Чуть-чуть

Когда Костя очнулся после долгих горячих слёз, он обнаружил, что лежит головой у Вани на плече, и тот почему-то очень напряжён. — Что-то не так? — проморгался Костя, отпустив его, но придерживая под руки. — Всё хорошо, — успокаивающе сказал Ваня, выдыхая, — просто… неустойчиво. Я ж не пристёгнут. Давай я лучше к тебе на диван пересяду, — Ваня взялся было за колёса, чтобы оказаться поближе к дивану, но Костя безапеляционно подхватил его под мышки и усадил к себе на колени, крепко к себе прижав. Ваня, оказавшись на голову выше, засмеялся с каким-то всхлипом, обхватил его руками в ответ и затих, прижавшись губами к взлохмаченной длинноволосой макушке. У Кости внутри было спокойно впервые за очень долгое время. Спокойно, как-то даже понятно, и так щемяще-радостно, как не было очень давно, а может быть и никогда раньше. Ваня тепло дышал ему в макушку, но легонько ёрзал у него на коленях. Костя не стал ничего уточнять, просто дотянулся до лежащего рядом пледа и обернул им Ваню от поясницы, тщательно закутав место страшного увечья и подоткнув получившийся «конверт» со всех сторон. — Могу понять, — по-своему интерпретировал Ваня этот жест и тут же, выбравшись из объятий, соскользнул с костиных коленей на диван рядом. — Самому противно смотреть. — Ванечка… — вдруг шёпотом и до отчаяния устало сказал Эрнст, и Ваня напугался этого тона, потому что никогда такого у него не слышал. — Ванечка, это чтоб тебе удобнее… сидеть. Теплее… Костины глаза на секунду закатились, он уронил голову набок и назад, на спинку дивана, и попытался снова сфокусировать взгляд на испуганном Ване. Перед глазами всё поплыло. — Костя… Костя! Что с тобой, тебе плохо? — Ваня действительно заволновался не на шутку, глядя на резко обмякшего Эрнста и судорожно соображая, как он ему в своём положении вообще сможет помочь, и каким медийным взрывом может закончиться вызов скорой, если ему, Ване, сейчас придется это делать. — Всё… хорошо, я просто… — с трудом выговорил Костя, и глаза его закрылись. Узел внутри, не дававший спать, развязался окончательно, и организм, измученный бессонницей и таблетками, мгновенно отключился. Ваня посидел с ним рядом, ловя каждый вдох и выдох; понял, что тот просто крепко спит, и немного расслабился. Он грустно улыбнулся, оглядев расхристанную фигуру, и потом, поползав по здоровенному дивану, собрал всё, что могло сделать костин явно нездоровый сон уютнее: «думочки» под голову и шею, пушистое покрывало поверх одежды и большую диванную подушку под локоть. Он долго сидел рядышком, вплотную, обнимая его одной рукой поверх покрывала. Костя во сне не шевелился, замер как каменный, и даже лицо его не выражало ничего — только иногда шумно со стоном выдыхал. Тогда Ваня дотягивался и целовал его в лоб, где светился напоминанием шрам над бровью, в висок или щёку, и тот затихал. Эти стоны становились всё реже и реже, пока не прекратились совсем, полностью сменившись ровным глубоким дыханием сна, а заплаканное лицо перестало напоминать каменную маску. Ваня довольно, с чувством выполненного долга, потянулся, размял плечи, руки и шею, перебрался в кресло и отправился на кухню с совершенно прозаической целью чего-нибудь пожрать, потому что от такого количества эмоций, да и по прошествии довольно долгого уже времени, ожидаемо подвело живот. Когда резко и коротко зазвенел дверной звонок, Ваня чуть не поперхнулся булочкой с кефиром, которую уминал прямо у раскрытого холодильника и, дожёвывая на ходу, покатился к двери. По дороге он задержал ненадолго взгляд на Косте: тот от звонка не проснулся и дышал всё так же ровно. Рука потянулась к замку, но Ваня остановил себя на полдороге. Конечно же, он открыл тогда дверь не спрашивая — не потому, что родня приезжала к нему каждый день (он сам этого просил не делать), а потому, что ему действительно было в целом всё равно, что с ним может случиться. Просто Ваня Ургант слишком хорошо знал своего бывшего (и не только бывшего) начальника (и не только начальника) — поэтому понимал, что такое признание полностью подорвёт наметившийся контакт, прямо с порога уронив Эрнста во что-нибудь максимально нездоровое. Опыт, как водится, был. Теперь Ване было, во-первых, совсем не всё равно, что с ним будет, но главное — он нёс ответственность за большого человека, доверчиво уснувшего на его диване. — Кто? — негромко спросил Ваня. — Иван Андреевич, у вас там всё в порядке? Это Сергей, — раздалось из-за двери. Ваня узнал голос костиного охранника и отпер дверь. Тот вошёл, сразу запер за собой дверь тем же жестом, которым это сделал Костя, и протянул Урганту крепкую широкую ладонь для рукопожатия. Ваня пожал. С Серёгой они друг друга знали чуть лучше, чем хотелось бы: в тот самый вечер именно он перетягивал Ване жгутами разорванные бедренные артерии. Ваня тогда ещё, ничего не соображая от шока, возмутился внутренне, почему тот в первую очередь бросился не к своему шефу, а к нему, и только уже очнувшись после всех операций, сообразил, что Серёга спас ему жизнь: счёт шёл без преувеличения на секунды. Ваня посмотрел в серые, почти прозрачные, понимающие глаза на серёгином грубо слепленном лице: совсем тупых Костя себе в охрану никогда не брал, и в глазах его телохранителей-порученцев всегда светилась какая-то мысль, что в среде «шкафов» было большой редкостью. Сейчас по Сергею было очевидно, что он вспомнил ровно ту же самую сцену. — Спасибо тебе, Серёг. За мою жизнь, — тихо сказал Ваня. — Рад, что тебе она нужна, — тихо и очень серьёзно ответил Серёга, кивнув, и Ваня ещё раз про себя подумал, что не ошибся — действительно, Костя себе тупых не набирает. — Чё с шефом-то, нормально всё? — мотнул он головой в сторону дивана, где практически в позе мёртвого Марата с известной картины возлежал гендиректор Первого канала. — Спит, — честно ответил Ургант, прижав руку к сердцу для верности. — Честное слово, даже ничего не пили-не ели, просто поговорили, и он вырубился сразу. — Ну слава Богу, — выдохнул Сергей с видимым облегчением. — Пусть спит. Ваня оценил и взял на заметку и саму фразу, и облегчение, с которой она была сказана. Двоица некоторое время смотрела на мёртво дрыхнущее начальство: Серёжа — с доброй жалостью, Ваня — с грустной нежностью. — Серёж, может… переложишь его как человека, вдоль дивана, пока ему шею не защемило? — поднял Ваня голову к собеседнику. — Я сам бы сделал, но ты же понимаешь… как раз теперь поперёк дивана помещаюсь, куда уж мне его тягать, — виновато улыбнулся он, разведя руками. — Придумал тоже, оправдываться, — с беззлобным возмущением отмахнулся от него Серёжа. — Не вздумай больше, — ткнул он в Ваню пальцем и решительно двинулся к дивану. В серёжиных руках даже огромный Костя выглядел как щуплый подросток. Скоро шеф был уложен на широченный диван со всяческим комфортом, и Серёга, ещё раз окинув взглядом квартиру, направился к выходу. Ваня поехал следом за ним. — Тебе если нужно чего будет срочно, номер мой знаешь. — Сергей положил ему руку на плечо. — Починить там, ещё чем помочь… ну, в общем… пришлю кого-нибудь или сам приеду. — Идёт, — широко улыбнулся Ваня. — Когда разбудить? — мотнул он головой в сторону спящего. — Не надо будить, пусть спит, сколько ему надо, — отрезал Серёжа. — Чё, совсем замучил? — понизив голос, с хитрой улыбкой спровоцировал его Ваня. Серёжа бросил на него сердитый взгляд, поведясь на провокацию. — Он полгода спать не мог, — почти грубо ответил телохранитель и тут же расстроенно сжал губы, отхватив по реакции собеседника, что информация для него новая, а значит, он не имел права её выдавать. — Серёж, спасибо, что сказал… — с почти непритворной дрожью в голосе ответил Ваня и, чтобы разрулить возникшее напряжение, быстрым жестом прижал руку к груди и потом провёл пальцами по губам, закрывая их «на молнию». Серёга кивнул, сбросив напряжение; потоптался ещё немного на месте, вытащил из кармана рацию и сунул Ване в руки. — Ты… последи за ним, ладно? — как-то то ли виновато, то ли просительно сказал Сергей, помявшись. — Надолго там… ну… не оставляй… Хер знает, что может произойти. Вот тут уже Ваня напрягся совершенно непритворно. — Серёж, мне бы… знать… хоть примерно… ЧТО может произойти?.. — медленно проговорил он. Серёжа ищуще оглянулся по сторонам, закусив нижнюю губу, как всегда делал, когда нужно было принимать сложное решение, но принял решение всё-таки сказать. — Ну… чтоб он дышал хотя бы. Остальное поправимо, — махнул он рукой. — Просто… он снотворное пачками ел, а оно ж не сильно полезно, как ты понимаешь, — очень тихо добавил он, поморщившись. Ваня медленно кивнул, не моргая. — Может мне всё-таки остаться? — усомнился Серёжа, глядя на охреневшего Урганта. — Точно справишься? — Справлюсь, — уверил его Ваня, спохватившись. — Тем более, вот… рация же есть, — улыбнулся он лучезарно. — Принято, — кивнул Сергей. Мы с Андреем в машине. Давай, запирайся сразу, — подошел он к двери. — А какой канал? — вслед ему вопросил Ваня, разглядывая рацию. — Первый, конечно, — подмигнул ему Серёга. — Не боись, там настроено. Ваня сразу, как и было велено, запер дверь, спрятал рацию в складках пледа и поспешил, толкая колёса, к дивану. Костя дышал ровно и спокойно, он наконец начал хоть как-то шевелиться во сне, и теперь лежал на боку, обхватив себя под покрывалом руками за плечи, как от холода, и наморщив лоб. Ваня наклонился к нему, поцеловал в висок, заправив выбившуюся прядку за ухо, и стал тихонечко гладить по голове, наблюдая, как понемногу расправляется от этого нахмуренный лоб. Бессонница, таблетки… кто же знал, что ты так мучаешься, родной мой… кто бы знал, что у тебя сердце есть, оказывается. Что Ванечка, оказывается, не в одни ворота играл, когда тебя так полюбил, что ради тебя и жизнь был отдать готов, и безнадёжным инвалидом остался — в двадцать-то восемь лет, когда ещё очень даже есть, что терять. Теперь уже двадцать девять, но ноги обратно не отрастут — а Ваня все эти полгода себя уговаривал, что, принося жертву ради другого, не нужно думать, будет он благодарен, или нет. Нужно делать добро и бросать его в воду. То, что ты, Ваня, кого-то любишь, не должно обязывать этого человека любить тебя точно так же в ответ. Выбор делает тот, кто жертвует. Не надо этим обязывать другого. Ваня свой выбор сделал, и теперь будет с ним жить. Будет с ним жить. И Ваня повторял это как мантру до тех пор, пока не перестал реветь каждый раз, когда натыкался глазами, руками или, так сказать, функционально на скорбные последствия своего выбора. Правда, врачи очень радовались и хвалили его, что он ревёт, размазывая сопли, вместо того, чтобы замыкаться в себе и молча смотреть в одну точку, потому что так, мол, как он, делают очень немногие. А это, как ни странно, признак сильной психики, и значит — того, что всё получится пережить. Ваня уже по большей части пережил свою травму, когда Костя переступил его порог и принёс с собой новую боль, новые сожаления, новое тепло и надежды. И теперь вот оказалось, что сам-то Костя эти полгода еле-еле пережил, и ещё неизвестно, переживёт ли этот глубокий сон. Хотя что это он. Конечно, переживёт. Ваня иного не допустит. Он склонился и поцеловал ещё раз уже разгладившийся теперь лоб, тихонько поставил рацию на тумбочку в изголовье и перебрался на диван, благо тот был достаточно широк. Сердце забилось чуть быстрее: оказалось, что бурный секс в самых неожиданных местах и позах гораздо менее интимен, чем забраться к спящему под бочок, чего с ними двоими раньше никогда не случалось. Ваня лёг близко-близко лицом к его лицу, чтобы ловить его дыхание, даже если сам уснёт, и стал гладить руки, вцепившиеся в плечи. Когда они, наконец, расслабились, он прижал к губам его ладони и вдруг почувствовал, что счастлив неизбывно — так, как никогда раньше не был. Даже, наверное, до того, как от него осталась только половина. Ваня вдруг беззвучно заплакал и понял, что не сможет уснуть, чтобы не потерять того, кто, лишив его всего — помог обрести ещё больше.