Кукла.

Ночь, вопреки ожиданиям Билли, прошла на удивление спокойно. Не было ни панических атак, ни кошмаров- только тяжелый, беспробудный сон, похожий на забвение, в котором тонули и страх, и сама мысль о том, где она находится. Её разбудил не собственный внутренний ужас, а резкий стук в дверь и голос дежурной медсестры. -Подъем! Доброе утро, девочки! Скоро завтрак! Заправляем свои кровати и готовимся к новому дню! Билли медленно открыла глаза. Потолок был всё тот же, бежевый, с небольшими разводами. Она лежала неподвижно, слушая, как за стеной кто-то спускал воду в унитазе, а из дальнего конца коридора доносились приглушённые шаги. Реальность накрыла её с головой. Она потянулась к телефону на тумбочке и экран ослепил её в полумраке. Десяток пропущенных вызовов от мамы и несколько сообщений от брата Финнеаса: "Малышка?Ты как? Доехала?" , "Ты одна в палате?" , "Позвони,как только проснешься". Она почувствовала острый укол вины. Они волновались, а она... она ничего не чувствовала, кроме ватной апатии. Билл с трудом сформулировала короткий ответ, не глядя на буквы: "Всё норм. В палате не одна. Позвоню позже."- и отправила, отложив телефон подальше, будто он был раскалённым. С трудом, будто её суставы заржавели, она села на кровати. В ногах была неприятная слабость, а в голове туман. Взгляд её упал на Аннабель. Та уже стояла у маленькой раковины в углу палаты, на цыпочках из-за своего невысокого роста, и старательно чистила зубы автоматическими движениями. Она казалась еще более хрупкой, почти прозрачной. В этот момент дверь открылась, и вошла женщина в белом халате, в руках у неё были два ртутных градусника. Она, не глядя, встряхнула их и протянула девушкам. -Держите. Утренний замер. Билли машинально взяла холодную стеклянную палочку. Она смотрела на нее с лёгким недоумением, будто видела впервые. -Зачем это? —спросила она голосом, всё ещё хриплым от сна. Медсестра, уже поворачиваясь к выходу, бросила через плечо, как отбарабанивая давно заученную фразу. -Каждое утро нужно мерить температуру. Потом сдадите градусники дежурной на этаже. Просто проверка. А потом завтрак. Дверь закрылась. Билли сидела на кровати, сжимая в руке градусник. За окном всё ещё была тьма, густая и почти осязаемая, и лишь жёлтые пятна фонарей размывались в стекающих по стеклу каплях ночного дождя, а в окнах соседних домов кое-где зажигался свет- люди будили детей в школу, собирались на работу, ставили кофе. Там шла жизнь. Она кипела, торопилась, существовала. А здесь, в этой палате, время будто остановилось, застряв в промежутке между ночью и утром, между болезнью и выздоровлением, между тем, кем она была, и тем, кем ей предстояло стать. Оно текло медленно, как ртуть в градуснике, который она всё ещё бездумно вертела в пальцах. Они вышли в коридор, и Билли снова поразила его бесконечность, теперь подсвеченная холодным, больничным утром. Аннабель шла чуть впереди, её шаги были беззвучными, а тапочки Билли, теперь казались ей не просто обувью, а унизительным клеймом. У дежурного поста, за стеклянным окошком, сидела уже знакомая медсестра. Она что-то печатала, не глядя на подходящих. Аннабель молча протянула свой градусник, женщина бросила на него беглый взгляд, механически произнесла: "Тридцать шесть и шесть, хорошо"- и бросила его в пластиковый лоток, где уже лежала дюжина таких же. Билли замерла, сжимая в потной ладони свой термометр, чей ртутный уровень показывал ноль. Она даже не вспомнила, когда и как сунула его под мышку, потому что она этого не сделала, а стекло оставалось холодным и чужим. Она приготовилась к упреку, к вопросу, к чему угодно, но медсестра, не отрываясь от монитора, просто протянула руку, ожидая. Это была чистая формальность. Девушки пошли дальше, и этот путь по утренней больничной галерее до столовой стал для Айлиш отдельным адом. Двери некоторых палат были приоткрыты, и в них проплывали обрывки чужой, искалеченной жизни. В одной- тучная женщина средних лет в одних подштанниках стояла перед раковиной, и её тело выгибалось в мучительном спазме рвоты. Звук был тяжёлым и омерзительным. Ускорив шаг, Билли проскочила дальше. В следующем дверном проёме она увидела двух девушек, которые сидели на полу, уставившись на расчерченное поле Монополии между ними. Но это была не игра- это была битва! Их лица были серыми от усталости, глаза лихорадочно блестящими. Видимо, они не спали всю ночь. Дальше кто-то громко, на повышенных тонах, спорил с кем-то по телефону: "Я же сказал, я не могу! Ты ничего не понимаешь!". Чей-то детский, потерянный плач доносился из-за закрытой двери. Билли шла, и с каждым шагом, с каждым новым отзвуком чужого отчаяния, её собственная тревога нарастала, как звук набирающей обороты турбины. Воздух в коридоре стал густым, ему не хватало кислорода. Она чувствовала, как подошвы её тапочек будто прилипают к линолеуму, а ноги становятся ватными. Свет мигающих ламп начал пульсировать в такт её учащенному сердцебиению и тут она почувствовала это ужасное ощущение- пол медленно поплыл у неё из-под ног. Он не качался, он просто перестал быть твёрдым, превратившись в зыбкую, ненадёжную поверхность. Стены коридора начали сходиться и расходиться вместе с её дыханим, которое становилось всё более частым и поверхностным. Певица остановилась, схватившись за холодную стену, пытаясь найти опору в своём рушащемся мире. Аннабель, всё ещё шедшая чуть впереди, обернулась. Она не сказала ни слова, не спросила "что с тобой?". Она просто остановилась и ждала, её темные, огромные глаза смотрели на Билли без осуждения и без паники. Она видела и она знала. И в этой паузе, которую она подарила Билли, чтобы та могла просто дышать, было больше поддержки, чем во всех словах, которые она могла бы произнести. -Вроде, отпустило... Можем идти. -В следующий раз я могу как-то помочь? Или тебе просто нужно время? -Да, просто подождать.. Спасибо. Небольшой зал столовой с серыми стенами и линолеумом цвета грязи был заполнен тихим гомоном и лязгом посуды. Несмотря на унылую обстановку, за раздачей с утраченной энергией суетились две полные поварихи и их добродушные, уставшие лица казались единственными живыми пятнами. Аннабель, остановившись у входа, тихо тронула Билли за локоть. -Подойди и скажи, что ты веган. — прошептала она, кивая в сторону прилавка. —Тебе приготовят отдельно. Но слова Анны будто долетели до Билли сквозь толстую стену. Внимание Айлиш было полностью захвачено другим: ей показалось, что в тот миг, когда они переступили порог, все разговоры стихли, а каждый взгляд- от пустого взора старика у окна до быстрого, скользящего взгляда девушки с короткими волосами- прилип к ней. Ей чудилось, что в шёпоте за соседним столиком звучит её имя, что в уголках губ каждого человека прячется усмешка, что каждый осуждает её за обычное существование. Жар стыда разлился по её щекам и все принципы, весь её выбор- всё это вдруг показалось нелепым, эгоистичным капризом, неуместным там, где люди борются с настоящими демонами. В голове пронеслась унизительная мысль: А может, просто съесть мясо? Лишь бы никто не смотрел! -Ты чего застыла? —голос Бэлль прозвучал настойчивее. —Иди и скажи. Билли попыталась сделать шаг, но ноги стали ватными. Она лишь покачала головой, чувствуя, как предательские слёзы подступают к горлу и застилают глаза горячей пеленой. Она смотрела в пол, желая провалиться сквозь эту уродливую плитки, ждала насмешки, но вместо этого услышала лишь короткий вздох. -Не думала, что ты такая застенчивая. — произнесла Аннабель, и в её голосе было лишь удивление. И прежде чем Билл успела что-то промолвить, Анна плавно шагнула вперёд, подошла к стойке раздачи, где одна из поварих уже с вопросительным взглядом протягивала тарелку с овсянкой. -Доброе утро. Для моей соседки, пожалуйста, веганский вариант. —женщина в ответ кивнула, без лишних слов убрала первую тарелку и принялась наполнять другую. Девушки нашли свободный столик в углу, у самого окна. За стеклом ночная тьма наконец-то начинала отступать, разбавляясь грязно-серыми, а затем и сиреневатыми тонами рассвета. Долгие тени фонарей медленно таяли, уступая место холодному, безрадостному свету нового дня. Но эти первые солнечные лучи, которые должны были нести утешение, вызывали у Билли лишь щемящую тревогу. Они освещали всю убогость столовой, всю бледность лиц вокруг и неумолимо означали одно: впереди был долгий, бесконечный день, от которого не было спасения. Аннабель ела с сосредоточенным аппетитом, будто это была не еда, а необходимая процедура, вроде приёма таблеток. А Билли сидела напротив, уставившись в свою тарелку- веганская каша ничем не отличалась от обычной, разве что цвет был еще более блеклым, лежала комом, и один её вид вызывал тошноту. Руки лежали на коленях, сжатые в кулаки и Билл не могла заставить себя взять ложку. Казалось, если она это сделает, все увидят и чужие глаза снова прилипнут к её фигуре. Анна отложила свою ложку и внимательно посмотрела на нее через стол. Она наклонилась чуть ближе, и её вопрос прозвучал почти шепотом, чтобы никто другой не услышал. -Что случилось? -Ничего. —Билли резко мотнула головой, уставившись в стол. -С едой что-то не то? —не унималась Анна, её голос был ровным, но настойчивым. —Не хочешь есть? -Не хочу, точнее.. Хочу, но не хочу.. Не знаю.. -Тебе плохо? Тошнит? — спросила Бэлль, понизив голос еще сильнее. —Голова кружится? -Нет, нет.. Билли чувствовала, как под этим пристальным, но лишённым осуждения взглядом её щеки начинают пылать. Она знала, что краснеет, и от этого осознания жар лишь усиливался, разливаясь по лицу позорным румянцем. Её дыхание сбилось, и она бессознательно начала теребить край своей футболки, глаза метались по сторонам, цепляясь за любую деталь, лишь бы не встречаться с взглядом напротив. -Ты стесняешься что-ли? Билли? Не молчи, пожалуйста. —отодвинув свою тарелку, Аннабель начала говорить настойчивее, но ответа не последовало. Значит правда. —Значит идём в палату, поешь там. Их место временного проживания встретило их знакомым полумраком, оставаясь таким же тихим и неуютным. Аннабель поставила оба подноса на тумбочку, затем подвинула тарелку Билли поближе к её кровати, создав иллюзию хоть какого-то уединения. -Вот. Теперь никто не смотрит. — тихо сказала она, садясь на свою кровать напротив. Билли медленно опустилась на твёрдый матрас, её взгляд был прикован к тарелке, но видел не еду, а головоломку. Она скрестила руки на груди, пряча снова сжатые в кулаки ладони, тишина стала громкой и гудела в самой макушке. -Билли. — имя на губах Анны прозвучало мягко. —Здесь никого нет. Только я. Поешь, это важно. —Айлиш молча покачала головой, отвернувшись к стене, как обиженный ребёнок. —Это не про еду, да? — продолжала Бэлль. — В столовой ты вся сжалась, как будто тебя ударили. Что это было? -Отстань...— прошептала Билли в стену. —Просто... плохо. Не знаю я.. -Плохо это когда тошнит или голова кружится. А у тебя... было лицо, как будто тебя ударили. Почему? -Я не знаю! —Билл резко повернулась к ней, и в её глазах вспыхнули слезы. —Просто не могу, когда все смотрят! Как будто я... Забей. -Но они не смотрели, Билли.— возразила Аннабель, не моргая. —Они вообще ни на кого не смотрели. У каждого свои проблемы, не лезь в чужие головы. -Я знаю! —выкрикнула певица, и голос сорвался, она снова сжалась, обхватив себя за плечи. —Я знаю, что они не смотрели. Знаю! Но не знаю почему так!! Никогда такого не было, мне было всё равно на мнение чужих!! -Хорошо, я поняла. Но сейчас тебе нужно поесть. -Я не могу. -Если я выйду в коридор, то ты сможешь поесть? -Мне от этого ещё хуже! Я не хочу, чтобы кто-то для меня что-то специально делал, это унизительно! —слёзы по лицу Билли текли горячие и невыносимо уязвимые. -А я хочу, чтобы ты не упала в обморок. Поэтому я сейчас выйду прогуляться, посмотрю расписание на сегодня, поболтаю с дежурным, потому что сама этого хочу. А ты делай тут что хочешь, поняла? —и вот она. Та грубость, которая на самом деле была искренне заботой, и в которой так сильно нуждалась Билли. Командование не с целью подавить чужую силу, а наоборот. -Ладно.

От лица Билли

Я осталась одна, дверь за Анной прикрылась, и я тут же почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Не то чтобы с этой девчонкой было намного легче, но одной здесь совсем невыносимо. Я взяла ложку и потыкала ею в этот холодную массу, которая размазывалась по тарелке, оставляя жирные следы, и у меня в горле встал ком. Затошнило... То ли от мерзости еды, то ли уже от голода, а может, просто от всего этого дня, от этой комнаты, от самой себя? Но поесть я так и не смогла. Просто отодвинула тарелку. Я просидела так, наверное, минут десять, просто глядя в стену. И почувствовала, как по мне ползет родное чувство, как таракан среди ночи по голой руке. Сначала где-то в животе тяжелый камень тревоги, потом оно подобралось к горлу, сжимая его- тоска. Настолько беспросветная, что, казалось, ею можно подавиться! Мысли о звонке родителям пронзили мозг, как током, но нет, точно не сейчас. От их дрожащих голосов мне станет только хуже. И плевать, что от моего молчания хуже им- справятся. Они, хотя бы, не одни там. Мне нужно было движение и цель. Хоть что-то, за что можно зацепиться. Расписание? Что это за расписание? Неважно, как раз узнаю. И где так долго ходит Анна? Я вышла в коридор и побрела, не зная куда, просто вперёд. И вот, в небольшом нише, где стоял пластиковый столик и два таких же пластиковых стула, я её увидела. Аннабель сидела, положив ладони на столешницу, совершенно прямо. Она не двигалась, вообще. Я замедлила шаг, глядя на неё и пытаясь понять, что она делает? Медитирует? Я подошла ближе, и у меня внутри всё похолодело от жути. Она не просто сидела, она замерла. Её глаза были широко открыты и смотрели в одну точку- на её собственные тонкие, бледные, когда-то музыкальные пальцы. Но взгляд был пустым, стеклянным, невидящим, а глаза слезились- она не моргала. Грудь под простой больничной майкой не поднималась, ни единого признака дыхания! Это было действительно жутко. Я застыла в паре шагов от неё, не в силах пошевелиться. Моя неудачная шутка про куклу из фильма всплыла в голове и в горле пересохло. Но мимо прошёл санитар, толкая перед собой какую-то тележку. Он, не останавливаясь, на ходу слегка коснулся ее плеча, кажется. И о боже... Она реально включилась, как по щелчку. Её тело слегка вздрогнуло, будто по нему пропустили разряд. Она медленно перевела этот остекленевший взгляд с рук на стену напротив, а потом так же медленно поднялась. Ни слова, ни единого звука. Она развернулась и подошла к стене, где висел какой-то белый листок. Видимо, расписание? Сердце колотилось где-то в горле. Сделать вид, что я ничего не заметила, и уйти? Но тогда я останусь одна со своим страхом, и он раздуется до невероятных размеров. Подойти? Тоже так себе, но это лучше. Наверно... Я сделала глубокий, прерывистый вдох, заставив ноги сделать шаг, потом другой. Я подошла к ней, стараясь не смотреть прямо в лицо, а сосредоточившись на том самом листке. На свой страх и риск, конечно. Просто чтобы не стоять как идиотка и хоть как-то заполнить эту звенящую тишину между нами. -И что там? —мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Аннабель не повернулась. Её палец тронул верхнюю часть листа. -Да их меняют каждый день. — произнесла она. Еёе голос был ровным, без единой нотки того, что произошло секунду назад. Как будто она и правда просто стояла и читала все это время, ну и жуть. — Сегодня... Так, завтрак уже прошёл. В десять групповая терапия. — продолжила она, и мое сердце неприятно ёкнуло. Групповая, значит, нужно будет сидеть в кругу таких же дурачков и что-то говорить. Ну или молчать, чувствуя на себе прожигающие взгляды. Тоска снова сжала горло. —В двенадцать обед. —о, обед. Новый раунд битвы с едой... —С двух до трёх дневной сон. — она произнесла это с лёгкой, едва уловимой издёвкой в голосе, будто это было самое нелепое правило на свете. Потом еще какие-то пункты, которые я уже почти не воспринимала: "обход врача", "временные процедуры", "личное время". Я стояла и смотрела на этот листок, чувствуя, как тревога, отступившая на секунду от шока, возвращается, накрывая с головой. Весь мой день, вся моя жизнь были теперь расписаны в этом убогом коридоре на листе А4! И самый жуткий парадокс был в том, что единственным человеком, который хоть как-то скрашивал это уныние, была девушка, которую я теперь немного боялась. Я сглотнула комок в горле и прошептала.. -Понятно. Это было единственное,что я могла выжать из себя. Понятно, что день будет долгим. Понятно, что будет тяжело и понятно, что я теперь боюсь не только больницы, но и тебя, странная девочка. Но говорить об этом я не собиралась, разумеется.

***

Два часа до десяти утра стали, пожалуй, самыми скучными и одновременно самыми длинными в моей жизни. Телефон я отшвырнула подальше- от его мертвого экрана, на который мне поставили ограничение, начинало тошнить. Лежать и смотреть в потолок уже надоело. Сидеть и слушать, как в голове по кругу гоняются одни и те же тревожные мысли? Ещё хуже! Я украдкой наблюдала за Анной. Она устроилась на своей кровати, поджав ноги, и читала очередную книжку в потрёпанном переплёте. Казалось, её вообще не волновало, что происходит вокруг, она могла часами сидеть в полной тишине, и это её не съедало изнутри. Меня же от одной этой мысли начинало колотить. Ровно в десять медсестра заглянула в палату и кивнула: "Девочки, группа". Анна без энтузиазма отложила книгу и пошла к двери. Я поплелась следом, как на казнь. Комната для терапии оказалась не такой унылой, как всё остальное. Тут был хоть какой-то ремонт: светло-бежевые стены, пара жалких, но живых цветков на подоконнике, и даже домашний ковер на полу. По кругу стояли семь простых стульев, на одном из них уже сидел мужчина лет сорока в очках и с добрым, но усталым лицом. На его бейджике было написано "Доктор Ворс. Врач-психотерапевт". Мы с Анной сели рядом и постепенно комната наполнилась. Доктор улыбнулся всем и начал с простого: "Доброе утро. Начнём наш сегодняшний круг. Я рад вас всех видеть". Потом его взгляд остановился на мне, новенькой -Билли, да? Для тебя поясню правила. Я буду задавать общие вопросы. Кто чувствует в себе силы и желание- отвечает. Не обязательно, но приветствуется. —я уже мысленно приготовилась просто молча отсидеться, но он продолжил. —Но есть одно важное правило. Молчать у нас не получится. Если не хочешь отвечать на мой вопрос, твоя задача придумать свой. Абсолютно любой, какой придёт в голову. И ответить на него. Так мы учимся хоть как-то взаимодействовать с собой, даже когда трудно. И у меня внутри все оборвалось. Молчать нельзя, нужно говорить. Даже если это будет какой-то дурацкий вопрос самой себе. Это было в тысячу раз хуже. А ведь когда-то интервью для меня были пустяковым делом.. Врач обвёл взглядом круг. -Итак, первый вопрос на сегодня: какую эмоцию вы чувствуете прямо сейчас, в эту самую секунду? Я замерла. Паника. Я явно чувствую панику. Но сказать это? Вывалить это на всех? Я потупила взгляд, чувствуя, как горят уши. Синеволосая девушка выдохнула: "Усталость". Какой-то парень пробормотал: "Тревогу". Женщина с седыми волосами четко произнесла: "Любопытство". Все взгляды медленно поползли в мою сторону. Моя очередь говорить и что-то придумывать. Я сглотнула, глядя на свои колени, и прошептала первый вопрос, который пришел в пустующую голову... -Эм.. Мой вопрос... Как... как перестать бояться тишины? —и сама же на него ответила, еле слышно. —Не знаю. В комнате повисла неловкая пауза. Я видела, как доктор что-то помечает в своем блокноте, а боковым зрения заметила, как Аннабель, сидевшая рядом, повернула голову и посмотрела на меня с интересом. И вместо облегчения на меня накатила такая волна стыда, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мой голос, этот жалкий шёпот, прозвучал в тишине комнаты как грохот. "Как перестать бояться тишины?" Боже, что это вообще за вопрос? Это так глупо, так по-детски наивно! Они все сейчас сидят и думают: "Вот идиотка, боится какого-то молчания, у нас реальные проблемы, а она про какую-то ерунду". Я не могла поднять глаз. Они были прикованы к моим коленям, а руки сами собой, помимо моей воли, начали дико хрустеть пальцами один за другим. Противный, щёлкающий звук, который только усугублял весь ужас происходящего. Я чувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Они горят, они пунцово-красные, и все это видят, все видят мой позор! В ушах зазвенело, заглушая голос доктора, который что-то говорил дальше. Я искала помощи, но любой взгляд, брошенный в мою сторону, был для меня ударом. Добрая улыбка- насмешка, сочувственный взгляд- снисхождение. Я была голая, выставленная на всеобщее обозрение, и каждый, кто смотрел на меня, тыкал пальцем в мою незащищённость! И тут я услышала её голос. -Доктор..— сказала Аннабель. — Я хочу ответить не на ваш вопрос, я хочу ответить на вопрос Билли. Можно? -Конечно, Аннабель. Мы слушаем. —комната затихла. Врач, выглядевший слегка удивленным, кивнул. Я застыла, не в силах пошевелиться. Что она делает? Зачем? Сейчас она начнет меня жалеть, и от этого станет ещё невыносимее. -Думаю, ты боишься не тишины. — произнесла она, и её слова падали в звенящую тишину комнаты, как камешки в колодец. —Ты боишься звуков, которые появляются в тишине. Чужих или своих. По крайней мере, у меня было так. И ты пытаешься заглушить своё сознание любым способом- музыкой, голосами из телефона, чужими разговорами. Но они не помогают. Потому что шум это не защита. —она сделала небольшую паузу, давая своим словам просочиться сквозь мою панику. —Ответ на твой вопрос... его нет. Можно только... привыкнуть. Слушать эти звуки, пока они не перестанут быть монстрами. Пока не станут просто... шумом, как шум дождя за окном. Сначала он раздражает, а потом под него засыпаешь самым сладким сном. Она закончила и снова уставилась перед собой, как будто просто выполнила какую-то формальность. В комнате была тишина. Она не отняла у меня мой стыд, не сделала его меньше, но она взяла мой глупый, жалкий вопрос и превратила его во что-то реальное, разделив с собой. Я перестала хрустеть пальцами, а дышать стало чуть легче. Я все ещё сидела, униженная донельзя, но теперь у моего унижения было имя. И тот, кто его назвал, сидел рядом, и ей, похоже, не было до него никакого дела. И этого было достаточно.

***

Мы уже почти легли. Я только-только начала тонуть в этой зыбкой грани между тяжелым днем и беспокойным сном, как дверь с тихим скрипом открылась. В проеме, подсвеченный светом из коридора, стоял доктор Франк. -Еще не спите? Отлично. — его голос был спокойным. Он вошёл и обратился ко мне. —Билли, совсем забыл сказать вам на обходе. Небольшое, но важное предупреждение. Начиная с этого момента и до конца завтрашнего дня только питье. Никакой еды. И, собственно, пить тоже почти ничего нельзя. Совсем чуть-чуть, если невмоготу. -Зачем? В смысле, почему? — выдавила я, чувствуя, как в животе завязывается неприятный узелок. -Завтра вам предстоит 24х часовой сбор анализов. Это значит, что с утра мы дадим вам специальные баночки, и вам нужно будет... ну, собирать всю мочу. Каждые три часа, в свою баночку. Всё очень просто, ничего страшного. Дело в том, что мы должны видеть работоспособность ваших почек, чтобы в дальнейшем назначить вам правильное лечение с безопасной дозировкой. Он произнёс это так, будто сообщал о плановой уборке палаты. А у меня внутри все обрушилось! Целый день!?Писать в баночки!? Каждые три часа... Мысли о том, что это значит на практике, ударили по мне с такой силой, что я почувствовала прилив жара к лицу, кажется, уже сотый за этот день. Это же унизительно!! До слёз. И главное никакой еды. Целый день на голодный желудок, с одной лишь этой мыслью в голове. Я и так сегодня ничего не ела... Видимо, завтра будет мой последний день в этой жизни. Я не смогла ничего сказать. Просто кивнула. Доктор Франк, удовлетворённый, повернулся к двери: "Спокойной ночи, девочки." Но сон не приходил. Он обходил мою кровать стороной, как будто я болела чумой. Мысли крутились вокруг одного- завтрашнего дня. Эти идиотские банки... Как это вообще делать? Проснуться и сразу... в первую банку? А если не хочется? Заставлять себя? А потом... тащить эту банку с собой в туалет? А куда их потом девать? Поставить в тумбочку? Рядом с зубной щёткой? Относить медсестре? А если я пролью? А если перепутаю? Господи! От одной этой унизительной мысленной карусели меня корёжило. Я ворочалась, пыталась считать овец, глубоко дышать, но ничего не помогало, неизвестность сжимала мой мозг тисками. Это был худший вид пытки- бытовая. То, что всегда должно работать как швейцарские часы- даёт сбой. Аннабель на соседней кровати спала, по крайней мере, я так думала. Её дыхание было таким тихим и ровным, что сливалось с ночным гулом здания. Я завидовала этой её способности отключаться... Часы на тумбочке показывали без двадцати три. Я уже почти смирилась с тем, что не усну, как вдруг услышала тихий шорох, едва уловимый, как будто шелест простыни. Я замерла, вся превратившись в большое ухо. Потом, замедленно, как в плохом триллере, повернула голову на подушке и приоткрыла один глаз.И у меня остановилось сердце. Аннабель сидела. Лунный свет, пробивавшийся сквозь незадёрнутые шторы, падал на неё ровным, холодным лучом. Она не двигалась, не шевелилась, вообще! Её глаза были широко открыты и смотрели в пустоту перед собой. Я затаила дыхание, вслушиваясь в тишину. И не услышала ничего. Ни вдоха, ни выдоха. Она не дышит. Снова. Снова это! Но сейчас, в три часа ночи, в полной темноте и тишине, это было в тысячу раз страшнее. Что это? Лунатизм? Но она не ходила. Она просто сидела... Ей плохо? Сердце остановилось? Но тогда... она должна была бы упасть, да? А она сидела. Разбудить её? Но как? В прошлый раз её включило прикосновение. А если сейчас тронуть и случится что-то непоправимое? А если не тронуть, и с ней правда что-то случится? Я лежала, не в силах пошевелиться, прикованная к этому леденящему душу зрелищу. Две мысли бились в голове, как агонизирующие мотыльки. Но что-то внутри меня оборвалось. Я уже не думала, я действовала на каком-то полусознательном автомате. Одеяло со скрипучим шёпотом сползло на пол, когда я поднялась. Каждый шаг по холодному линолеуму отдавался глухим стуком, но она так и не шелохнулась. -Анна? — мой голос был хриплым шепотом, затерявшимся в тишине. —Аннабель? Никакой реакции. Только лунный свет гладил её неподвижное, фарфоровое лицо. Я медленно, будто под водой, протянула руку и коснулась её плеча, как это, вроде бы, сделал тот врач. Кожа была холодной не как у живого спящего человека, а как у мрамора. Я отдёрнула пальцы, словно обожглась и сердце забилось где-то в горле, громко, неровно. -Анна, просыпайся! — на этот раз в моём шёпоте прозвучала настоящая мольба. Я тронула её голову, откинув прядь волос со лба. Та же ледяная температура, ни малейшего напряжения мышц, ни вздрагивания, меня начало жутко трясти. Я судорожно сглотнула и, затаив собственное дыхание, поднесла дрожащие пальцы прямо к её носу, к идеально ровным ноздрям. Ничего! Ни единой струйки воздуха, ни тепла. Только холодная, неподвижная плоть, пальцы буквально заледенели, и этот лёд пополз вверх по руке, к сердцу. Нет дыхания. Значит... пульс! Нужно проверить пульс! Мои пальцы, неуклюжие и одеревеневшие от ужаса, скользнули по её коже. Рука холодная, запястье ни единой пульсации. Я уже почти закричала, но последним усилием воли упёрлась в собственную панику. Шея, точно! Сонная артерия, или как там её? Я прикоснулась к её шее. Кожа здесь была чуть мягче, но такой же ледяной. Я давила пальцами, пытаясь нащупать хоть что-то, хоть намек на жизнь под этой холодной, фарфоровой гладью. И в этот миг...Это было не плавное движение! Это был резкий, механический рывок, с едва слышным щелчком позвонков... Её голова повернулась, мгновенно и ровно настолько, чтобы её глаза, черные, как бездонные колодцы, уставились прямо на меня. В них не было ни сна, ни испуга, ни вопроса. Ничего... Только абсолютная, безжизненная пустота. Они были как чёрные бусины, вставленные в лицо куклы. Лунный свет не отражался в них, а будто проваливался внутрь и тонул. Она смотрела на меня, ни разу не моргнув. Но, спустя минуту, в её глазах что-то дрогнуло. Наверно, осознание моего ужаса, которое она увидела на моем искривившемся от страха лице. Её бледные и тонкие губы едва заметно шевельнулись и голос, который из них послышался, был тихим, ровным и совершенно бесстрастным. -Со мной... так бывает. —онa сделала крошечную паузу, и её веки, наконец, медленно сомкнулись и разомкнулись. Это было её первое моргание, и оно показалось самым неестественным движением из всех. —С детства. Не пугайся. Нужно... просто дотронуться до шеи. — продолжила она тем же ровным, механическим тоном. —Всегда. Только до шеи. И я... вернусь. Не знаю, почему именно так. Потом она медленно, всё ещё с той же пугающей плавностью, повернула голову обратно, к стене, и снова замерла. Но теперь уже не в той жуткой, абсолютной неподвижности, а в обычной позе сонного человека. Через несколько секунд её грудь наконец-то плавно поднялась и опустилась. Ровное, тихое дыхание снова заполнило комнату. Она просто лежала, отвернувшись к стене, но напряжение, исходившее от неё, было молчаливым бдением. И тут до меня дошло... Сейчас три часа ночи, она в сознании. И завтра, нет, уже сегодня, этот дурацкий анализ! Если я сейчас не выспрошу всё, до последней мерзкой детали, моя паника съест меня заживо до рассвета. Я не стала спрашивать ее про приступ, конечно. Об этом говорить было страшнее, чем о банках с мочой, прости господи. -Аннабель? —мой голос прозвучал сипло от напряжения. -М? -Про... про этот анализ. — я говорила, уткнувшись лицом в подушку, чтобы скрыть пылающие щеки в темноте. — Как это... вообще делается? Я не поняла. -Всё просто. — её голос был ровным, без единой нотки смущения. —Утром тебе дадут стопку баночек и бумажек. Ты идешь в санитарную комнату, это та, где швабры и вёдра стоят. Берёшь оттуда пластиковый горшок, бычный, белый, или любой, на твой вкус, и одну банку. -И... куда с этим идти? —я сглотнула, представив эту унизительную процессию. -В туалет, конечно. Можешь и тут, но, думаю ты не захочешь. Заходишь в кабинку и писаешь в горшок. —иу, она сказала это слово... так спокойно, что от её откровенности у меня внутри все переворачивалось. —Потом переливаешь из горшка в банку, а на неё наклеиваешь бумажку, где напишешь свое имя и временной промежуток. А вообще, они тебе сами эти бумажки подпишут. -А... а горшок? —прошептала я, чувствуя, как горит все лицо. -Горшок нужно помыть. В душевой есть раковина. Моешь и несёшь обратно в санитарку. Или... — она сделала крошечную паузу. — ...можно и не относить каждый раз. Можно оставить его у себя под кроватью, так даже проще. Но, опять-таки, врятли ты согласишься. -Да. А полную банку? —спросила я, уже почти плача от стыда. -Относишь в процедурный кабинет. Там стоит большой стол. И всё. Потом идёшь и живёшь дальше три часа. -Спасибо.. -Если что спрашивай. Тут все через это прошли, так что не бери в голову. Спокойной ночи. -Спокойно ночи.