он сказал мне не отрицать его! Он сказал, что это бессмысленно, и… и что ты не будешь злиться! Лань Ванцзи ждёт ещё немного, затем осторожно кивает. — Слух. Понимаю. — Лань Чжань… — Вэй Усянь поднимает на него измученный взгляд. — Ты злишься, да? Лань Ванцзи отворачивается. — Не злюсь. — Но ты… что-то чувствуешь. — Вэй Усянь пытается заглянуть ему в лицо, но Лань Ванцзи снова отворачивается. — Расстроен? Раздражён? Лань Чжань, дай мне хоть какую-то зацепку… В конце концов, Лань Ванцзи говорит: — Мне грустно. — Грустно? — у Вэй Усяня ухает сердце. — Почему? — Это всё… было лишь игрой для Вэй Ина. Вэй Усянь чувствует себя так, будто его ударили. — Нет, — выдыхает он. — Лань Чжань, это вовсе не было для меня игрой. Голова Лань Ванцзи слегка поворачивается к нему. — Лань Чжань. — Чёрт возьми, трудно говорить, когда сердце застряло в глотке! — Лань Чжань. Я хотел, чтобы это было правдой. Я подыгрывал из стратегических соображений, да, но всё это время я… я хотел, чтобы это было по-настоящему. Сначала я не осознавал, насколько сильно, но потом… чем больше люди говорили, тем больше я хотел иметь на тебя право. Тем больше я хотел, чтобы ты… был в меня влюблён. Лань Ванцзи полностью поворачивается к нему, его глаза невероятно широкие и бледные — дистиллированный, мерцающий лунный свет. — Вэй Ин, — мягко говорит он. — Так и есть. Так и было. Всё это время. Вэй Усянь чувствует, как у него подкашиваются колени, он едва удерживается на ногах. — Ты… — Мне нравится Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи — просто, легко. — Я люблю Вэй Ина. Я бы хотел… быть его женихом. — Лань Чжань, я... мне нужно сесть, — выдавливает Вэй Усянь. — Лань Чжань, я… Ты ведь серьёзно, да? Лань Чжань… — Мгм. — Лань Ванцзи склоняет голову, позволяя повиснуть короткой тишине. — А что насчёт Вэй Ина? Вэй Усянь недоверчиво смотрит на него. Видеть, каким уязвимым, каким… настороженным стал Лань Ванцзи, — от этого у Вэй Усяня мучительно сжимается сердце. Он начинает медленно, неотвратимо приближаться. — Лань Чжань, — хрипло говорит он, разрываясь между торжествующим смехом и слезами. — Мой клан был в безопасности, и всё же я покинул его. Шаг. — Я знал об опасностях, и всё же я отрастил себе призрачную руку. Шаг. — Я стал демоническим заклинателем. Шаг. — Я убил тысячи людей. Я никогда даже не считал. Шаг. Теперь они стоят вплотную друг к другу. — Лань Чжань, — мягко выдыхает Вэй Усянь ему в лицо. — Я сделал всё это, потому что мой мир не имеет смысла без тебя. Неземные глаза Лань Ванцзи так близко и так беззащитны сейчас. Вместо обычного льда в них светится робкая надежда и океан тоски, расплавленное, горячее золото. Он едва заметно кивает, словно двигаясь под водой. Затем — шёпот: — Но Вэй Ин… хочет меня? Вэй Усянь почти рыдает от этого и вжимается в его губы. Ох. Он был идиотом. Всё это время он… Он думал, что это то, чем занимаются другие, он смеялся над ними, он никогда не осознавал, что это может быть так, что это и есть так, что… Он едва понимает, как это делается, но в этом не так уж сложно разобраться, когда ты внезапно хочешь этого больше, чем когда-либо хотел чего-либо в своей жизни, когда это горит под кожей, как жидкий огонь. Губы Лань Ванцзи мягкие, слегка обветренные и лучше всего, что Вэй Усянь мог себе вообразить, а затем — он приоткрывает их, и Вэй Усянь теряет те жалкие крохи разума, что у него оставались. Лань Чжань — это всё, он повсюду. Его руки на талии Вэй Усяня, прижимающие его близко, его рот, тёплый, влажный и совершенный, его волосы, тёплый шёлк под пальцами Вэй Усяня, аромат сандала, который он так любит, тихие гортанные звуки, которые он издаёт, то, как он, кажется, не может насытиться, точно так же, как и сам Вэй Усянь. — Лань Чжань, я люблю тебя, — шепчет он между жаркими, сбивчивыми поцелуями. — Лань Чжань, я был идиотом. Лань Чжань. Лань Чжань, ты должен был сказать мне. Ты ведь должен был знать всё это время, Лань Чжань, ты… Лань Ванцзи рычит на него, крепко кусает его за губу и затыкает поцелуем. /// Лань Сичэнь смотрит на чёрного кролика-посланника, подобных которому он не видел с окончания войны. Он протягивает ладонь, и тот запрыгивает на неё, передавая сообщение о том, что ужасающий Илин Лаоцзу похитил его брата, и что Лань Сичэню не стоит ждать его до утра, а также не стоит беспокоиться. Он широко улыбается, не в силах сдержаться, а затем строго смотрит на кролика. — Тебе повезло, что Ванцзи тебя любит. Кролик, хоть и неразумный и даже не живой, пропитан достаточным количеством личности своего хозяина, чтобы издать тихий виноватый звук согласия и стыдливо склонить свою маленькую головку. Лань Сичэнь смеётся и отпускает его обратно в ночь. /// Цзинь Гуанъяо, при всём желании, не мог похвастаться особо тонкой душевной организацией. В этом мире было очень мало зрелищ, которых он не видел, и ещё меньше тех, что могли бы пошатнуть его равновесие. Слишком много душевных шрамов, полученных в раннем возрасте, сделали его более или менее неуязвимым. Это не означало, что зрелище Вэй Усяня, прижимающего Лань Ванцзи к опорному столбу шатра и вытворяющего с ним такое, от чего авторы «весенних книг» воспламенились бы на месте, было тем, в чём он испытывал нужду — хотя бы по той причине, что он устал натыкаться на них в самых неподходящих местах. До сих пор только Цзян Ваньиню и Лань Сичэню «посчастливилось» разделить с ним эту особую боль, но если так пойдёт и дальше, репутация Лань Ванцзи как столпа праведности может разлететься в клочья — во многом как его одежды в последнее время. Лицо Цзян Ваньиня обычно переливается всеми мыслимыми и немыслимыми цветами, прежде чем он испаряется, громко ругаясь. Лань Сичэнь несколько раз мягко отчитывал их, но в основном относился к ним снисходительно, что эти два бесстыдных негодяя, несомненно, чувствовали. — О, А-Яо, я не могу быть с ними строг, — сказал ему однажды Лань Сичэнь, качая головой с печальной улыбкой. — Тоска Ванцзи разбивала мне сердце задолго до войны — поверь мне, что угодно лучше, чем то. И я должен признаться, хотя я и мог бы обойтись без… непристойностей, мне нравится видеть его таким счастливым. Короче говоря, от Лань Сичэня не было никакой помощи, и Цзинь Гуанъяо был предоставлен сам себе. Не то чтобы он сильно возражал. В конце концов, они оба были несправедливо привлекательными мужчинами, и в красоте Лань Ванцзи после плена было что-то притягательно хрупкое и нежное, создающее разительный контраст с тёмной страстью Вэй Усяня. Проблема была в том, что они заставляли Цзинь Гуанъяо ревновать. Ему не нравилось быть во власти таких низменных эмоций, и он определённо мог бы обойтись без самодовольных ухмылок Вэй Усяня. Честно говоря, этот человек стал невыносим, даже больше, чем раньше, — ещё бы, «достиг невозможного». У Лань Ванцзи явно поехала крыша. Цзинь Гуанъяо не мог жаловаться. Ему скоро нужно было возвращаться в Ланьлин, где его отец… приболел... с тех пор, как умер его первый наследник. То, что эта немощь могла быть не совсем добровольной, было известно одному лишь Цзинь Гуанъяо. Он не собирался убивать собственного отца — в конце концов, если тот умрёт, он не сможет наблюдать, как бастард, которого он приказал спихнуть с лестницы Башни Золотого Карпа, правит от его имени. Цзинь Гуанъяо намеревался быть очень внимательным сыном для него, очень долгое время. Его визит сюда также оказался плодотворным. Он получил всё, что хотел, для клана Цзинь, наладил отношения с Цзянами и сделал всё возможное для Ланей, пока те начинают восстановление. Глава клана, обязанный тебе, — это ценный актив. По крайней мере, так он говорит себе каждый раз, когда видит улыбку Лань Сичэня, обращённую к нему. Между ними повисло что-то невысказанное, чего ни один из них не осмеливался коснуться. Жизнь, судьба, общая логика событий — всё это пока неумолимо разводило их в стороны. Цзинь Гуанъяо знал это; знал также, что у них обоих есть более важные обязательства, чем что бы то ни было. И всё же, Лань Сичэнь счёл необходимым сказать однажды: — Я вырос, полагая, что мне не обязательно вступать в брак. Но, поскольку Ванцзи помолвлен с Вэй Усянем, а клан находится в таком положении, каким он есть, теперь это становится моим долгом. Он говорил спокойно, как о свершившемся факте, а не как человек, оплакивающий великую потерю. Цзинь Гуанъяо знал, что он прав, и что он не в том положении, чтобы заявлять какие-либо права. И всё же он услышал, как сам сказал: — Я слышал, одно из правил клана Лань — вступать в брак по любви. Лань Сичэнь поднимает глаза с улыбкой. — Это правда, но, в данных обстоятельствах, мне придётся его нарушить. Я могу лишь надеяться на супругу, которая станет мне партнёром в этой... нелёгкой задаче. Взамен я дам ей всё уважение и заботу, которых она заслуживает. Со временем, возможно, и любовь, определённого рода. Цзинь Гуанъяо понимающе улыбается. — Как любят сестру по оружию и мать своих детей? — Именно, — кивает Лань Сичэнь. — Что до романтической любви… Ванцзи будет служить примером этого правила для наших учеников за нас обоих. — Его улыбка становится ярче. — О, но я так счастлив за него, А-Яо! Они поженятся, как только мы вернёмся в Гусу и возведём какое-нибудь святилище на месте зала предков. — Мгм, — сухо отзывается Цзинь Гуанъяо. — Постройте им и дом, как можно дальше от всех остальных, иначе никому из вас не будет покоя. Лань Сичэнь смеётся. — Для этого и существуют талисманы тишины. Они сидят ещё некоторое время, оба молча. Цзинь Гуанъяо, по идее, должен быть умнее, чем ковырять болячку, но он не может сдержаться. — Ты думаешь о Госпоже Цзян, верно? Выражение лица Лань Сичэня становится чуть более закрытым. — В данный момент, — говорит он, — я не думаю ни о ком. Мой дом — груда пепла; мне некуда привести жену. Мы с Ванцзи ещё даже не похоронили наших мёртвых. Пройдёт… некоторое время, прежде чем Облачные Глубины снова станут обитаемыми. Отчасти поэтому я сейчас так снисходителен к Ванцзи и Вэй Усяню. Впереди у нас много тяжёлой работы. Скоро у нас будет мало времени — да и сил, — чтобы тратить их на потворство своим желаниям. Цзинь Гуанъяо задумчиво кивает. — Она хороший выбор. Она сейчас в трауре по Цзинь Цзысюаню, но, если любовь не рассматривается, так будет даже лучше. Она трудолюбива и умна, и все поют дифирамбы её доброте. Она будет тебе хорошим партнёром. И она тоже в выигрыше — если уж она не может выйти замуж по любви, то кто отнесётся к ней лучше, чем Цзэу-цзюнь? — А-Яо… — Кроме того, это будет хорошей возможностью восстановить доброе имя Цзян. Когда Цзян Ваньинь — герой войны, а Цзян Яньли — твоя жена, кто вспомнит о проступках их родителей? И, судя по тому, что я видел, она благоволит Вэй Усяню больше, чем своему брату. Она будет счастлива быть рядом с ним. Он наконец замолкает, не в силах остановить поток слов, пока его анализ не завершился. Он осознаёт, что Лань Сичэнь смотрит на него, но не может встретиться с ним взглядом. Когда Лань Сичэнь наконец заговаривает, он говорит: — А-Яо тоже придётся жениться. Ты не сможешь по-настоящему утвердиться в своём положении наследника клана Цзинь, пока у тебя не появится собственный наследник. Цзинь Гуанъяо закрывает глаза. — Сичэнь-гэ очень мудр. Он знает; он даже начал присматривать возможных кандидаток. Спешки нет, но и затягивать особо некуда. Клану требуются стабильность и порядок. Цзинь Гуанъяо это прекрасно осознаёт. Когда он поднимает глаза, то видит, что Лань Сичэнь уже смотрит на него с улыбкой. — Мне очень повезло, что я встретил А-Яо, — говорит он, приветствуя его своей чашкой — с чаем, не с вином. — Воистину повезло обрести такого друга. Я надеюсь… я надеюсь, мы сможем оставаться друзьями столько лет, сколько нам отведено. В конце концов, дружба — это тоже форма любви. Возможно, самая драгоценная из всех… не так ли? Цзинь Гуанъяо улыбается в ответ и поднимает свою чашку, отказываясь признавать, что его глаза увлажнились. — Да, это так, Сичэнь-гэ. Это так. /// ЭПИЛОГ Первое, что делают Лань Сичэнь и Лань Ванцзи, вернувшись в Гусу, — хоронят своих мёртвых. Всех, чьи тела им удалось найти в Цишане, включая останки их дяди. Они проводят очищающий ритуал, чтобы упокоить и почтить их духов, и строят временное, примитивное святилище там, где раньше был зал предков, — там, где со временем он будет отстроен заново. На следующий день после завершения святилища, Вэй Усянь и Лань Ванцзи трижды кланяются и подносят чай одному лишь Лань Сичэню, поскольку Цзяны не смогли присутствовать. Предсказание Лань Сичэня оказывается убийственно верным. Следующие три года они все работают так усердно, что к наступлению ночи всё, на что у них хватает сил, — это провалиться в сон, близкий к беспамятству. Это особенно касается Лань Ванцзи, который всё ещё восстанавливается, но настаивает на том, чтобы брать на себя равную долю работы. Однако, в конце концов, три года проходят, и Облачные Глубины, хоть всё ещё и находятся в процессе перестройки, теперь снова выглядят как резиденция великого клана. Со всех сторон начинают прибывать ученики, хотя в основном из родного Гусу, поскольку Цайи давно восстановлен. Всех их привлекает история о невероятной стойкости и праведности, а также слава Двух Нефритов и Вэй Усяня. Наступает момент, когда Лань Сичэнь говорит: — Ванцзи, Сянь-ди. Мы больше не испытываем недостатка в рабочих руках. Вам не кажется, что пришло время отпраздновать вашу свадьбу? Лань Ванцзи хочет возразить по привычке, но затем смотрит на своего мужа, который ухмыляется ему, и передумывает. И они идут и делают, едва умудряясь не разбудить мертвецов радостью своего торжества, пока Облачные Глубины снова стоят, высокие и безмолвные, на горе, и в мире всё правильно.