Чуть-чуть

Пауза слишком затянулась. Ваня молчал, и в этом молчании Костя явственно слышал, что разговор тот сам не начнет. Всё уже принято внутренне, нет ничего, о чём можно было бы поговорить. Это Костю напрягало, если не сказать пугало. — Ты один? — выдавил из себя Костя, чтобы как-то начать разговор. — Да, — спокойно и без эмоций ответил тот. — Ты что, совсем один живешь? — растерянно выпалил Костя. — Родня помогает. Приезжает, — всё так же спокойно и бесцветно отвечал Ваня. — Ты поэтому открыл, не спросив? — полуутвердительно спросил Эрнст. Ему почему-то хотелось отчитать Урганта за то, что тот открыл, даже не спросив, кто там, но он сдержался. — Да, больше никто не приезжает, — ответил Ваня, бросив на говорящего быстрый оценивающий взгляд. У Эрнста слегка отлегло. Больше всего он не хотел услышать в ответ фразу наподобие «мне всё равно» или «чего уже теперь мне бояться», но Ваня этот момент умело обошёл. — А Наташа? Приезжает? — зачем-то продолжил расспрос Костя. — Наташа ушла, — очень спокойно ответил собеседник. — Почему ушла? — растерянно ляпнул Костя. — У нее есть ноги, — рассудительным тоном отозвался Ваня и приподнял одну бровь, наблюдая за реакцией собеседника. — Да, действительно, — слегка смутился Костя и поскреб в затылке. Он не вполне ожидал, что Ваня будет пытаться про это шутить. — Но… ты сам… как вообще? — почти отчаянно задал он очень глупый вопрос, не понимая, что делать дальше, но не в силах перейти к главному. — Константин Львович, Вы приехали поинтересоваться моим здоровьем? — спросил Ургант с кривой улыбочкой. — Могли бы запросить все отчёты в клинике, где я до сих пор наблюдаюсь, и не пришлось бы ездить. — Да… то есть нет, — занервничал Костя и тут же стал путаться в словах и показаниях. — Не здоровьем… положением, — вывернулся он не очень удачно. — Положение по большей части сидячее. В лежачем теперь занимаю вдвое меньше места, очень удобный формат, почти карманный. Я удовлетворил Ваше любопытство? Костя посмотрел на него почти жалобно, но быстро спохватился и отвёл взгляд. — Да. То есть, нет. Ваня терпеливо с полуулыбкой ждал. Эрнст чувствовал, что не он сейчас хозяин ситуации, и почему-то это сейчас приносило облегчение. Он присел на край дивана и вцепился руками в волосы. «Я запутался», очень хотелось сказать вслух, но он держался, это было бы слишком громким признанием. Ваня тихо подъехал чуть ближе к нему и остановился. — Тебе помощь какая-нибудь нужна? — спросил Эрнст, не поднимая головы. — Спасибо, я справляюсь, — последовал немедленный ответ. — А как… на улицу? Лифта же нет… Может, что-то… в подъезде сделать? На этот раз собеседник ответил не сразу. — Я не бываю на улице. Спасибо за беспокойство, — тихо сказал он после паузы. — Совсем?! — вскинул Костя растерянный взгляд. — Совсем. — Как так? Вот я и говорю, что… — не успокаивался Эрнст. — Я не хочу. Чтоб узнавали. — перебил его Ургант. — Что-то ещё? — добавил он почти секретарским тоном. Костино сердце забилось сильнее. — Да, — выдохнул он. — Я слушаю, — тон не поменялся. Костю от него вымораживало. — Я хотел поблагодарить тебя, — сказал он, с трудом ворочая языком. — За что? — спокойно переспросил Ургант. — За то… что ты спас меня. — А, это… — почти разочарованно сказал Ваня. — Не сто́ит. Костя почувствовал, как внутри что-то рвется, и почти лёг на собственные колени, обхватив голову руками. Пауза тянулась. — Ты прав. Не стоило, — тяжело сказал Эрнст, нарушив молчание. — Я не заслужил. — Пришли заслужить? — здесь ответ от острого на язык Вани последовал мгновенно. — Постфактум? Ну попробуйте. — Нет, я… — совсем потерялся Костя, — да… пр… про… — никак не мог он выговорить того, зачем, собственно, приехал: такого простого и важного слова «прости». — Программу мне новую решили предложить, ага, — быстро и уверенно отозвался Ургант. — Можно снимать только по пояс, например. Буду за столом сидеть. Принимаю, отличная идея! — почти радостно закончил он, сложил руки на груди и ожидал теперь реакции. Костя опешил слегка и попытался воспротивиться, но вовремя сообразил, что этого делать нельзя. — Нет… то есть, — поправился он, — да, конечно, будет у тебя программа, Вань. Будет! — голос его обретал уверенность. — И по пояс, и… вообще, инклюзивное телевидение, почему нет. Будем первыми! — сказал он с какой-то почти отчаянной радостью. — Но… Я про другое хотел сказать. Пр… Про… — А, протезы, да? — нарочито невинным тоном переспросил тот. — Тоже не откажусь. У меня правда случай сложный, но, говорят, решаемый. Считайте, что извинения приняты, — заканчивает он с полуулыбкой. Костя слышит слово «извинения», и из глаз брызгают слёзы облегчения и благодарности. Ваня сделал за него самое сложное. И Костя сквозь эти слёзы начинает со всхлипами смеяться. — Совсем не изменился. Развёл меня… как два пальца об асфальт, ну молодчина, Ванька, хватки не теряешь, — смеется он, стирая с щёк обильно текущие слёзы. — Что значит «развёл»? — картинно возмущается Ургант, уперев руки в боки. — То есть, Вы пообещали, но теперь ничего не сделаете, потому что я Вас якобы «развёл»?! — Сделаю, — улыбается Костя с горечью. Внутри у него впервые за очень долгое время становится тепло, и он готов сейчас отдать всё, чтобы только сохранить это ощущение. — Всё сделаю, как обещал. И программу тебе вместе придумаем. И не одну. И на протезы тебя поставим. А вообще я… — снова запинается он, — прощения хотел попросить. Прости меня. — Я знаю, Кость, — внезапно переходит Ваня на «ты». — Я сразу знал, что ты пытаешься сказать. — Развёл всё-таки, значит? — беззлобно спрашивает Костя и впервые с того самого вечера касается Вани — легонько и нежно щёлкает его по носу, глядя прямо в глаза. Ваня грустно улыбается. — Скорее, помог. Я просто тоже хотел прощения попросить, — опускает он глаза. — Попытался тогда сразу, но ты завелся сильно… думал, наверно, что я играю. — Да, — Эрнста передёргивает, он морщится и мотает головой, стряхивая воспоминание. — Выбесило дико… — Я помню, — прерывает его Ваня. — В общем, я. не знаю, что это был за глобус, но ты… прости меня за него. Что-то очень памятное. — Уже не имеет значения, Вань. Просто стекляшка, — шепчет Костя и снова начинает плакать. — Я пытался сразу извиниться, на колени встать, — продолжает говорить Ваня. — Просто на колени, без отсоса, как ты подумал, — бросает он на Костю взгляд исподлобья. — Хотя… я так сказал, чтоб можно было и так воспринять, да, — кривится Ваня. — Переиграл. Вот, — он выдыхает. — Прости, я не нарочно, он выскользнул. Прости хотя бы сейчас. На колени встать, правда не могу… потому что у меня их больше нет. Косте от последней ремарки становится физически плохо. Он всё то время, что сидел рядом, старался не смотреть туда, где под пледом гнездилось НИЧЕГО, и тем более не касаться руками этого страшного пустого места, где так часто раньше лежал головой, изливая душу или просто болтая о всякой ерунде. «Я не могу попросить у тебя прощения на коленях, потому что у меня их больше нет». Костя вдруг вцепляется в Ванину руку, пытаясь уберечься от ужаса пустоты. Тёплые пальцы ложатся успокаивающе на его холодные и подрагивающие. — Вань… — Костя переходит на шёпот. — Покажи, пожалуйста. Мне очень страшно, но мне страшнее не знать, — выдавливает он из себя. — Там, на насыпи, не насмотрелся? — вдруг спрашивает тот почти зло. — Вань… — больше с мольбой, чем с укором, роняет Костя. — Ладно, извини, — хмурится тот. — Мне всё равно тебя протезистам показывать. Давай лучше я сразу увижу, — просит он. Ваня кивает, медленно развязывает плед и пытается скинуть на пол, но Костя его подхватывает и кидает рядом с собой на диван. Под пледом оказываются спрятаны ремни на манер парашютных, которые притягивают сидящего к спинке кресла. — Без них… — Ваня расстегнул ремни и тут же слегка завалился набок, схватившись крепче за костину руку, чтобы не потерять равновесие. — Ну как видишь. Ванька-встанька наоборот. Валяшка. Никак не привыкну, — горько хмыкнул он. — Ванечка… — начал говорить Костя, проглотив внезапно ставшую густой слюну. — Как же так… всё же было… ну, — он снова сглотнул, — одинаково. — Кость в правой раскололась вдоль. Пришлось удалять вместе с суставом, — Ваня грустно поводил рукой по правой стороне, где таз заканчивался швами сразу, без всякого намёка на ногу. — А слева смогли сохранить… чуть-чуть, — улыбнулся он через силу. — Поэтому и на протезы можно понадеяться… хоть чуть-чуть. Ваня явно прочитал за эти полгода очень многое, и теперь говорил ещё что-то про рычаги, особенности высокого протезирования и страны-производители чипов для коленных модулей, но Костя слушал его уже через слово. Он ощущал, как Ваня держится с доверием за его руку, жестикулируя второй, свободной, и весь был в этой точке опоры, точке касания. «Чуть-чуть» всё ещё билось в голове и звучало в ушах, но уже не как лязгающая смерть, а как надежда и биение сердца. Чуть-чуть. Чуть-чуть. Чуть-чуть. Костя встал перед креслом на колени, сначала не забирая у Вани точку опоры на свою руку, а потом заревел как ребёнок и уткнулся в него лицом, прижав к себе. Он гладил ладонью коротенькую культю — ту самую надежду на то, что всё будет чуть-чуть лучше, чем могло быть; целовал, обливая слезами, живот, напряжённый от постоянного сидения в ремнях, тяжело вздымающуюся грудь, прекрасные сильные руки, ставшие теперь ещё сильнее; любимое и родное лицо, которое сначала до такой степени не ценил, а потом едва по своей дурости не потерял дважды.