Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Для Лань Ванцзи путь к полному сознанию медленен. Было странно снова испытывать эмоции после месяцев, проведённых в состоянии «нефрита». Это была особая медитативная техника, которой он научился у дяди: разум становился пассивным свидетелем — он всё видел, но не судил и не вовлекался. В то время как тело… тело могло вытерпеть. Он цеплялся за это состояние все месяцы своего плена, почти не выходя из него, до такой степени, что оно, казалось, порой замещало его собственную личность. Теперь оно ушло, и он чувствует себя таким странным. Он словно плывёт в океане блуждающих мыслей и ощущений, словно он погрузился в некий волшебный пруд с густой, тёплой водой, не похожий ни на одно озеро в Гусу. Свет, кажется, струится отовсюду тёплыми, молочно-красными импульсами, он не может обрести опору, но чувствует себя странно защищённым — задетым, но не потревоженным, — пока вновь не погружается вглубь. Когда он в следующий раз всплывает на поверхность, сознание его яснее. Рядом с ним постоянное духовное присутствие, которое он знает, как самого себя, естественное, как дыхание. Это обладатель того ядра, что помогло пробудить его собственное, что обучало и поддерживало его, пока они не смогли войти в единый ритм — не эхо, но идеальная синхронность. Двое, но один, и снова двое. Его брат. Привычное присутствие, которое всегда означало безопасность. Но есть и... что-то ещё. Если Лань Сичэнь, кажется, присутствует постоянно, то это другое — приходит и уходит, хотя и появляется достаточно часто, чтобы заявить о себе. Разум Лань Ванцзи хмурится, пытаясь осмыслить это. Оно своеобразное, хотя и не совсем незнакомое, но… странное. Острое и колючее, но по-своему тёплое; тёмного цвета, между чёрным и индиго, и несёт с собой жар — солнечный свет и огонь. Оно должно бы беспокоить, и так и есть, но... не враждебно. Сочетание кажется почему-то знакомым, но, в его плавающем состоянии, где мысли рассеиваются, он не может сосредоточиться на этом присутствии, и любопытно, что он… что ж, он хочет. Он хочет поймать его, пригвоздить к месту и наконец во всём разобраться. И всё же, оно ускользает, дразнит — здесь в одно мгновение, и вот его уже нет. Всё это очень неудовлетворительно. Почему его брат не прекратит это? Он снова уходит под воду. /// Когда Лань Ванцзи наконец действительно пробуждается, он видит очень знакомую картину. На несколько мгновений ему снова пять, он спит в своей постели, окружённый прохладной, умиротворяющей тишиной Облачных Глубин, и его брат пришёл разбудить его для утренней медитации, поскольку Лань Ванцзи — Лань Чжань — ещё не может проснуться сам. Его брату приходится вставать даже раньше пяти, чтобы они оба успели вовремя, но он никогда не жалуется, нежный и вечно терпеливый. — Дада? — сонно зовёт Лань Ванцзи, и звук его собственного голоса отчасти развеивает чары. Лань Сичэнь поднимает голову оттуда, где он сидел на полу, медитируя, и улыбается — счастливо и тепло, — присаживаясь на край кровати Лань Ванцзи. Лань Ванцзи моргает и исправляется: — Сюнчжан. Он совсем не пятилетний, и Цзинши больше не существует. Улыбка Лань Сичэня смягчается, хоть и не исчезает, когда он берёт брата за руку. — Знаешь, я скучаю по тем временам, когда ты меня так называл. Простые времена. Лань Ванцзи тоже по ним скучает, так сильно, что больно. И всё же он слегка хмурится, зная, что кончики его ушей теплеют. — Недостаточно уважительно, — с трудом выговаривает он. Лань Сичэнь нежно вздыхает, но не комментирует, лишь сжимает руку брата. — Как ты себя чувствуешь, Ди? Лань Ванцзи послушно пытается оценить своё состояние. Он ненавистно, изнуряюще слаб, но меньше, чем раньше, — по крайней мере, его не трясёт. Спина задеревенела, словно покрыта гипсом, который твердел несколько дней, но боль тупая, вечный гул, который иногда вспыхивает чем-то более острым. Хм. Приемлемо. Он издаёт безмолвное требование, и Лань Сичэнь помогает ему сесть. — Осторожнее, Ванцзи, — предупреждает он. — Целительница проделала потрясающую работу, но тебе не стоит переусердствовать. Тебе ещё предстоит долгий путь к восстановлению. Лань Ванцзи хмурится. — Целительница? Улыбка сходит с лица Лань Сичэня. — Та женщина Вэнь, — говорит он, и всё выражение исчезает с его лица. Его брат редко бывает таким холодным. — Мне сказали, она лечила твои раны, пока ты был здесь, и спасла твою спину, и даже твою жизнь — Вэнь Цин, кажется. Не Хуайсан выступил за то, чтобы её и её брата не казнили, ввиду её дара, а вместо этого... приставили к работе. Это, а также тот факт, что они никому не причинили прямого вреда. Лань Ванцзи впитывает это без особой реакции, хотя и удивляется тому, сколько прошло времени. — Ванцзи? — мягко подталкивает его Лань Сичэнь. — Я позволил ей лечить тебя из-за её мастерства и потому, что она была знакома с твоими травмами, но скажи слово, и она больше никогда к тебе не прикоснётся. Лань Ванцзи моргает. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что говорит его брат — или, вернее, о чём он косвенно спрашивает. Он качает головой. — Она… приемлема. У него нет мнения о Вэнь-дайфу. Она холодна, даже сурова, но эффективна; она заботилась о нём по принуждению, а не из сострадания — такие действия были справедливы. Он не знает её сверх этого, да и не стремится узнать. Может, это и было справедливо, но если ему больше никогда не придётся её видеть, он вряд ли об этом пожалеет. Лань Сичэнь мягко выдыхает. — Хорошо. Но я обещаю, я никогда не оставлю её с тобой без присмотра. Лань Ванцзи склоняет голову. — Благодарю. Лань Сичэнь внимательно смотрит на него. — Ванцзи. Как ты на самом деле? Лань Ванцзи не знает. Время для него сейчас — странный, уродливый объект, кусочки и фрагменты, сложенные в беспорядке. Огромные пласты полностью отсутствуют, а то, что есть, кажется, плохо стыкуется, все связи разорваны. Вчера он стоял на дымящихся руинах своего дома, глядя, как капитан Вэнь казнит его дядю. Неделю назад... он в своей камере. Вэнь Чао, насмехаясь, швырнул к его ногам отрубленную голову. Голову дяди. Или нет? То, что осталось от лица, было так обезображено тленом, что он уже не мог быть уверен. Год назад ему снилось, что он убил Вэнь Жоханя мечом, который не был его собственным, и Вэй Усянь, возможно, был там. И прямо сейчас его брат здесь, держит его за руку, но… сейчас ли это на самом деле? Действительно ли он здесь? Раньше его не было. Что бы ни отражалось на его лице, Лань Сичэнь выглядит так, словно ему больно просто смотреть на это. — Ванцзи, могу я? — шепчет он. Лань Ванцзи не сразу понимает, но до него доходит через несколько секунд, и он кивает. Он погружается в объятия брата, позволяя Лань Сичэню крепко прижать его к себе. Вина бьёт его прямо в грудь при мысли о глупых правилах, которые он сам для себя выдумал, которым он даже приучил следовать своего брата, хотя это, должно быть, причиняло тому боль. Лань Ванцзи было всё равно — он был юн, он думал, что это касается только его одного, и он высокомерно принимал своего брата как должное, пока война не преподала ему урок, и он… — Прости, — выдавливает он, прижимаясь к плечу Лань Сичэня. — Сюнчжан, Дада, прости. Этому Ванцзи очень жаль. Руки Лань Сичэня крепче сжимают его. — О, Ванцзи, нет, нет. Не за что извиняться; ты ничего не сделал, Диди. Я просто… я так счастлив, что ты жив, Ванцзи. Мне просто нужно… — Он вздрагивает. — Боги, как же хорошо обнимать тебя после всего этого времени, когда я думал, что никогда… Лань Ванцзи слишком хорошо понимает. — О, подожди! Я, э-э… У меня кое-что есть для тебя. Лань Сичэнь слегка отстраняется, намеренно избегая взгляда Лань Ванцзи. Это лишь заставляет Лань Ванцзи чувствовать себя ещё более виноватым, но он молчит, стараясь быть таким же терпеливым, каким его брат был с ним всю его жизнь. Лань Сичэнь лезет в рукав и достаёт ленту. Заклинание на ней ничуть не поблекло; ясно, что её никогда не носили. — Это моя запасная, — мягко говорит Лань Сичэнь, вкладывая её в руку Лань Ванцзи. — Она твоя. Теперь… что ж, теперь остались только эти две. Пальцы Лань Ванцзи рефлекторно сжимаются на ленте, взгляд на мгновение метнулся к той, что на лбу его брата. Всего две оставшиеся во всём мире, и не осталось никого, кто мог бы сделать новые. — Значит, это правда, — произносит он, едва слышно. — Они все… мертвы? Он знал это, думает он, на каком-то уровне. В конце концов, он был там, в гуще невыразимой бойни, которой подверглись Облачные Глубины, во второй раз, который был во много раз хуже первого. Огонь, и дым, и кровь, и изувеченные мёртвые тела повсюду, каждое из которых было ему знакомо, а его разум отказывался это принимать. Он знал, но он надеялся — он даже не осознавал этого до сего момента, — что, может быть, он что-то упустил, не заметил, как кто-то сбежал, забыл о ком-то, кого там не было. Лань Сичэнь снова сплетает их пальцы, лента теперь зажата между ними. — Только мы, Диди. Теперь только мы. Медленно Лань Ванцзи поднимает глаза от их соединённых рук к лицу брата. Он никогда не был силён в словах, и хотя Лань Сичэнь никогда не требовал от него этого, он заслуживает их, всех до единого, и Лань Ванцзи попытается. — Ванцзи… повезло, — произносит он с запинкой, спотыкаясь на каждом шагу, — что Сюнчжан здесь. Глаза Лань Сичэня резко встречаются с его, наполняясь слезами, которые он не пытается скрыть. — О, Ванцзи… Я ужасный, эгоистичный человек, — шепчет Лань Сичэнь, его плечи бессильно опускаются. — Благодарю Небеса, что выбор был не за мной. Ибо, если бы мне пришлось выбирать между ними всеми и тобой... я бы... я бы выбрал тебя, Ди. Каждый раз. Он, кажется, съёживается, сломленный этим признанием. — Я не достоин вести за собой клан. Он смотрит на Лань Ванцзи так, словно ждёт осуждения, порицания, но Лань Ванцзи нечего ему дать. Он не может сказать, что бы он выбрал, столкнувшись с таким нечеловеческим выбором, но он точно знает, что он не лучше своего брата. Он не может постичь, через что, должно быть, прошёл Лань Сичэнь, или чего ему стоило признаться в этом. — Ты — мой глава клана, Сюнчжан, — твёрдо говорит он. — Я никогда не приму другого. Лань Сичэнь закрывает глаза, и слёзы проливаются. Он дрожит. — О, Ванцзи… Лань Ванцзи, эгоистично благодарный за то, что его брат ни разу не заставил его просить разрешения, обвивает его руками и притягивает к себе. /// После нескольких часов совместной медитации, помогшей им обоим восстановить равновесие, Лань Сичэнь заваривает чай и начинает долгий рассказ обо всём, что Лань Ванцзи пропустил, находясь в плену. Начать с того, что в данный момент они находятся в шатре Лань Сичэня в лагере, откуда малые кланы начали свой финальный штурм Цишаня. Теперь это своего рода перевалочный пункт, чтобы разобраться с пленными, лечить раненых и обсуждать то, что осталось. Лань Ванцзи был переведён сюда по настоянию брата — Дворец Солнца не место для выздоровления. Чем дольше Лань Ванцзи слушает, тем больше он чувствует дистанцию между собой и описываемыми событиями. История о союзах, жертвах и тайных сделках, о заключённых соглашениях и разгаданных тайнах совершенствования — это его история, но он не чувствует себя её частью. Он чувствует себя скорее зрителем, который пропустил всё, кроме последнего акта пьесы, да и тот он помнит нечётко. Действительно ли он убил Вэнь Жоханя? Вэй Усянь сказал так, но Вэй Усянь для Лань Ванцзи — всего лишь сон, нечто, что его разум сотворил, когда Не Хуайсан в тот день выпустил его в хаос и суматоху Дворца Солнца. Лань Ванцзи был уверен, что это ему приснилось, или он вообразил, или… — Вэй Ин, — говорит он, предсказуемо зацикленный. — Он… в порядке? Демонический путь — это не шутки, как бы спокойно ни говорил о нём его брат. Это тоже тревожит — почему он так спокойно об этом говорит? Неужели он больше не помнит, какие последствия ждут любого, кто ступит на этот путь? Он тепло отзывается о Вэй Усяне, что является ещё одной вещью, которая безжалостно сбивает Лань Ванцзи с толку — как, почему, что, — но при этом он как будто совсем не обеспокоен, ни капельки. Лань Сичэнь вздыхает, очевидно, чувствуя его беспокойство. — Ванцзи, я не до конца понимаю, как это работает, но Вэй Усянь, похоже, действительно овладел этим. Я беспокоился о нём раньше, но после Дворца Солнца… Я не знаю, как это объяснить, но он ощущается по-другому. Словно он действительно всё контролирует. О, Ванцзи, он и правда выдающийся человек. Лань Ванцзи не нужно было этого говорить. Он также не знает, что чувствовать по поводу явного уважения в голосе брата. Это должно быть хорошо, но это заставляет его чувствовать одновременно и сильную радость, и сильное беспокойство. Он так много пропустил и чувствует себя совершенно выбитым из колеи, словно ничего не понимает. И тут полог шатра откидывается, впуская порыв прохладного воздуха, и раздаётся весёлый, слегка настороженный голос: — Э-э, я не вовремя? Лань Ванцзи резко поворачивается, и его спина мгновенно отзывается такой яркой вспышкой боли, что он на мгновение слепнет. Хорошо, что его лицо слишком хорошо натренировано, чтобы выдать что-либо. Вэй Ин. Это он, и в то же время не он. То же лицо, те же яркие глаза, и всё же… всё в нём кажется большим, каким-то неуловимым образом. Даже сидя, Лань Ванцзи видит, что Вэй Усянь выше, чем он помнит, и… не то чтобы шире или массивнее, но эффект почему-то тот же. Словно в нём появилось дополнительное измерение, более глубокий оттенок ауры, его присутствие стало легко доминирующим, тогда как раньше было лишь притягивающей взгляд яркостью. Лань Ванцзи вынужден подавить дрожь. — Лань Чжань! — глаза Вэй Усяня загораются. — Ты очнулся! Он мгновенно преодолевает расстояние между ними и опускается на колени у стола. Такое ощущение, будто в шатёр ударила молния и устроилась рядом с Лань Ванцзи, разглядывая его. — Так хорошо, что ты очнулся, о, Лань Чжань — наконец-то! — восклицает Вэй Усянь, явно взволнованный. Его глаза внезапно метнулись к Лань Сичэню, и он принимает слегка виноватый вид. — Э-э, прости, что врываюсь, Сичэнь-гэ. Лань Сичэнь мягко смеётся. — Сянь-ди, ты же знаешь, тебе всегда рады. Глаза Лань Ванцзи резко устремляются на брата в полном недоумении. Сянь-ди? — Ах, Лань Чжань, Лань Чжань, так хорошо тебя видеть! — смеётся Вэй Усянь, наблюдая за ним. — Я ужасно по тебе скучал, Лань-эргэгэ! Он откидывается назад, упираясь ладонями в пол. Поза, непростительная для прилежного ученика, но теперь эта небрежность выглядит на нём пугающе естественной и, в то же время, совершенно чужеродной. Он больше не тот юноша, которого помнит Лань Ванцзи, а взрослый мужчина. Это… обескураживало. — Вэй Ин, — наконец произносит Лань Ванцзи, его собственный голос звучит почему-то робко перед лицом всего этого. Он не совсем знает, куда смотреть. Вблизи всё в нём ошеломляет очень... физически. Вэй Усянь всегда был привлекателен, но это… В нём теперь была какая-то неприкрытая чувственность, которая атаковала все ощущения Лань Ванцзи. От его позы, до наклона головы, до того, как блестят его глаза и открыт его воротник, до того, как он двигается, говорит и смотрит, — словно он видит всё, что творится в голове Лань Ванцзи, и это его забавляет... Лань Ванцзи опускает глаза, не в силах всё это осознать, пока кончики его ушей предательски краснеют. — Ай-я, Лань Чжань, не прячься. — Вэй Усянь наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол, и смотрит на Лань Ванцзи снизу вверх, точь-в-точь как тогда, в библиотеке Облачных Глубин. И, как и тогда, Лань Ванцзи не может не взглянуть на него. Вэй Усянь тут же сияет в ответ. — А вот и ты! Ах, Лань Чжань, Лань Чжань, всё такой же болтун, да? Лань Ванцзи чувствует странное ощущение, будто обгорает на солнце. Ему требуются все его силы, чтобы не отпрянуть. Словно почувствовав это, Вэй Усянь смягчается и слегка отстраняется. Странно. Раньше бы он, наоборот, подался вперёд. — Ах, Лань Чжань, я пошутил. Тебе не обязательно говорить. Мы оба знаем, что я один могу говорить за десятерых! Он смеётся и с благодарностью принимает чашку чая, которую Лань Сичэнь создал с поразительной быстротой, даже не вставая из-за стола. Лань Ванцзи хмурится. Его брат ожидал гостя? — Сичэнь-гэ, ты выглядишь уставшим, — с упрёком замечает Вэй Усянь. — Тебе нужно лучше о себе заботиться. Лань Сичэнь разливает чай, даря ему взгляд, который лишь внешне кажется доброжелательным. Лань Ванцзи знает брата лучше. — Я считаю, что не следует раздавать советы, которым сам не готов следовать, — мягко говорит Лань Сичэнь. — Дабы их вес не пострадал. — Лань Чжань! — в притворном возмущении восклицает Вэй Усянь. — Твой брат такой злой! Ты знал? Знал, ведь так? Ах, Лань Чжань, мои соболезнования — ты не поверишь, как они все его там слушают! Можно подумать, он Великий Юй! Очень впечатляет! Слушай, Лань Чжань, был там один малый клан, с которым нам пришлось иметь дело, и они выдвинули самое безумное требование, честное слово, люди такие несносные, невероятно. И твой брат — знаешь, что он сделал? Он… Лань Ванцзи слушает, всё больше погружаясь в этот поток информации. Дело не только в словах, хотя его брат был значительно более скуп в своём рассказе, и всё это были новости, которые он хотел услышать. Но было нечто большее… что ж. Вэй Усянь всегда обладал всепоглощающим присутствием. Это не изменилось, теперь оно проявлялось даже сильнее. А ещё то, как Лань Сичэнь взаимодействует с ним, их игривая, дразнящая перепалка, скрытые смыслы, многозначительные взгляды. Они очевидно близки друг с другом — очень близки. На это больно смотреть. Вэй Усянь никогда не был так близок с самим Лань Ванцзи. Они прошли через кое-что вместе, но теперь казалось, что это случилось целую вечность назад, в другой жизни, глупое детское воспоминание. Им ещё только предстояло достичь той стадии, когда совместные трудности превращаются в… это. Наблюдая, как его брат смеётся — более беззаботно и открыто, чем Лань Ванцзи видел за многие годы, — Лань Ванцзи задумался, способен ли он сам вообще достичь этой стадии. Конечно, Вэй Усяню это нравится. Всем нравится. А Лань Ванцзи совсем не похож на своего брата. Он пропустил целую жизнь, сидя в камере, и кем он стал для них теперь? Он безнадёжно отстал, и если его брат вынужден быть с ним, то Вэй Усянь — нет. Внезапно Лань Ванцзи не хочет ничего больше, чем вернуться во Дворец Солнца, одному, запертому от всего мира, молчаливому и забытому. Пусть они все идут дальше без него, как они, очевидно, и сделали. Он не может. Это слишком. Это слишком много после всей той тишины. Он отодвигается от стола, удивляя самого себя и поражая двух других. — Ванцзи, что случилось? — мгновенно спрашивает Лань Сичэнь, и Лань Ванцзи ненавидит это, ненавидит, что его брат секунду назад смеялся, а теперь — нет, и это сделал Лань Ванцзи, как и всегда. — Лань Чжань? Ты в порядке? — Это Вэй Усянь, и в его голосе слышится лёгкий испуг, хотя он и пытается этого не показывать, и это… это… Лань Ванцзи делает несколько шагов назад, ни на кого не глядя. — Я… — Он замолкает, вынужденный начать сначала. — Я… устал. Мне нужно… — О боги, прости, я просто сижу тут и трещу, когда тебе нужно отдохнуть! — Вэй Усянь вскакивает на ноги, лицо его искажено, он так осязаемо расстроен, что у этого, кажется, даже есть свой запах. — Я уйду! Лань Чжань, прости! И он исчезает, словно унесённый порывом ветра, и Лань Ванцзи чувствует абсурдное желание броситься за ним, но он не может, он не может, и он чувствует себя таким виноватым, что не в силах это вынести. — Ванцзи, скажи мне, что случилось, пожалуйста? — умоляющим голосом говорит Лань Сичэнь, протягивая к нему руку. Лань Ванцзи отшатывается, и его брат застывает. — Прости, — говорит Лань Ванцзи, не в силах посмотреть на него. Его мутит. — Мне нужно… Мне нужно… — Что тебе нужно, Ванцзи? Голос его брата почти робкий, но в то же время такой решительный. Лань Ванцзи чувствует себя больным. Он едва выдавливает слова: — Мне нужно побыть одному некоторое время. На долю секунды Лань Сичэнь выглядит так, будто ему дали пощёчину, но он быстро берёт себя в руки. — Конечно; это, должно быть, было слишком тяжело для тебя, а я потерял бдительность. Прости меня, Ванцзи. Я… я пойду. — Он плавно поднимается, выражение его лица всё ещё похоже на маску. — Ты отдохни немного, хорошо? И просто позови, если что-нибудь понадобится. Лань Ванцзи безучастно кивает, и вот Лань Сичэнь тоже уходит, и он остаётся один. /// Он один. В шатре тихо. Ткань плотная и хорошо изолирует звук, но это не камень. Если внимательно прислушаться, можно услышать звуки лагеря снаружи — далёкие голоса, движение, активность. Это не изоляция его камеры, но в каком-то смысле это хуже. Здесь он буквально слышит, как жизнь продолжается без него, бесконечный поток, который не ждал его и никогда не будет, который никогда не ждёт ничего — никого — отвергнутого. Он сидит на кровати — низком, хорошо утеплённом спальном матрасе. Он не помнит, как сюда попал. Он хочет свернуться калачиком — роскошь, никогда не доступная ему в камере, где он всегда был связан. Его оковы исчезли, но он всё равно не может этого сделать: спина протестует от слишком большого количества движений. Она болит всё сильнее с каждой минутой, пока действие обезболивающего средства ослабевает. Лань Ванцзи вдавливается в неё, в огонь, горящий в его спине. Ничто мёртвое не болит. Это его единственное доказательство, что жизнь ещё не покончила с ним. Что бы от него ни требовалось, он сделает, как делал всегда. Ему просто нужно, чтобы это было. Он чувствует себя очень ненужным. Он не знает, как долго он так сидит. В конце концов, в шатре темнеет; должно быть, наступила ночь. Наверное, где-то есть свечи, которые он может зажечь, но он не двигается. Его ночное зрение всегда было острым, а бесконечные дни и ночи в камере лишь обострили его. Он прекрасно видит, он просто желает… Он так одинок. Стены шатра, кажется, смыкаются вокруг. Он внимательно вслушивается, отчаянно, но не может понять, реальны ли шумы, доносящиеся снаружи, или это лишь его воображение. Он внезапно в ужасе от того, что все ушли, что он выйдет из шатра и никого не найдёт. Что, если всё это — мираж? Что, если он всё ещё во Дворце Солнца, и его разум играет с ним сложную, жестокую шутку, потому что больше не справляется, и он окончательно сходит с ума? Его пальцы впиваются в ткань постели. Она немного грубая, по сравнению с той, что была у них в Облачных Глубинах. Текстура жёсткая, нити толстые. Достаточно реально. Он делает глубокий, дрожащий вдох, и его спина взрывается болью. Это заземляет его ещё сильнее. Это реально. Приглушённые шумы снаружи реальны. Ещё вдох. И ещё. Шатёр нёс на себе отпечаток жизни — той особой, походной обжитости, где нет ничего лишнего. Но в самой манере, с которой были расставлены вещи, чувствовалась знакомая рука, хотя сами предметы и были чужими. Это, бесспорно, была обитель его брата. Стыдно, насколько сильное облегчение приносит это осознание. Его брат вернётся сюда в какой-то момент. Лань Ванцзи не брошен. Эмоция обжигает глубоко и хуже, чем его спина. Он взрослый мужчина. Он отнимал жизни у других людей. Он не должен сидеть здесь, паникуя, как маленький ребёнок, который вдруг потерял в толпе взрослого, ответственного за него. Он не должен полагаться на других — он должен быть тем, на кого полагаются другие. Он однажды уже подвёл их, не сумев защитить свой дом, и весь его клан заплатил за эту слабость. Как он смеет сидеть здесь и жалеть себя? Какое он имеет право? Он крепко хватается за край кровати, возможно, разрывая постель. Он не знает. Голос в его голове обретает характерные интонации его дяди — холодные, размеренные, строгие. «Прекрати. Подобные мысли — яд. Они правдивы, но они делают тебя бесполезным, слабым. Они лишают тебя возможности искупить свой долг перед теми, кого ты подвёл. Какая от тебя им тогда польза? Ты уже согрешил однажды. Не усугубляй это, тратя свою энергию впустую. Найди ей лучшее применение. Исправь свои ошибки». Его дыхание постепенно выравнивается, хотя жгучая боль остаётся — физическая, неотличимая от остальной. Он никогда не сможет исправить эти ошибки. Его семья мертва. Он никогда не станет гордостью своего дяди; он никогда не принесёт честь своему учителю. Ему придётся найти новый смысл для себя, если он хочет продолжать, а он хочет. ...Не так ли? Довольно этого. Он заставляет себя сосредоточиться на дыхании, применяя техники, которым научился ещё до того, как дорос до стола, с той же концентрацией, что и в самый первый раз. Это работает так же хорошо, как и тогда. Возможно, в этом и есть истинное наследие его клана. Они, может, и погибли, но их учение осталось. /// Он спокоен и тих к тому времени, как слышит, что полог шатра открывается. — Ванцзи? — Голос брата звучит нерешительно. — Могу я?.. Его брат принёс фонарь. Свет кажется тёплым на его лице. — Мгм. — Лань Ванцзи склоняет голову. — Ванцзи сожалеет. — О, Ванцзи, не нужно. — Лань Сичэнь ставит фонарь на стол, прежде чем подойти и посмотреть на него. — О, Диди, тебе, должно быть, очень больно? Прости, мне не следовало уходить так надолго. Я надеялся, что ты поспишь, но я должен был проверить… — Он качает головой. — Теперь это неважно. Ложись, я сменю тебе повязки. Лань Ванцзи хочет возразить, вырвать это незаслуженное чувство вины из рук брата. Но он внезапно чувствует себя совершенно обессиленным, неспособным на эту битву. Он позволяет Лань Сичэню стянуть лёгкое одеяние с его плеч и ложится на живот, предлагая своё повиновение там, где он не может предложить ничего другого. У Лань Сичэня уверенная, натренированная рука, и эта рутина им обоим знакома. В прошлом он часто ассистировал клановому лекарю, особенно когда ранен был Лань Ванцзи. Его разум инстинктивно ослабляет защиту от прикосновений брата, значительно ускоряя исцеление. Подумать только, что он почти потерял и это… Лань Сичэнь распределяет свежий бальзам по его спине, аромат успокаивает, а прикосновение охлаждает. Лань Ванцзи облегчённо вздыхает, прежде чем успевает себя остановить, но Лань Сичэнь удовлетворённо хмыкает в ответ, так что, возможно, всё в порядке. Он быстро и умело накладывает чистые повязки, причиняя минимум дискомфорта, а затем пропускает свою духовную энергию через охлаждающий барьер. Обезболивающий эффект возвращается в полную силу, и Лань Ванцзи наконец может глубоко вздохнуть без боли. — Ты голоден? Лань Ванцзи качает головой. — Тогда, может, отдохнём? — Мгм. — Ты закрывай глаза, Диди. Прости, что тебе придётся спать вот так; знаю, это не очень приятно, но лучше тебе не переворачиваться на спину. — Мгм. — Хорошо. Я сейчас. Лань Ванцзи лежит на животе, глаза закрыты, тело расслаблено, насколько это возможно, и слушает, как двигается его брат. Слышится тихий плеск воды — Лань Сичэнь умывается, — затем какой-то шорох, нежный звон чего-то металлического. Вскоре свет гаснет, принося ещё большее облегчение. Он даже не осознавал, что свет напрягал его глаза. Его брат тоже преображается, и, хотя Лань Ванцзи не видит этого, он прекрасно это чувствует. Лань Сичэнь — наследник клана, глава клана, ответственный старший брат и наставник — тает, превращаясь в Лань Хуаня, другую версию себя, которая идёт по пути рядом с Лань Ванцзи, возможно, на два шага впереди. Он знает страх, и неуверенность, и мучительное сомнение — он тот, кто уязвим, кто нуждается в нём так же сильно, кто так же отчаянно благодарен, что он здесь не один. В темноте между ними повисает тихий, невысказанный вопрос, который мгновенно получает ответ. Лань Сичэнь ложится рядом с ним, безмолвно устраивая их тела так, чтобы Лань Ванцзи мог положить голову на плечо брата, а рука Лань Сичэня мягко обвила его талию. Она скоро затечёт, но им обоим всё равно. И тогда это происходит. И, хотя это не было запланировано, кажется, это было неизбежно. Он окружён теплом своего брата, его запахом, таким знакомым и таким дорогим; его сердцебиением, ровным и точным, первым ритмом, который Лань Ванцзи когда-либо узнал. Ему так безопасно здесь, его держат так нежно и в то же время так надёжно, пробуждая одни из самых ранних его воспоминаний, воплощая само ощущение дома и семьи вокруг него, когда и то, и другое исчезло. И всё же, как они могут исчезнуть, если он сейчас в их объятиях, если он может чувствовать их каждым своим ощущением? Они всё ещё у него есть — у них обоих, — даже если только в такие моменты, даже если лишь в этом неосязаемом, эфемерном смысле. Здесь они абсолютно равны, зеркала друг друга, все барьеры рухнули. Лань Хуаню не нужно этого говорить, но Лань Ванцзи всё равно слышит это, всем своим существом: «Я так боялся, Диди. Я думал, что потерял тебя, и я был ТАК НАПУГАН». Лань Чжань утыкается лицом глубже в плечо брата и не замечает, как это происходит, — тот момент, когда рушится последний из его барьеров. Слёзы начинают литься прежде, чем он успевает даже подумать о том, чтобы их остановить. Они текут и текут, бесконечный поток. Он не рыдает и даже не плачет активно — они просто текут и текут, и у него нет над ними контроля. Это больно — так, как болит рана, когда из неё извлекают яд. Всё то, о чём он изо всех сил старался не думать, даже не вспоминать, месяцами и месяцами. Он не мог позволить себе чувствовать это, но оно не исчезло, лишь ждало, и теперь, кажется, всё это обрушилось на него разом. Невыразимый ужас резни в Облачных Глубинах — кровь, и огонь, и дым. Ученики, которых он знал всю свою жизнь, умирали — одни молча, другие крича, иные даже не осознавая этого. Его дядя, единственный отец, которого он когда-либо знал, казнённый у него на глазах; его заставили смотреть, и он впервые познал истинный, всепоглощающий страх. Он не изведал его, когда его собственная жизнь была в опасности. Заключение, и пытки, и беспомощность — он не мог даже покончить с собой. Лицо Вэнь Чао, его издевательский смех. Агония от ударов кнутом, святотатство — инструмент дисциплины, используемый как орудие для грубейшего развлечения. Холодное лицо Вэнь Цин и её резкий голос. Бесконечная изоляция, ежедневная боль от запечатанного ядра, от ощущения себя лишь половиной человека. Слёзы текут, горячие, острые; он уже дышит ртом. Рука брата мягко гладит его волосы, и он издаёт нечленораздельные, нежные, тихие звуки — не убаюкивающие, лишь утешение и разделённое горе. Судя по ритму дыхания Лань Хуаня, он тоже плачет, пока они держатся друг за друга, каждый охваченный своим собственным кошмаром, но теперь вместе, цепляясь, баюкая этот неожиданный дар воссоединения в мире, который отнял у них всё остальное. Время исчезает, но Лань Ванцзи не думает, что кто-то из них вообще спал в ту ночь, — пока восходящее солнце не прогнало последние остатки тьмы. /// Утро застаёт их движущимися осторожно; глаза у обоих покрасневшие, во взгляде усталость, но оба чувствуют себя отчего-то легче. Лань Сичэнь не так много улыбается — эта броня не нужна, когда они только вдвоём. Его лицо мягкое и открытое, манеры расслабленные, когда он снова наносит лекарство на спину Лань Ванцзи, прежде чем мягко направить его сесть для медитации. Ядро Лань Ванцзи не повреждено, сильное и здоровое, но он так давно не имел свободы использовать его, что теперь наслаждается этим ощущением, позволяя брату вести их. Это так напоминает их детство, что на его собственном лице почти появляется улыбка, а Лань Сичэнь, когда они выходят из медитации, и вовсе излучает свет и смех. Уже неприлично поздно, когда кто-то стучит по деревянному шесту у входа в шатёр. Братья обмениваются взглядами. — Войдите, — зовёт Лань Сичэнь. Полог тут же откидывается, и появляется Вэй Усянь, сияющий и держащий деревянный ящичек для переноски еды. — Доброе утро вам обоим! Вы не явились на завтрак, так что я принёс его вам! Сам приготовил, между прочим, разве я не прелесть? Ну же, ну же, освободите тут место. Все должны есть, и не говорите мне, что вы поститесь по какой-то глупой духовной причине! Вы должны поддерживать силы. Лань Сичэнь бросает насмешливый взгляд на брата, который в ответ лишь вскидывает бровь. Под уговоры Вэй Усяня они расчищают стол и садятся есть; сам Вэй Усянь искрится энергией, как ураган. Он не говорит ни слова об их, без сомнения, не самом лучшем внешнем виде и явных следах прошедшей ночи на их лицах. Лань Ванцзи безмерно ему за это благодарен. — Ну же, ну же, пробуйте! — понукает Вэй Усянь, разливая по двум чашам то, что похоже на конджи. — Я вообще не использовал специй, так что она должна быть идеально пресной, как вы любите! Лань Ванцзи и Лань Сичэнь обмениваются взглядами, прежде чем взять ложки. Лань Ванцзи ничего не ожидал. Он бы с радостью съел всё, что приготовил Вэй Усянь, но конджи… на удивление хороша. Не совсем такая, как её готовили в Облачных Глубинах, но рис идеально разварен, а овощи — приятное, хоть и странное, сочетание, а ещё там… — Это молотый тофу! — объясняет Вэй Усянь, каким-то образом верно истолковав их выражения лиц. — Для дополнительной питательности! Вам обоим это нужно, особенно тебе, Лань Чжань, так что ешь давай! Лань Ванцзи моргает. Лань Сичэнь, кажется, сдерживает смех. — Вкусно, правда? Правда же? — Вэй Усянь мечется от одного брата к другому, прежде чем хлопнуть себя по лбу. — Ой, точно, вам же нельзя разговаривать! Никаких разговоров во время еды, да? Можете оба, типа, не знаю, — стукнуть один раз, если вкусно, два, если «я это ненавижу»? Братья снова смотрят друг на друга, а затем одновременно стучат по столу один раз. — Вкусно?! — Вэй Усянь кажется одновременно и восхищённым, и удивлённым. — Вы же не врёте, да? Врать же тоже запрещено, да, да, Лань Чжань, я помню, не смотри на меня так! Я просто рад, что вам понравилось — для меня она такая пресная, я не был уверен! Завтрак продолжается, столь же тёплый, сколь и странный. В Вэй Усяня, похоже, вселился дух чьей-то тётушки: он энергично подкладывает им добавки раньше, чем они успевают отказаться, а затем дуется, когда они отодвигают свои чашки после его третьей попытки. Лань Сичэнь обильно благодарит его за них обоих, и Вэй Усянь счастливо улыбается, но он буквально сияет, когда Лань Ванцзи кивает ему. Лань Ванцзи очень не нравится выражение, которое появляется на лице его брата в этот момент. — Ах, Сянь-ди, ты сегодня свободен? — невинно спрашивает Лань Сичэнь. — У меня к тебе небольшая просьба. Вэй Усянь хмыкает, раскачиваясь взад-вперёд. — Я собирался ещё поготовить, но в остальном свободен. Что тебе нужно, Сичэнь-гэ? — Боюсь, у меня есть дела, которые нельзя отложить, — объясняет Лань Сичэнь, его лицо — само сожаление. — Но Ванцзи пока не стоит слишком много двигаться, а я не хочу оставлять его одного, вдруг ему что-нибудь понадобится. Ты не против составить ему компанию, пока я не вернусь? — Брат, — шипит на это Лань Ванцзи, сверкая глазами так сильно, как только способен. — Конечно! — Вэй Усянь просто светится. — Я бы с радостью остался поболтать… э-э, то есть, Лань Чжань, если ты не против? Я могу быть тихим! Я могу быть очень тихим, обещаю! Это… нечестно. Это должно быть незаконно. Его брат — чудовище, и у Лань Ванцзи нет к нему никаких тёплых чувств. — Вэй Ину не нужно быть тихим, — говорит он, смиряясь с неизбежным и изо всех сил стараясь игнорировать довольную улыбку брата. — Я был бы… признателен за компанию. Улыбка Вэй Усяня, что казалось невозможным, становится ещё шире. /// День проходит на удивление хорошо. Лань Ванцзи всё ещё чувствует себя невероятно неловко рядом с Вэй Усянем, особенно с этим новым Вэй Усянем, который стал таким… большим, но прошедшая ночь, должно быть, сняла с него большую часть напряжения, и он всё ещё чувствует себя слишком уязвимым и мягким, чтобы заморачиваться с возведением стен, как следовало бы. Даже надлежащее поведение в данный момент кажется менее обязательным, и Лань Ванцзи вполне готов закрыть глаза на любые возможные проблемы. Впрочем, ему и не приходится. Вэй Усянь не ведёт себя как обычно неуместно. Он весел, но его поддразнивания мягче, менее абразивны, не нацелены на то, чтобы задеть уязвимые места Лань Ванцзи. Если уж на то пошло, это больше напоминает мягкие уговоры его брата, приглашающие Лань Ванцзи присоединиться к шутке, а не делающие её колкой. Это сбивает с толку и… приятно. Ему это нравится, осознаёт Лань Ванцзи. Правда нравится. Пугающе. В результате он держится менее скованно и не сдерживает себя, когда возникает вопрос. — Она тебе не вредит? — спрашивает он. — Твоя рука? Она не выглядит особенно зловеще, лишь невероятно бледная, словно полностью бескровная, какой становится плоть в смерти. Вэй Усянь смотрит на него, затем качает головой с усмешкой. — Два Нефрита, а? Когда Лань Ванцзи недоумённо моргает, он объясняет: — Это был первый вопрос, который задал твой брат, когда увидел её. Болит ли, и может ли он помочь. Лань Ванцзи молчаливо повторяет ему те же вопросы. Вэй Усянь смеётся. — Не болит. Раньше она казалась тяжёлой, будто ко мне прицепили мёртвый груз. Буквально. Но теперь, когда мы… пересмотрели наши отношения, она просто ощущается как моя. Я не могу держать в ней меч или любой другой чисто духовный объект, я думаю, но в остальном всё в порядке. Хочешь сам посмотреть? Он протягивает руку, и Лань Ванцзи, удивляя их обоих, берёт её. — Ай-я, Лань Чжань! — Глаза Вэй Усяня распахиваются. — Я же пошутил! Как смело с твоей стороны! Он пытается выхватить руку, но Лань Ванцзи не позволяет. Вместо этого он изучает её, ощущение от неё, вес. Кожа очень тонкая и гладкая, будто эта рука никогда не знала труда. Держать эту руку — всё равно что держать живой лёд — холодный, но не обжигающий. Забывшись, Лань Ванцзи осматривает её и так, и эдак, и обнаруживает, что сплёл их пальцы. Ох. Он рискует поднять взгляд. Вэй Усянь тоже смотрит на место их соприкосновения, и он определённо краснеет. — Прошу прощения, — бормочет Лань Ванцзи, отпуская его. — Я… увлёкся любопытством. Я причинил тебе боль? — Что? Нет! Нет. — Вэй Усянь качает головой, смеясь, хотя это звучит немного натянуто. — Я… просто… Я думал, Она… Я не ожидал… Ей, кажется, ты нравишься… Ой, неважно. — Он откидывается назад и с сожалением трёт шею. — Ах, Лань Чжань, кто бы мог подумать, что ты всё это время хотел подержаться за руки! Лань Ванцзи отворачивается, игнорируя это, пока кончики его ушей наливаются красным. /// Когда Лань Сичэнь возвращается вечером, он застаёт брата лежащим на кровати на животе и наблюдающим, как Вэй Усянь создаёт миниатюрный вихрь из киновари и бумаги для талисманов. Почти каждая поверхность покрыта ими, некогда аккуратное внутреннее убранство полностью захвачено. — Ах, Лань Сичэнь! — восклицает Вэй Усянь оттуда, где он распластался на полу в совершенно немыслимой позе. — Твой кроткий диди издевался надо мной весь день! И вот так ты его воспитал? Стыд и срам! — О, нет, — улыбаясь, говорит Лань Сичэнь. — Ванцзи, что ты сделал? — Его чертежи небезопасны, — доносится с кровати раздражённый тон Лань Ванцзи, будто он повторяет это уже не в первый раз. — Видишь! Видишь? — Вэй Усянь указывает на него. — Ничего, кроме критики, весь день! Типа, «этот слишком громкий»… — Так и есть. — А «этот слишком опасный»… — Он почти оторвал тебе голову. — Но не оторвал же! Сконцентрируйся на позитиве, Лань Чжань, а? Лань Ванцзи переводит взгляд на Лань Сичэня. — Брат. Ты оставил меня на попечение сумасшедшего. — Ты..! — задыхается Вэй Усянь. — Тот, что сломал стул, был твоей идеей! Лань Ванцзи смотрит на него со всем терпением, которого у него нет. — Я очевидно нездоров. — Ты… ты лицемер! О, я понимаю, в чём дело! Сичэнь-гэ, я знаю, как это выглядит, но я клянусь тебе, лишь часть этого беспорядка — моих рук дело! Он… — Как насчёт… — дипломатично вмешивается Лань Сичэнь, глаза его сияют от веселья и облегчения, — мы выпьем чаю? Пока у нас ещё осталась хоть какая-то целая мебель? Лань Ванцзи и Вэй Усянь обмениваются взглядами, оба внезапно притихшие. — Ах, — смущённо говорит Вэй Усянь. — Сичэнь-гэ, насчёт этого… — Нам нужен новый чайник, — вздыхает Лань Ванцзи. — Это было… не совсем его виной. Лань Сичэнь переводит взгляд с одного на другого, глаза его искрятся. — Понимаю. /// Жизнь после этого становится более размеренной — насколько вообще может быть размеренной лагерная жизнь, когда множество кланов взаимодействуют на фоне завершившейся большой войны. Лань Ванцзи медленно, но верно отвоёвывает себе автономию и, после одного последнего осмотра Вэнь Цин, получает дозволение передвигаться, «не переусердствуя». По правде говоря, он рад больше не быть её пациентом. Он понимает умом, что она не выбирала родиться родственницей Вэнь Жоханя, и что она целитель, не отнявший ни одной жизни, но она также — ещё одно лицо его плена. Он рад, когда Лань Сичэнь провожает её в последний раз, и подобные мысли больше не должны занимать его разум. Лагерь достаточно велик, чтобы сойти за небольшой городок, и поначалу всё это движение и активность дезориентируют. Люди пялятся на него, куда бы он ни пошёл, и Лань Ванцзи старается изо всех сил игнорировать это. После того, как он месяцами игнорировал Вэнь Чао и его прихвостней, это нетрудно. Он узнаёт, что Не Хуайсан уехал вместе с братом. Часть клана Не пережила резню, и Не Цзунхуэй, правая рука Не Минцзюэ, увёл выживших из Нечистой Обители глубоко в горы. Там, следуя тропами, по которым могли пройти лишь яки, лежали скрытые деревни, где всё ещё жили племена, некогда породившие клан Не. Вэни не стали преследовать беглецов так далеко, поскольку горы эти давно считались необитаемыми. В то время Не Минцзюэ остался, чтобы дать своим людям время уйти. Он был схвачен, и теперь он совсем не в порядке. В отличие от Лань Ванцзи, Не Минцзюэ привлёк внимание самого Вэнь Жоханя, и, хотя его тело было выносливым и хорошо справилось, его разум — нет. Лань Сичэнь возвращается от него однажды ночью явно потрясённый. — Он не узнал меня, — говорит он, благодарно кивая, когда Лань Ванцзи наливает ему чай. Его руки обхватывают чашку, кажущиеся более устойчивыми, чем его дух. — Он и А-Сана не узнаёт. В его глазах лишь… ярость. Это ужасает, Ванцзи. Это как смотреть в огонь. Там ничего нет — он не… — Он качает головой. — Я даже не могу сказать, там ли он ещё. Его… его приходится держать в узах. Какой ад — не иметь возможности избежать плена, даже будучи свободным. Лань Ванцзи внутренне содрогается. Трудно считать себя удачливым, но ведь так и есть. Он должен быть более благодарным. Так что Не Хуайсан собирает своего брата и, с помощью нескольких людей, принадлежавших к кланам-вассалам Не, увозит его, направляясь глубоко в горы Цинхэ, надеясь сверх всякой надежды, что их прародители помогут им. Лань Ванцзи искренне желает ему удачи. Клан Юньмэн Цзян присутствует в полном составе во главе с Цзян Ваньинем, который ведёт себя в точности как глава клана, которым он, технически, ещё не является. Его часть лагеря, пожалуй, самая воинственная, поскольку другие кланы часто с ними ссорятся. Цзян Ваньинь, похоже, обрёл некоторый контроль над своим нравом вместе с боевым опытом, но именно работа его сестры, кажется, делает больше для восстановления имени Цзян, чем что-либо ещё. Упомянутая Госпожа Цзян неустанно и с бесконечной добротой заботится о раненых. Её терпение, мягкие манеры и глубокие знания снискали ей уважение и восхищение по всему лагерю. Она носит траурный белый цвет и выглядит невыносимо печальной, когда думает, что её никто не видит. Лань Ванцзи говорят, что Цзинь Цзысюань, наследник клана Цзинь, погиб в бою, и, несмотря на то, что их помолвка была расторгнута, Госпожа Цзян всё равно оплакивает его потерю. Это сочетание создаёт вокруг неё такую ауру истинного благородства и изящества, что, хотя её никогда и не числили среди первых красавиц мира совершенствования, она привлекает к себе десятки молодых героев. Её братья, в особенности Цзян Ваньинь, кажутся раздражёнными таким поворотом событий и отгоняют их, но сама Цзян Яньли не выказывает никому предпочтения. Единственный мужчина, с которым её можно иногда увидеть беседующей, — это Лань Сичэнь. У брата Лань Ванцзи, надо сказать, проблемы схожего толка. Он пользуется большим спросом как посредник, который не имеет доли ни в одном клане и, следовательно, беспристрастен; его репутация всё ещё непоколебима, и всё это теперь окрашено аурой героя войны, объединившего кланы, чтобы свергнуть Вэнь Жоханя. Узы между Двумя Нефритами добавляют романтизма истории о борьбе со злом и несправедливостью, и, как последние двое выживших из своего клана, они привлекают внимание, где бы ни появились. Теперь, когда битвы окончены, в лагере постепенно появляется всё больше и больше гостей-женщин, поскольку главы кланов посылают за своими дочерьми, племянницами и другими незамужними родственницами. Все они ищут шанса пересечься с Цзэу-цзюнем и быть ему представленными. Лань Сичэнь переносит такие встречи со своей обычной грацией. Лань Ванцзи, со своей стороны, был глубоко раздражён. Лишь он один мог видеть напряжение во взгляде брата, вынужденного растрачивать себя на праздную вежливость вместо того, чтобы отдыхать или посвятить себя делам, которые действительно имели значение. Этот скрытый расчёт становился всё более оскорбительным с каждой женщиной, которую к нему «подсылали» — расчёт на то, что Лань Сичэнь будет достаточно очарован одной из них, чтобы жениться на ней и присоединиться к её клану! Любой клан, который бы он выбрал, невероятно возвысился бы в статусе, особенно учитывая, что Лань Ванцзи, вероятнее всего, последовал бы за братом. Никто не говорил им этого в лицо, но Лань Ванцзи было ясно: люди не верили, что клан Лань можно возродить. Двое — это ещё не клан, и уж конечно, они предпочтут не это — начинать всё с самого начала, — вместо того чтобы выбрать жизнь в относительном достатке? Лань Сичэнь лишь качал головой и похлопывал Лань Ванцзи по руке, когда замечал его сдержанный, но сосредоточенный гнев. Им не нужно было это обсуждать. Девы и их отцы тратили время впустую. Словно этого ненужного давления на Лань Сичэня было недостаточно, появился ещё и Цзинь Гуанъяо. Лань Ванцзи потребовалось мгновение, чтобы осознать, что новый наследник Цзинь, который однажды прибыл в лагерь с большой церемонией, был, по сути, тем самым Мэн Яо из рассказов Лань Сичэня и Вэй Усяня. После того, как Цзинь Цзысюань был убит, его отец тяжело занемог, и с тех пор его никто не видел. Он, однако, признал Мэн Яо своим сыном в свете его выдающегося героизма в битве при Ланьлине, когда тот сражался, дабы вернуть тело сводного брата родителям. Цзинь Гуанъяо теперь был официальным наследником, и поговаривали, что он фактически управляет кланом Цзинь, пока его отец не в состоянии. Каким-то образом, несмотря на то, что большинство людей никогда о нём не слышали до недавних событий, он уже успел завоевать немалое уважение. Лань Ванцзи… он ему не нравился. Было ли это влиянием рассказа Лань Сичэня и небрежных замечаний Вэй Усяня или его собственным впечатлением от этого человека, но Лань Ванцзи чувствовал, как все его чувства приходят в полную боевую готовность, когда они встречались. — Второй Молодой Господин Лань. — Цзинь Гуанъяо поклонился ему с преувеличенной учтивостью. — Вы не поверите, как давно я желал познакомиться с вами. Лань Ванцзи не знал, что это значит, и не был уверен, что хочет знать. То, как Цзинь Гуанъяо смотрит на его брата, беспокоило его. Лань Ванцзи слишком хорошо был знаком со взглядами тоски, обожания и вожделения, которые бросали в сторону его брата. То, что делал Цзинь Гуанъяо, было чем-то иным. Чем-то… очень тревожащим. Лань Сичэнь, со своей стороны, лишь устало улыбнулся, когда Лань Ванцзи удалось спросить его об этом самым окольным путём, и покачал головой. — Не беспокойся о нём, Ванцзи. Он друг. Он не… причинит нам вреда. Как ни странно, это заявление не прозвучало успокаивающе, но Цзинь Гуанъяо был слишком занят, чтобы часто появляться, так что на данный момент вопрос был снят. У Лань Ванцзи была проблема ещё более насущная, требующая его внимания, и эта проблема… Что ж. С чего бы начать? /// Вэй Усянь… был всегда рядом. Тот первый день не был случайностью — Вэй Усянь появился с завтраком и на следующий день, и на следующий. Он взял в привычку заскакивать в шатёр братьев Лань, чтобы проведать Лань Ванцзи несколько раз в день, почти всегда принося ему что-нибудь — ещё еды, цветы, немного мушмулы, ещё идей для талисманов или просто новости. Он, казалось, всегда появлялся ровно в тот момент, когда Лань Ванцзи нужно было сделать что-то, что сейчас было для него затруднительно, — принести свежей воды, открыть сундук или поднять что-то с пола. Вэй Усянь, за неимением лучшего слова, кружил вокруг. Больше, чем собственный брат Лань Ванцзи. Это… выбивало из колеи. По мере того, как его физическое здоровье продолжало улучшаться, Лань Ванцзи нашёл себе занятие. Не годится сидеть сложа руки, когда предстоит столько работы, — он и так слишком долго отсутствовал и был бесполезен, пока все остальные сражались. Меньшее, что он мог сделать, — это помочь разгрести тот огромный беспорядок, что оставило после себя правление Вэнь Жоханя. Он всё ещё не мог много двигаться. Его нога, которой так и не дали нормально зажить и которая только сейчас начала восстанавливаться, заставляла его хромать и быстро уставать. Его спина, хоть и была стабильна, не обладала ни той подвижностью, ни силой, что прежде, поэтому ему приходилось двигаться осторожно, неловко поворачиваясь всем телом. Он также не мог нормально наклониться. Любая физическая работа исключалась. Но с его разумом и навыками каллиграфии всё было в порядке, а в лагере была целая библиотека записей и рукописей Вэнь, которые нужно было разобрать. Лань Ванцзи вызвался выполнить эту задачу и каждый день медленно шёл в отведённый для этого шатёр, чтобы читать, классифицировать и аннотировать. Любопытно, что когда впервые зашла речь о необходимости такой должности, довольно многие нахмурились из-за его участия, бормоча что-то о том, что «Лани приберут к рукам знания Вэнь». Затем, весьма внезапно, люди побледнели и замолчали, никто не высказал прямого возражения. Когда Лань Ванцзи удалось обернуться, всё, что он увидел, — это своего брата, улыбающегося с приподнятой бровью, и Вэй Усяня, ухмыляющегося со сложенными на груди руками. Лань Ванцзи подавил раздражённый вздох. Значит, ему потакают в этом, как ребёнку. Как унизительно, но это не отменяет того факта, что он — лучший кандидат для этой работы. Итак, он идёт в библиотечный шатёр и работает, а Вэй Усянь — увязывается следом или появляется через какое-то время. Он всегда остаётся. Иногда он перебирает беспорядочные стопки бумаг; в другие разы он, кажется, просто выжидает время, покручивая флейту в пальцах. Иногда он приносит Лань Ванцзи чай. На второй день, когда Лань Ванцзи вышел из шатра к своему назначению, Вэй Усянь преподнёс ему красиво вырезанную и очень прочную трость. Это… было приятно, но за гранью странного. Лань Ванцзи ярко помнил время, проведённое вместе в библиотечном павильоне Облачных Глубин. Вэй Усянь тогда умирал со скуки, постоянно жаловался, и, хотя ему и удалось переписать правила, он только и искал способы создать проблемы. Нынешний Вэй Усянь был достаточно похож. Он всё ещё смотрел на Лань Ванцзи чаще, чем следовало, но это было определённо иначе. Больше не было ощущения, что он выбирает следующий вектор атаки, — скорее, казалось, что он просто хочет внимания Лань Ванцзи, а если не может получить его немедленно, то вполне доволен просто наблюдать. Он тепло улыбается каждый раз, когда Лань Ванцзи поднимает глаза; он растирает тушь и подрезает кисти; он заставляет Лань Ванцзи сделать перерыв, когда замечает, что у того сводит руку. На третий день Лань Ванцзи ломается. — Ты болен? — спрашивает он с некоторым немалым беспокойством. — Что? — Вэй Усянь моргает оттуда, где он склонился над своим столом, что-то записывая. — Я в порядке, Лань Чжань. Почему ты спрашиваешь? Лань Ванцзи хмурится, кончики его ушей теплеют. — Ты… тихий. — Что? Нет! Я говорю с тобой всё время! Только что я… — Вэй Усянь внезапно смеётся. — О, Лань Чжань, клянусь, я не пытаюсь усыпить твою бдительность, чтобы потом напроказничать! Честно, не пытаюсь! — Мгм. — Лань Ванцзи подозрительно смотрит на него. — Ты бы не предпочёл быть в другом месте? Вэй Усянь выпрямляется. — Я тебе мешаю? Расстроенный, Лань Ванцзи качает головой. — Ты… Вэй Ин не любит сидеть на месте весь день. Я… не могу много двигаться. Ты можешь заниматься многим. Тебе не нужно… дышать здесь пылью весь день. «Со мной. Тебе не нужно застревать со мной». Выражение лица Вэй Усяня смягчается, и улыбка возвращается. — Ты обо мне заботишься, да? Ау, Лань Чжань, ты такой милый! Настороженный взгляд Лань Ванцзи превращается в испепеляющий. Вэй Усянь смеётся. — Ай-я, Лань Чжань, не смотри на меня так! Клянусь, мне здесь весело. Ты когда-нибудь видел, чтобы я добровольно делал что-то, чего не хотел? Подчиниться наказанию — не то, что делаешь добровольно. А кроме этого… Лань Ванцзи качает головой, его беспокойство уменьшается, хотя недоумение остаётся. — Вот, видишь? — Вэй Усянь кивает и потягивается. — Но, может, ты и прав — мне действительно нужен перерыв. Не скучай по мне слишком сильно, я мигом! С этими словами он выскальзывает из шатра. Кажется, будто он едва успел уйти, как тут же появляется снова — не прошло и часа, — принося с собой поднос с искусно разложенными фруктами, которые он «совершенно случайно умыкнул у кого-то», и ставит его на стол Лань Ванцзи. Не следует принимать пищу там, где находятся книги, но у Лань Ванцзи не хватает духу упрекнуть его, не тогда, когда очевидно, сколько труда было вложено в оформление блюда, а пальцы Вэй Усяня испачканы виноградным соком. Это… неуместно, но мило, и потому Лань Ванцзи лишь осторожно отодвигает в сторону бамбуковые свитки, которые изучал. Когда он поворачивается обратно к столу, поверх свитков лежит огромный розовый пион. — Вэй Ин, — укоризненно произносит Лань Ванцзи. Глаза Вэй Усяня блестят от удовольствия — точно так же, как в прошлом, когда он был особенно доволен собой. — Что? — Он невинно моргает. — Это всего лишь красивый цветок для красивого гэгэ. Что в этом плохого? Лань Ванцзи не может сдержать румянец. — Вэй Ин! Вэй Усянь смеётся. — Ешь свои фрукты, Лань Чжань. /// Лань Ванцзи чувствует себя… сбитым с толку. Как будто он пропустил целую главу в их с Вэй Усянем отношениях, ту, что произошла без его ведома. Для него их последнее значимое взаимодействие было в пещере Сюаньу, и, хотя Вэй Усянь, безусловно, был… полезен там, это не было ничем даже отдалённо похожим на это. Тогда Вэй Усянь подразумевал — и даже говорил, — что предпочёл бы любую другую компанию, кроме, возможно, тех случаев, когда дело касалось драки. Однако теперь он ведёт себя так, будто когда-то, где-то, пока Лань Ванцзи не видел, они действительно стали лучшими друзьями. Лань Ванцзи… не то чтобы возражает. Его собственные чувства лишь росли со временем и расстоянием — по правде говоря, они всё ещё растут. Но Вэй Усянь никогда раньше не проявлял подобного интереса, и Лань Ванцзи не может не быть настороже, подсознательно ожидая подвоха. Однажды Вэй Усянь не появляется с завтраком. Он, правда, присылает его с кем-то, и, хотя еда в порядке, Лань Ванцзи не может помешать своему настроению стать мрачным. Его брат бросает на него сочувствующий взгляд, но вскоре уходит, занятый делами, и Лань Ванцзи следует за ним, к своим собственным обязанностям. Вэй Усяня нет и в библиотечном шатре, и Лань Ванцзи старается не огорчаться из-за его отсутствия. Какое он вообще имеет право? Разве не он сам сказал Вэй Усяню, что тот волен проводить время менее скучным образом? Приближаясь к своему столу, Лань Ванцзи видит, что там его что-то ждёт — что-то… Сердце замирает у него в груди. Это что-то знакомое, неожиданно дорогое и то, что он никогда не думал увидеть снова. Внезапно ослушавшимися руками он поднимает маленькую, тщательно переплетённую книгу. Правила клана Лань. Очень, очень знакомым почерком. Лань Ванцзи слишком резко садится, но едва замечает укол боли в спине. Он открывает книгу, перелистывая страницы. Они все здесь — все три тысячи правил. Почерк далёк от той точной каллиграфии, которую одобрил бы Лань Цижэнь, но он совершенно разборчив, словно писец сознательно приложил усилия. Лань Ванцзи моргает и лишь тогда понимает, что его глаза затуманились слезами. Они все здесь. Слова, которые он знал ещё до того, как помнил себя, слова, которые приносили ясность, руководство, утешение, которые когда-то окружали его, куда бы он ни пошёл, были растворены в самом воздухе его дома, — все эти слова, каждое из них, здесь. Внезапно он словно чувствует туман на своём лице, слышит далёкий водопад. С секунды на секунду появится его дядя, спрашивая строго, но не без доброты, закончил ли Лань Ванцзи свои уроки. С секунды на… — Ах, Лань Чжань… Он поднимает глаза, и Вэй Усянь уже здесь, ломая руки. — Я не хотел тебя огорчить. Боги, какой же я идиот! Я не подумал… — Вэй Ин, — прерывает Лань Ванцзи, прижимая книгу ближе. — Спасибо. Как… как ты?.. — Я знаю, память у меня плохая, — говорит Вэй Усянь, потирая шею. — Но когда я сел писать… Должно быть, я переписывал их слишком много раз, Лань Чжань. Моя рука вспомнила за меня. Даже несмотря на то… несмотря на то, что это не та же самая рука. Взгляд Лань Ванцзи метнулся к ней, и он резко кивнул. — Спасибо. Затем он откладывает книгу — он не хочет этого делать, — поднимает руки и кланяется. Его спина кричит в протесте, но это того стоит. — Лань Чжань! — вопит Вэй Усянь. Он мгновенно оказывается на коленях, пытаясь поднять Лань Ванцзи. — Ай-я, Лань Чжань, прекрати немедленно! Я ничего не сделал — это пустяк — подумай о своей спине! — Вэй Ин помнит мой дом за меня. Это не пустяк, — говорит Лань Ванцзи, как ни странно, наслаждаясь моментом сопротивления, даже несмотря на боль. То, как Вэй Усянь прижимает его к себе, пытаясь поднять, … приятно. — Ладно, ладно, это что-то, неважно, просто, пожалуйста, встань! Если твои раны откроются, твой брат меня убьёт! Ни Лань Сичэнь, ни кто-либо другой в лагeрe не может сделать с Вэй Усянем ничего, чего бы он сам не позволил. То, что Вэй Усянь предпочёл бы не расстраивать его… Лань Ванцзи хмурится. Так вот в чём ответ. Вэй Усянь вовсе не разыгрывает сложный спектакль, он… Он опекает Лань Ванцзи, чтобы порадовать Лань Сичэня. Потому что они… друзья. Он хмурится ещё сильнее, руки, обнимающие его, внезапно кажутся удушающими. Он выпрямляется, игнорируя ещё один жгучий укол боли, и отстраняется. — Спасибо, — сухо повторяет он. — Ай-я, Лань Чжань, хватит меня благодарить, меня уже тошнит, — ворчит Вэй Усянь, отступая назад и создавая между ними разрыв. — Я уверен, что даже не вспомнил их все правильно. Ты составишь гораздо лучший список, когда вернёшься домой. — Домой, — безучастно повторяет Лань Ванцзи. Лицо Вэй Усяня смягчается. — Да, Лань Чжань. Я знаю, он не будет прежним, но это дом. Ты снова сделаешь его домом. Лань Ванцзи кивает, кончики его пальцев слегка дергаются. — Мне нужно работать. Вероятно, почувствовав его настроение или, возможно, имея дела поважнее, Вэй Усянь кивает, поджав губы, и уходит.