Чуть-чуть

Эрнст сидит на работе, отсматривает материал по новому проекту и скрипит зубами так, что они того и гляди раскрошатся. Больше половины действия нового фильма происходит в поезде, и блядское «чуть-чуть», которое слышится в стуке колёс, доводит его мозг до состояния расплавленого сыра, который липнет изнутри к стенкам черепа, жжет его до кровавых пузырей и того и гляди выльется сейчас из ушей длинными тягучими нитями, прорвав барабанные перепонки. Костя готов сам проткнуть себе их, только бы не слышать этого стука, но когда он приходит в себя, он внезапно понимает, что видео давно закончилось, он сидит, свернувшись в эмбрион и заткнув уши, и пытается заглушить то, что происходит в его голове. Чуть-чуть. Чуть-чуть. Чуть-чуть. В этот вечер, добравшись до дома, Эрнст впервые за прошедшие полгода напивается в хлам. Он вдруг ощущает впервые не только за эти полгода, но и уже за много лет, что у него, оказывается, есть что-то внутри, кроме яда власти, похоти и вискаря — то ли совесть, то ли сердце, то ли, страшно сказать, душа. И это нечто — Костя так и не знает, как его назвать — теперь вдруг мечется, бьётся внутри, в этой чёрной пустоте, вырвавшись из растворённых алкоголем пут разума. Идут трещинами, рушатся кусками и в итоге рассыпаются, подмытые слезами — уверенность в собственной правоте и невиновности, которые он так щепетильно выстраивал. Костя сначала просто плачет, а потом воет, срывая голос и ломая об ковёр свой всегда идеальный маникюр. Одно дело — движением пальца зарубить какому-то человеку карьеру: за дерзость, или просто за то, что не так посмотрел, не понравился, не смог угодить. Одно дело — принимать раболепное отношение к себе как должное. Он так живет много лет, и вряд ли уже изменится. Но ведь совсем другое дело — принять от молодого парня такую жертву и притвориться, что так и должно быть. Притвориться, что вообще ничего не было. Ни между ними, ни в тот вечер, который до сих пор стучит у Кости в ушах и в висках страшным словом «чуть-чуть». Смог бы Костя в свои двадцать восемь сделать то же самое, будь на его месте тот же Влад, а сам он — на месте Вани? Костя пьяно улыбается сквозь слёзы и очень быстро снова сморщивается, хрипя. Он не знает. Он не помнит, что нужно испытывать к человеку для того, чтобы быть готовым заплатить за его жизнь такую цену. Выходит, и этот глобус, который он так трепетно хранил, уже не имел никакого смысла, раз он даже не может вспомнить, что испытывал к Владу. А ведь Костя за эту стекляшку угрожал Ваню убить. Не по-настоящему, конечно. Просто напугать немного. Кто же знал, что так всё повернётся. Что, действительно, могло пойти не так? На обледенелой насыпи над железкой, у дыры в заборе, где пролезают те, кто не может или не хочет платить за билет. И кто же знал, что Костя даже не найдёт в себе сил сказать «спасибо» тому, кто спас его от последствий собственной глупости. Костя перевернулся на спину и лёг на ковёр, раскинув руки. Слёзы затекали теперь куда-то в уши, ноздри заложило, а перед глазами всё слегка покруживалось. Сказал бы ему Влад «спасибо»? Попросил бы прощения? Сказал бы. Конечно сказал. И попросил — не один раз. Но начать нужно с того, что он бы его на край насыпи никогда так не поставил. Костя горько улыбнулся, поднялся кое-как на колени возле журнального столика. Долго смотрел на баночку с таблетками снотворного и стоящую рядом бутыль с остатками виски, наконец высыпал на ладонь двойную дозу и залпом запил таблетки остатком из бутылки. — Если… останусь жив, — прохрипел Костя в пространство, отключаясь, — придется ехать… к тебе. ~~~ Костя просыпается всё там же, на полу. С дичайшей, непереносимой головной болью, ледяными руками, опухший от слёз, в липком поту и с ещё более липкой, ссохшейся во рту до вонючего мармелада, слюной. Он не помнит ничего из вчерашнего вечера, кроме ощущений — и данного под самый финал зарока. Который придётся ехать и исполнять. Ехать Костя пока никуда не может, идти тоже, поэтому на четвереньках добирается до санузла, чтобы привести себя хотя бы в некое подобие порядка. У него есть на это пара часов. Он быстро пробивает по своим каналам адрес. Удивляется сначала внутренне: почему Ваня живёт теперь совсем в другом месте, в таком заштатном районе? Потом внутри что-то колет, потому что до Кости резко доходит: действительно, почему бы. Само доходит, без посторонней помощи, и ещё и без разрешения всаживает внутрь иголку. Костя хмыкает то ли заинтересованно, то ли настороженно: выходит, что-то вроде сердца у него есть не только спьяну. Костя едет по адресу на заднем сидении своей машины и пытается не обгрызать ногти, но у него не получается. А вдруг у него кто-то там будет ещё? Наверняка ведь будет, иначе как он справляется один? Может, надо было хоть цветов купить? Или тортик? Нет, это уже совсем какой-то идиотизм… Костя морщится и прикусывает свой ноготь так, что ойкает. На языке появляется солёный привкус, Костя вынимает палец изо рта и глупо хлопает глазами, глядя на то, как наливается небольшая капелька крови в том месте, где он только что перестарался с «маникюром». Охрану Костя оставляет у подъезда. Не надо за ним ходить, на этот раз точно не надо. Костя поднимается на третий этаж по лестнице. Один из охранников бесшумно следует за ним и останавливается между вторым и третьим этажом вне зоны видимости. Костя это знает, но не препятствует. Эрнст заносит палец над кнопкой звонка, но вдруг неуверенно собирает все пальцы в кулак. Может быть, адрес неверный? Третий этаж без лифта — ну как такое возможно? Он что, совсем не выходит на улицу?.. А что если он сейчас его от чего-то отвлечет важного?.. Костя вдруг с убийственной ясностью понимает всю несостоятельность этих отговорок. Он просто боится. Боится того, что сейчас увидит. Боится того, что придётся сейчас говорить. Но Костя Эрнст не хочет быть трусом, поэтому нажимает кнопку звонка. Проходит секунд тридцать, которые кажутся Косте вечностью. Он хочет развернуться и уйти, но в этот момент дверь открывается в его сторону, чуть-чуть его не задев. Костя скользит взглядом на уровне своих глаз и как будто не сразу понимает, что искать надо теперь гораздо ниже. Он опускает взгляд, спохватившись, и встречается с ваниными глазами. Такими же серыми, такими же красивыми, только теперь какими-то совсем другими. Действительно, почему бы. — Здравствуй, Ваня, — с трудом разлепив губы, говорит Эрнст. — Здравствуйте, Константин Львович, — серьезно и бесцветно отвечает Ваня, слегка крутанув назад колёса своего инвалидного кресла. На его ладонях — перчатки без пальцев — видимо, чтобы не мозолились руки — а вокруг пояса обвязан какой-то плед, который складками небрежно покрывает всё то, где Ваня теперь, как бы это помягче сказать, заканчивается. Костя размышляет примерно две секунды, прежде чем шагнуть в квартиру и запереть за собой дверь.