Кукла.

Как мы могли быть уверены? Голос за дверью... он звучал как доктор Франк. Но в этой мигающей красной тьме, под вой сирены, любой голос мог казаться знакомым. Любой мог сказать: Это доктор Франк. Мы сидели, не дыша, прижавшись друг к другу. Стук повторился, на этот раз настойчивее. -Билли? Аннабель? Отзовитесь, пожалуйста. Вам нужно перейти в более безопасное место. Голос за дверью повторил наше имя ещё дважды, каждый раз всё более плоским и настойчивым тоном. Потом был долгий, тягучий звук, будто кто-то провёл ладонью по дереву снаружи, от косяка до самой ручки. Я почувствовала, как по спине Аннабель, прижатой ко мне, пробежала мелкая дрожь. Мы не шелохнулись. И потом шаги удалились. Их заглушил всё тот же вой сирены и далёкие, уже почти привычные, крики из другого крыла. Красный свет мигал, мигал, мигал! выбивая из темноты то угол тумбочки, то искажённое отражение в стекле окна, то бледное, как полотно, лицо Анны. Постепенно крики стихли. Сирена выключилась с таким же внезапным щелчком, с каким началась. Мерцание аварийных ламп погасло, погрузив нас в густую темноту. Мы всё ещё сидели, вжавшись в кровать-баррикаду. Адреналин, который секундами назад колотил в висках, ушёл, оставив после себя ватную усталость. Мышцы ныли от неудобной позы, спина затекла, но пошевелиться казалось невозможным. Первой сдалась Анна. Её плечо, всё это время бывшее жёстким и напряжённым, вдруг обмякло и тяжело опустилось мне на колено. Я почувствовала, как её голова бессильно качнулась и уткнулась в меня. Я сама не заметила, как моя рука обвилась вокруг её хрупких, холодных плеч, притягивая ближе. И тогда я почувствовала... Сквозь запах больничного стирального порошка и медикаментов- аромат Аннабель пробился тонкой, сладкой нотой. Не химическая отдушка, а что-то тёплое, молочное, с лёгкой, едва уловимой кислинкой… Клубника в сливках? Не разбираюсь.. Или ванильный пудинг с карамельной корочкой. Что-то детское, уютное и до боли знакомое! Это пахла её кожа там, у виска, где пульсировала тоненькая вена. Я прижалась щекой к её шелковистым, растрёпанным волосам, вдыхая этот клубнично-сливочный шлейф домашнего уюта, и глаза сами закрылись. *** Я проснулась от того, что щека затекла, уткнувшись во что-то твёрдое и ребристое. Я медленно открыла глаза. В палату, сквозь занавески, лился серый, невыразительный свет пасмурного утра. Я лежала в своей кровати. Под своим стёганым одеялом. Почему? Я же уснула… на полу, с Бэлль на плече. Я резко поднялась, срывая одеяло. Голова закружилась от быстрого движения. Кровать Анны... Она сама... Она тоже лежала в ней! На спине, одна рука брошена поверх одеяла, лицо повёрнуто к потолку. Она спала, или делала вид. Её грудь ровно и медленно поднималась. А палата... Наша палата была безупречно чистой, идеально убранной. Ничего не говорило о ночном кошмаре, гикакой баррикады, никакой защиты... Наши кровати стояли на своих законных местах, у противоположных стен, как будто их никогда и не двигали. Паркет на том самом месте, где мы волокли мою койку, был ровным и блестящим, без единой царапины. На тумбочках, как ни в чём не бывало, стояли завядшие цветы. Дверь в коридор была приоткрыта. Всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы сквозь щель просачивался тусклый свет и доносились обыденные утренние звуки: чьи-то неспешные шаги, звон посуды издалека. Всё было настолько нормально, что это сводило с ума. Сердце начало колотиться от полного недоумения. Кто? Когда? Как они вошли? Баррикада из кровати была тяжёлой. Её невозможно было убрать бесшумно! Невозможно было разобрать, не разбудив нас. Невозможно было… просто войти, если мы её не убрали. Значит, они вошли как-то иначе. Или… мы проспали всё. Провалились в сон так глубоко, что не слышали скрежета по паркету, не почувствовали, как нас поднимают и раскладывают по кроватям, как служанки раскладывают полотенца в отеле. Значит, наша безопасность здесь, в этих уютненьких стенах, была таким же нарисованным фоном, как цветочки на обоях. Её просто не было и дверь была открыта не потому, что опасность миновала, а потому что её могли открыть в любой момент. И закрытие на замок или баррикада из мебели- были просто нашей детской, наигранной игрой в крепость. Я просто сорвалась с кровати и рванулась через комнату. -Аннабель! —мой голос сорвался на хриплый визг. —Аннабель, проснись! Сейчас же! —я впилась пальцами в её плечи через тонкую ткань пижамы и затрясла её со всей силы, которую выжало из меня это ледяное недоумение. Её тело было безвольным, тяжёлым, как мешок с песком. Голова беспомошно болталась на тонкой шее. —Просыпайся! Ты что, не видишь?! —я трясла её, но сон вцепился в неё мёртвой хваткой, утягивая на самое дно, куда не достучаться. —Анна, боже, да очнись! —в моём голосе уже звенели слёзы. Я отпустила одно плечо и легонько шлёпнула её по щеке, не больно, но отчётливо. —Сейчас же! Её глаза медленно, мучительно открылись. Сначала это были просто щели, полные мутной, непонимающей влаги. Она смотрела на меня, но будто не видя, её взгляд скользил где-то мимо, сквозь меня, в потолок. -Би… Билли? — её голос был хриплым и спокойным. — Что… что случилось? -Что случилось?!— я задохнулась. —Ты что, слепая?! Посмотри вокруг! Кровати! Дверь! Где баррикада? Почему ты на кровати! —я отпрянула от неё, показывая рукой на идеально стоящую на месте мою койку, на приоткрытую дверь. Аннабель медленно, с трудом приподнялась на локтях. Она обвела взглядом комнату, но её лицо оставалось пустым, как чистый лист. -Какая баррикада? —спросила она искренне, и от этой искренности у меня похолодело внутри. —Что нужно было убрать? -Ну...Нашу баррикаду! Кровать! Мы же сдвигали её к двери! Всю ночь просидели упираясь в неё! Кто её вернул на место? Кто нас уложил? Ты? —она покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо. Она не стала её убирать. -Нет. Я не убирала. Я… не помню, чтобы что-то двигала. —она потёрла виски. — Я помню… как мы болтали перед сном. Потом темноту. Потом… сон. -Ты не помнишь, как мы сидели на полу? Как ты уснула у меня на плече? — я вглядывалась в её лицо, ища хоть тень притворства, чего угодно! Но там была только невинность. -Нет. — она снова покачала головой. — Мне приснилось что-то странное.. -Ты точно ничего не помнишь? Ни стука в дверь? Ни голоса Франка? Ни того, как мы толкали кровать? -Голос доктора Франка? —она нахмурилась, будто пытаясь извлечь из памяти нечто далёкое. — Нет… Может, было что-то во сне… Я не знаю, Билл. Может, тебе тоже приснилось? -Приснилось?! — я зарычала, и мои пальцы снова впились в её плечи, но теперь уже от бессилия. —Это не сон! Я чувствовала! Я тебя трясла, чтобы ты не открывала дверь! И ты меня! Я помню запах! Твой запах, клубника, что ли?! Ты думаешь, я такое во сне выдумаю?! Она молча смотрела на меня своими огромными, непроницаемыми, кукольными глазами. Моя паника, до этого сжатая в комок недоумения, рванулась наружу. В горле запершило, живот сжался болезненным спазмом, горько-кислая тошнотворная волна подкатила к самому основанию языка. Я отшатнулась от её кровати, схватившись за живот. -Тошнит… —прохрипела я, чувствуя, как слюна во рту становится тягучей и противной. —Меня сейчас… -Ладно! Ладно… — тихо сказала она, и её голос приобрёл новый оттенок. — Успокойся. Дыши. -Не могу… —я простонала, сжимаясь и закрывая рот ладонью. -Можешь! Просто дыши. И перестань меня трясти, а то я и правда не проснусь.. Это была шутка! Прости! - …что? -Шутка... — повторила Аннабель, и теперь в её голосе слышалась усталая ирония. Она приподнялась выше, опершись на подушки. —Я пошутила. Конечно, я помню, Билли. И сирену, и баррикаду, и как ты чуть не поседела, когда этот… голос за дверью заговорил. И твой клубничный комплимент, кстати, очень мило. Спасибо, это мой шампунь, а то духи здесь не разреш... -Зачем? —выдавила я наконец, и мой голос звучал сломанно. — Зачем ты это сделала? Я… я с ума сходила тут! -Потому что ты спрашивала так, будто я уже всё сделала. "Ты убрала?" — она передразнила мою истеричную интонацию. — А я подумала… а что, если бы я и правда не помнила? Как бы ты себя повела? Было… интересно посмотреть. И да, это полный абсурд. Я стояла, прислонившись к стене, и смотрела на Аннабель, в этот момент дверь, всё ещё приоткрытая, мягко распахнулась. В проёме, залитый серым светом коридора, стоял доктор Франк. На его лице привычная успокаивающая полуулыбка. Ни тени ночного кошмара, ни намёка на усталость. Только профессиональная доброта. Ну прелесть! -Доброе утро, девочки! —его голос прозвучал так же мягко и ровно, как всегда. Он вошёл, неспешно оглядев нашу безупречную палату. Его взгляд скользнул по кроватям, по паркету, по нам и не задержался ни на чём подозрительном. —Я вижу, вы уже проснулись. Отлично. Ночь прошла спокойно? —он посмотрел на меня, ожидая ответа. Я открыла рот, но слова застряли где-то между голосовых связок. -Да, доктор. Всё в порядке. —ответила Бэлль. -Прекрасно. — кивнул он, и в его глазах будто вспыхнула искорка одобрения. — Тогда у меня для вас хорошие новости. Комиссия рассмотрела ваши случаи. И я, как ваш лечащий врач, могу сказать- вы успешно прошли проверку на адаптацию и готовность к следующему этапу терапии. Поздравляю. -Какую… проверку? —насилу выдавила я. Доктор Франк мягко улыбнулся, как взрослый- ребёнку, задавшему наивный вопрос. -Стандартную, Билли. На устойчивость, на взаимоподдержку. —он перевёл взгляд на Анну. —Вы обе показали отличные результаты. Справляетесь. Это очень важно для дальнейшего прогресса. Ну, как самочувствие сегодня? Голова не болит? Тревога? —он уже доставал свой блокнот, его перо-ручка было наготове. Я молчала, чувствуя, как реальность окончательно расходится по швам. Аннабель, не моргнув глазом, выдала свой отчёт. -Спала тяжело, но проснулась нормально. Руки не трясутся. Мысли… тихие, наверно. -А у вас, Билли? Как сон? Аппетит? Приступов паники не было? -Всё… как обычно. -Замечательно. —он сделал ещё одну пометку и захлопнул блокнот с тихим щелчком. —Тогда отдыхайте, набирайтесь сил. В расписании на сегодня будут изменения, я предупредил медсестёр. Всё будет хорошо. Мне нужно было умыться, смыть с лица этот липкий пот страха и непонимания. Я, не глядя на Аннабель, поплелась к раковине. Включила воду, холодная струя ударила по ладоням, заставив вздрогнуть. Я намочила лицо, вдохнула влажный воздух, потом потянулась за тюбиком пасты, машинально выдавила полоску на щётку. И только тогда подняла глаза на зеркало. Сначала я ничего не заметила, просто своё бледное, осунувшееся за эти дни отражение. Потом взгляд скользнул чуть левее, к краю, где зеркало соприкасалось с кафелем. Там, тонкой, почти каллиграфической вязью, было что-то написано зубной пастой. Буквы были мелкими, но чёткими. "сотри это, быстрее! 4" Цифра "4" в конце стояла отдельно, жирной точкой, как подпись или номер. Кровь отхлынула от лица, ударив в ноги. Я замерла, щётка застыла в полуметре от рта. Мозг, уже измотанный нестыковками, лихорадочно заработал. Надпись, паста, зеркало... Я резко обернулась, Аннабель сидела на своей кровати, по-прежнему в пижаме, и смотрела в окно, на голые ветки. Её поза была расслабленной, почти скучающей. -Это опять ты? — мой голос прозвучал тихо, но она медленно повернула голову. -Что "я"? -На зеркале. Надпись пастой. Сотри это. Что это!? — я не сводила с неё глаз, выискивая малейшую дрожь в уголках губ, сужение зрачков. — Четыре ещё. Что это, следующий номер твоей шутки? -Какую ещё надпись? Я тут сижу. И зубную пасту свою не трогала. —она нахмурилась с лёгким раздражением. -Не трогала? — я засмеялась коротким, истеричным смешком. — Конечно. Как и баррикаду не двигала, как и не притворялась, что всё забыла. Удобно, да?! -Билли! — её голос потерял ровность. — Хватит. Я устала. Один раз пошутила и теперь всё, что происходит, это я? Может, это ты сама себе пишешь в припадке? -Очень смешно! —я шагнула к ней, сжимая в потной ладони зубную щётку, как оружие. — Кто ещё здесь мог это сделать? Призраки? Доктор Франк, пока мы спали, взял и разрисовал зеркало? Кто?! -Я НЕ ЗНАЮ! —она крикнула, и это был первый по-настоящему громкий звук, сорвавшийся с её губ. Её лицо исказилось настоящим, живым гневом. —Может, это был санитар! Может, та самая тварь, что ночью по коридору шлялась! Может, кто угодно! Почему сразу я?! Здесь сотни людей! Ты постоянно вешаешь улики на меня! Я доверяю тебе, Билли! А ты мне нет!! -Потому что ты уже делала подобное! — орала я в ответ, не слыша себя. —Ты врешь, ты притворяешься, ты играешь! Как я могу тебе верить?! -А я тебя не прошу верить! —она отрезала, её глаза сверкали. Она дышала часто, грудью, и в этом не было ничего от её обычной отстранённости. — Если ты решила, что я твой личный больничный козёл отпущения, то очень жаль! Иди и сотри свою дурацкую надпись сама, если она тебе так мешает! Она резко развернулась и швырнула в стену небольшую подушку. Жест был непродуманным, детским, и от этого на сто процентов искренним. И в этот момент я поняла, что это была не она. Её раздражение было слишком горячим, слишком неуклюжим. В нём не было точности, с которой она разыграла меня с потерей памяти. Всё внутри во мне обрушилось. Гнев схлынул, оставив после себя пустоту, куда хлынул новый, совершенно чудовищный страх. Если не она… то кто? Я отступила назад, мои ноги сами понесли меня обратно к раковине. Я вновь уставилась на зеркало. На эти чёткие, аккуратные буквы... "сотри это, быстрее! 4". Четвёртый… что? Четвёртый раз? Четвёртое предупреждение? Четвёртая жертва? Просто цифра? А за дверью, в коридоре, послышались привычные, деловитые шаги медсестры, объявляющей о завтраке. Который, к слову, был таким же безвкусным, как и всё здесь- мерзкая овсяная жижа, которую я в себя вливала механически, почти не чувствуя её. Анна сидела напротив, не поднимая глаз, её ложка отбивала тот же безжизненный ритм. Слов после утренней перепалки не было. Я всё ещё чувствовала на подушечке пальца липкий след зубной пасты... После еды мы, как послушные девочки, поплелись к доске с расписанием в холле нового блока. Изменения, обещанные Франком, висели там, отпечатанные на том же листе А4. 9:00 – Физкультура. Зал №3. Тренер Л. Ясно.. Даже имени не узнаем. Я фыркнула, не сдержавшись. -Физкультура? Мы в детском оздоровительном, что ли? Может, ещё линейку с флажками устроим? Аннабель молча ткнула пальцем в расписание, её лицо было каменным. Смысл был ясен: возражения не принимаются. Всё, что не убивает…убьёт нас чуть позже. Зал оказался в подвале. Длинная, сырая лестница вела вниз, в царство бетона и затхлого вонючего воздуха. Дверь была тяжёлой, металлической, без оконца. Она открылась с тихим скрипом, впуская нас в пространство, больше похожее на бомбоубежище или подсобку, чем на спортзал. Прямоугольная комната, низкий потолок, давящий, как крышка гроба, окон нет. Воздух стоял спёртый, пахнущий пылью и кислотой- старым тряпьём, может, или плесенью, пробивающейся сквозь краску на стенах. Освещали зал три одинокие лампы дневного света, вделанные в решётки на потолке. Они горели тускло, мигая с раздражающей непредсказуемостью, отбрасывая на голый пол прыгающие, нервические тени. В углу валялись несколько потрёпанных матов, свернутых в рулоны, и пара обшарпанных скакалок. И тренер... Боже.. Женщина лет сорока, в спортивном костюме, сидевшем на ней мешковато и неопрятно. Она не сидела, а скорее замерла на стуле у дальней стены, уставившись в пустоту перед собой. Когда мы вошли, её голова резко дёрнулась в нашу сторону. Её лицо было не усталым, как у всех остальных работников, а напряжённым до предела, будто она вот-вот сорвётся на крик или в истерику. Тонкие губы были плотно сжаты, в уголках глаз сеть морщин от постоянного напряжения. -Новенькие? —её голос прозвучал резко, будто она давно не использовала его для нормальной речи. Она не дождалась ответа, её взгляд пробежал по нам с ног до головы. — Стойте на линии. Быстро. Мы беспрекословно встали у воображаемой линии, которую она ткнула пальцем в пыль на полу. Она встала и начала расхаживать перед нами короткими, нервными шагами, похрустывая пальцами. Казалось, энергия бьёт из неё током, не находя выхода. -Я здесь, чтобы привести ваши тела в порядок. — затараторила она, не глядя нам в глаза. —Здоровый дух в здоровом теле. Здесь вы будете слушаться, выполнять и не задавать вопросов. Понятно? —мы молча кивнули. —Отлично. — она криво усмехнулась. — Начнём с малого. Разомнитесь. Двадцать кругов. Бегом. Она махнула рукой по периметру зала. Круг был небольшим, метров двадцать, не больше. Но под низким потолком, в этом спёртом, влажном воздухе, даже мысль о беге вызывала тошноту. Я рванула с места первая, поддавшись животному импульсу подчиниться источнику опасности. Аннабель метнулась следом. Наш бег был не спортивным, а затравленным. Подошвы шлёпали по бетону, эхо разносилось по каменному ящику, смешиваясь с нашим тяжёлым, сразу же участившимся дыханием. Пять кругов- в горле запершило, в висках застучало. Лампы мигали, выхватывая из темноты то испуганное лицо Анны, то искажённую гримасу тренера Л. , наблюдающей за нами, как паук за дрожащими в паутине мухами. Десять кругов- воздух стал густым. Каждый вдох обжигал лёгкие, ноги налились тяжестью. Я чувствовала, как сзади дыхание Бэлль стало прерывистым, шипящим. Пятнадцать- мир сузился до грязного пола под ногами, до мерцающего света, до хрипа в собственной груди. Я уже не бежала, я почти падала вперёд, инерция тащила моё тело по кругу. Сбоку мелькнуло лицо моей напарницы- белое, с синевой вокруг губ, глаза остекленевшие от нехватки воздуха и паники. Она держалась, но её ноги уже заплетались. Восемнадцать- в голове загудел белый шум. Казалось, ещё немного и я рухну, и мне будет всё равно на десять, на сто отжиманий. -Последние два! Давай, давай, не расслабляться! —визг за спиной был похож на звук ржавой пилы. Я пересекла воображаемую черту двадцатого круга и, не в силах сделать ни шага больше, рухнула на колени, упираясь руками в холодный, липкий от пота пол. Мир качнулся, поплыл. Воздух рвался в лёгкие жадными, болезненными глотками. Рядом, сдавленно всхлипнув, опустилась Аннабель. Она сидела, обхватив себя за плечи, вся трясясь мелкой дрожью, её грудная клетка ходила ходуном. Тренер медленно подошла, её тенистая фигура нависла над нами. Она смотрела на нас сверху вниз с жутким раздражением. -Слабые... — прошипела она. — Совсем расслабленные. Теперь… отжимания. Кто первый? Воздух в подвале был не воздухом, а раскалённой стекловатой, которая рвала лёгкие изнутри. После отжиманий, которые я кое-как выдавила из себя, опираясь больше на ярость, чем на силу, мир плыл перед глазами. Каждая мышца горела отдельным, злым огнём. Но где-то в глубине, в самом нутре, работала закалка бесчисленных репетиций, туров, часовых прыжков по сцене, когда нужно было отдавать энергию тысячам людей. Тело помнило, как выжимать из себя последнее, даже когда разум уже сдавался. Но тело Аннабель этого не помнило. Она стояла, сгорбившись, опираясь ладонями о собственные колени... Её худенькая спина, обычно такая прямая, теперь была скрюченной дугой страдания. Сквозь тонкую ткань штанов можно было разглядеть, как трясутся её ноги мелкой, неконтролируемой дрожью. Её кожа, обычно фарфорово-бледная, начала покрываться неровными, красными пятнами на шее, на щеках, будто её изнутри ошпарили кипятком. Дыхание её не было дыханием... Это были короткие, хриплые всхлипы, которые застревали где-то в горле, не доходя до лёгких. Она пыталась вдохнуть полной грудью, но её грудная клетка лишь судорожно вздрагивала, как у пойманной птицы. Руки, те самые тонкие, музыкальные пальцы, теперь беспомощно хватали воздух, трясясь так, что, казалось, вот-вот отвалятся в судороге. -Следующее! —рявкнул голос тренера. Она стояла посередине зала, её лицо всё так же было перекошено нездоровым напряжением. —Приседания! Сорок раз! Быстро, быстро, не задерживаем группу! Группу... Нас было четверо! Мы и были всей её безумной, больной группой. Я попыталась встать в стойку, но ноги подкосились. Перед глазами заплясали чёрные точки, я сглотнула горькую слюну, заставляя мышцы ног напрячься. Один присед, два... Каждое движение отдавалось огнённой болью в бёдрах. Аннабель попыталась скопировать мои движения- она согнула колени, наклонившись чуть вперёд и на этом всё остановилось. Её тело просто… замерло в этой нелепой позе. Потом раздался тихий, сдавленный стон. Её руки впились в живот, скрючились. -Не могу… — прошептала она, и в её шёпоте слышались слёзы. — Болит… не дышу… -Никаких "не могу"! — тренерша сделала резкий шаг вперёд. Её глаза, маленькие и колючие, сверлили Анну. Аннабель снова попыталась, согнула колени, её тело дрожало, как в лихорадке. И на середине пути вниз она просто рухнула. Она обхватила живот обеими руками, её спина выгнулась, а лицо уткнулось в пол. Из неё вырвался звук, похожий на то, как ломают сухую ветку. —Встать! — завопила тренер, и её голос сорвался на нечленораздельный визг. — Симулируешь?! Немедленно встать и закончить! Я перестала приседать, и, не обращая внимания на вопли тренера, пошатываясь на своих дрожащих ногах, подошла к скорчившейся на полу Бэлль. Я наклонилась, впилась пальцами под руки Аннабель. Она была невесомой, как пустой пиджак, её тельце было мокрым от холодного пота и абсолютно безвольным. Я потянула её, волоча к дальнему углу зала, к тем самым скукоженным матам. Каждый мой шаг отдавался болью во всём теле, но я тащила её, как тащила бы своё собственное отказывающее легкое или оторванную руку. -Я тебя предупреждаю! — голос тренера набирал истеричные обороты. —Это нарушение дисциплины! Нарушение режима! Вы обе получите наказание! Дополнительные круги! Отжимания до потери пульса! Я дошла до угла и опустила Анну на холодный, пахнущий пылью и плесенью мат. Она не сопротивлялась, лишь глухо закашляла, наконец втягивая в себя воздух рваными, свистящими глотками, больше похожими на рыдания. Её лицо было залито слезами и потом, кожа горела нездоровым румянцем. Она смотрела куда-то мимо меня, в бетонную стену, и в её глазах не было ничего. Я опустилась рядом с ней на колени, закрывая её собой от безумного взгляда тренера, от всего этого адского подвала. Моя собственная спина была открыта для атаки, но в тот момент это не имело значения. Я смотрела, как она пытается дышать, и чувствовала, как та же самая нехватка воздуха сжимает и мою собственную грудь. Вытащить её из подвала было похоже на эвакуацию раненого с поля боя. Я полутащила-полуволокла её безвольное тело вверх по лестнице, цепляясь свободной рукой за холодные перила. Аннабель брела рядом, почти не помогая, её ноги были ватными, дыхание- хриплым свистом в темноте лестничного пролета. Посредине, где тусклый свет из верхнего холла едва достигал нас, она вдруг обмякла вся разом. Просто повисла на моей руке, как тряпичная кукла, и её голова бессильно откинулась назад! Я едва удержала её, прижав к себе. И в тот же миг почувствовала сквозь ткань её штанов что-то... мокрое. Тёплое и... Ладно. Оно проступало насквозь... "Пот"- тупо подумала я, продолжая тащить её наверх. До палаты мы добрались чудом. Я втолкнула дверь плечом и почти вбросила её на кровать. Аннабель упала на матрас, не издав ни звука, её лицо было белее простыни. Я отдышалась, опершись о тумбочку, и только тогда опустила взгляд на свою руку. ту самую, что всё это время поддерживала её снизу. Ладонь и внутренняя сторона пальцев были испачканы алым. Не ярким, не свежим, тёмным, почти бурым, уже слегка подсохшим и липким. Кровь.. Всё встало на свои места. Живот, спазмы, слабость- у неё просто начались месячные. Здесь, в этом аду, её тело, и без того доведённое до предела, выдало свою обычную, жестокую физиологию. И она просто свалилась от боли и истощения, моя девочка... Сердце сжалось то ли от жалости, то ли от облегчения, что это не что-то страшнее. Нужно было действовать очень быстро! Пока она не очнулась. Нельзя, чтобы она увидела меня с окровавленной рукой, увидела этот беспорядок на себе- это будет ещё один, ненужный ей сейчас, повод для стыда и паники... Я рванула к раковине, едва не поскользнувшись на паркете. Вода была ледяной, но я драила руки, пока последний розовый след не сошёл, оставив после лишь лёгкий, едва уловимый металлический запах. Вернувшись, я набросила на спящую Анну одеяло, укрыв её с головой до пят. Пусть проснётся и сама разберётся, а я буду делать вид, что ничего не видела. Идеальный план. Но тут я заметила, как вздрогнула шторка у приоткрытого окна. Из щели в двери, которую я не закрыла наглухо, потянул холодный, сырой сквозняк. Он гулял по палате, и Аннабель под одеялом инстинктивно съёжилась. Вся её футболка, от пояса до лопаток, была мокрой насквозь от пота и лежать в этом в холоде- верный способ слечь с воспалением... Нужно переодеть её, пока она без сознания и пока она не может сопротивляться или смущаться. Я, стараясь дышать ровно, осторожно откинула одеяло. Её тело под мокрой тканью было тонким и беззащитным. Я взяла край футболки и, затаив дыхание, потянула вверх. Она поддалась легко. Аннабель не шелохнулась, лишь глухо вздохнула, когда холодный воздух коснулся кожи. И я увидела.. Её тело было... нереальным. Не в смысле красоты, а в смысле... нетронутости. Кожа- белая, почти фарфоровая, без единой родинки, без малейшего изъяна, ровная и гладкая, как шёлк, натянутый на хрупкий каркас костей и едва заметных мускулов. Ни шрамов, ни царапин, ни следов подростковых прыщей. Как у фарфоровой куклы, только что извлечённой из заводской упаковки. Это была какая-то противоестественная, жуткая чистота. Я замерла на секунду, ощутив странное чувство внутри. Потом, отведя взгляд, потянулась к спортивному топику, который она надела под низ, он тоже промок. Снимая его, я невольно скользнула взглядом по её груди- маленькой, аккуратной, с бледно-розовыми, почти незаметными сосками. Дыхание у меня перехватило, но не от желания, нет! Хотя.. Может только немного от этого... Но в основном от чего-то другого. От этой абсолютной, почти детской уязвимости, выставленной передо мной без её согласия. От осознания, что я вторгаюсь в то, куда меня не звали, даже из лучших побуждений. От стыда, который сейчас ударил мои щёки. Я отвернулась, нащупала на её тумбочке сложенную чистую футболку, которую уборщица зачем-то положила сверху, а не внутрь... И в тот момент, когда я уже собиралась натянуть на неё чистую ткань, мой взгляд упал на её левый бок, чуть выше тазовой кости. Там, на той самой идеально гладкой, фарфоровой коже, было что-то написанно чёрной гелевой ручкой. Линии уже размылись, поплыли от пота и, возможно, от воды, но прочесть можно было. Буквы были выведены тем же аккуратным, почти каллиграфическим почерком, что и на зеркале: "это сотрётся само собой, просто будь быстрее. 3" Я застыла, сжимая в руке чистую футболку. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Быть быстрее чего? И цифра... Сначала "4" на зеркале. Теперь "3". Обратный отсчёт? Предупреждения? Или... номера? Я посмотрела на бледное, безмятежное лицо спящей Анны. На её чистое, хрупкое тело, на котором кто-то оставил это послание. Кто-то, кто был здесь. Кто-то, кто мог подойти так близко, пока она спала. Или пока она... замирала. Сознание вернулось к Анне медленно, как сквозь толщу мутной воды. Её веки дрогнули, брови слегка сдвинулись. Я, застигнутая этим на полпути, запаниковала. Чистая футболка зажата в моих потных ладонях, а она уже открывает глаза? Нет, нет, нет! Она не должна видеть всё это- ни моё замешательство, ни мокрую одежду на стуле, ни, Боже упаси, эту дикую надпись у себя на боку! -Анна, всё хорошо...— зашептала я, судорожно пытаясь натянуть ткань ей на голову, но мои пальцы одеревенели, футболка зацепилась за её ухо и повисла нелепым колпаком. — Ты просто... замёрзла. Надо переодеться... Дверь в палату распахнулась без стука. В проёме стояла женщина- воплощение стерильности. Каждая деталь её облика кричала о болезненной, дотошной чистоте. Идеально глаженное бежевое пальто, застёгнутое на все пуговицы, прозрачный зонт-трость, с которого ещё стекали капли дождя, но ни одна не упала на безупречно начищенные туфли-лодочки. Волосы, убранные в тугой, безукоризненный пучок, без единой выбившейся прядки. Лицо матовое, без яркого макияжа, но и без единого изъяна, будто выточенное из воска. Её глаза, светлые и холодные, как льдинки, мгновенно сфокусировались на сцене перед ней: на мне, склонившейся над полураздетой девчонкой с растерянным лицом и футболкой в руках. -Что происходит? —её голос был не громким, но пронзительно-чётким. Она сделала два стремительных шага вперёд, и прежде чем я успела вымолвить слово, её рука в безупречной кожаной перчатке впилась мне в запястье. Хватка была железной и сильной. Она оттащила меня от кровати, отшвырнув в сторону, будно смахивая пыль. -Мама, не нужно! — слабо протестующий голосок Анны прозвучал из-под футболки, которую она наконец натянула на себя. Мама значит... -Молчи, Аннабель. — отрезала женщина, не сводя с меня своего ледяного взгляда. —Я вижу, что здесь происходит. Она пыталась тебя изнасиловать! -Что ты несешь?! — вырвалось у меня, голос сорвался. — Она... она... ей стало плохо! Я просто помогала! -Что ты делала с моей дочерью!? -Ничего! Я клянусь! —я задыхалась, чувствуя, как по щекам ползут предательские слёзы. —На физкультуре ей стало очень плохо, она упала, я привела её сюда, она была вся мокрая, замёрзла... я просто хотела переодеть её, чтобы она не простыла! Вот и всё! Я смотрела на Анну, умоляя глазами подтвердить мои слова. Но она сидела, прижав колени к груди, и смотрела на мать с тем же животным страхом, что и в спортзале на тренера. Но.. Почему? Она боится её? А отец? -Ладно. — сказала мать Анны. —Вставай, Аннабель. Идём в коридор. Нам нужно поговорить. Скоро твой отец заедет за мной, нужно обсудить детали. Аннабель послушно, хотя и неуверенно, спустила ноги с кровати и встала. Одеяло соскользнуло с её плеч. И тут все увидели как на её светлых штанах, чуть ниже живота, расплылось алое, кроваво-красное пятно, свежее и влажное.. Лёд в глазах матери Анны треснул, них вспыхнуло отвращение, смешанное с торжеством. -Что. она. с тобой. сделала?! — её голос, наконец, сорвался с камертонной ровности, став пронзительным и ядовитым. Она указала на пятно дрожащим, в перчатке, пальцем. — Смотри! Смотри, что эта... тварь с тобой устроила! Я так и знала! Изнасилование! Ты видишь?! Это кровь! Она тебя поранила! -Нет! — закричала я и Аннабель одновременно, но её голос перекрыл мой. Аннабель, вся побагровев от стыда и ужаса, пыталась прикрыть пятно руками, но мать грубо отстранила её кисть. -Молчи! Ты всегда была слишком наивной, чтобы видеть зло! А теперь смотри! Доказательство! На тебе! —она повернулась ко мне, и её лицо исказила гримаса чистого, беспримесного презрения. — Мерзавка. Больная, грязная мерзавка. Я всё расскажу доктору Франку. И её вышвырнут отсюда вон. В полицию. Ты кончила здесь, девочка. И тут удар. Звук ладони по щеке матери резкий и сильный, абсолютно несвойственный той хрупкой, тихой Анне, которую я знала. Пальцы её оставили на безупречно матовой коже матери алые, чёткие полосы. Время на секунду остановилось. Я застыла, не в силах поверить в то, что только что произошло. Аннабель? Она… ударила. Со всей силой, на которую была способна. Мать Анны не закричала. Она медленно поднесла руку в перчатке к щеке. Её глаза расширились, в них плеснулся шок от осквернения, от того, что её идеальный, стерильный мир был нарушен таким грубым, физическим жестом. -Как я тебя никогда не хотела, Аннабель..— прошипела она, и каждый звук был лезвием. — так не хочу и сейчас. Уродка. Ты самая страшная из всех моих кукол. Она развернулась и вышла. Я обернулась к Аннабель, ожидая увидеть в её глазах шок, слёзы, раскаяние. Но то, что я увидела, было хуже. С ней творилось что-то нечеловеческое. Она стояла посреди комнаты, её тело начало дёргаться мелкими, отрывистыми судорогами. Потом её руки впились в только что надетую чистую футболку, пальцы сжали ткань у плеч, и с тихим, отвратительным звуком ткани, она начала её рвать. Шов у горловины затрещал, разошёлся. -Неудобно… — её голос был уже не шёпотом, а низким рычанием. — Шов… он жмёт! Всё жмёт! Не могу! Не могу! Она рвала футболку дальше, обнажая тонкие ключицы и начало груди. Потом бросила её на пол и начала махать руками вокруг себя, будто отмахиваясь от невидимого роя пчёл. Её движения были резкими, нескоординированными. Она затопала ногами, переходя на прыжки на одном месте, жёсткие, отрывистые подскоки, от которых по полу разносился глухой стук. Голова её моталась из стороны в сторону с такой силой, что волосы хлестали её по лицу. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было осознанности, будто её накачали наркотиками. -Анна! Анна, остановись! — я попыталась приблизиться, протянула руку. — Всё хорошо! Она ушла! Она не реагировала. Совсем! Как будто меня не существовало. Мне стало по-настоящему страшно. Это было не просто расстройство, это был срыв? Я без понятия! Полный и бесповоротный. Я отпрыгнула к двери и, не помня себя, выскочила в коридор. -Помогите! Кто-нибудь! Доктор! Через минуту, казавшуюся вечностью, в дверь вошёл доктор Франк. Он был спокоен, как всегда. Он остановился на пороге, наблюдая за метаниями Аннабель с профессиональным, оценивающим взглядом, но не сделал ни шага вперёд, чтобы её остановить. Вместо этого он повернулся ко мне. -Не бойся. — сказал он тихо, но так, чтобы я услышала сквозь шум её прыжков. — Это пройдёт. Расскажи, что случилось? Почему это произошло? Я, задыхаясь, урывками, сбивчиво, выпалила ему всё: о матери, о пощёчине, о страшных словах, о том, как у Анны начался этот… приступ. Я указала на порванную футболку, на её дикие движения. Доктор Франк выслушал, лишь изредка кивая. Его лицо не выражало ни удивления, ни осуждения. Только ту же усталую сосредоточенность. -Понятно. — сказал он, когда я закончила. — Послушай, Билли. Не бойся этого. Она успокоится в течение нескольких минут. Просто следи, чтобы она не ударилась обо что-то острое. Мне нужно идти к другим пациентам. -Как… просто ждать? —я не верила своим ушам. — А если она себя поранит? -Если захочет она тебе всё сама расскажет после этого. — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то… не то чтобы сочувствие, а скорее намёк на какую-то тяжёлую истину. -Что расскажет? — прошептала я. -Всё, что посчитает нужным. — ответил он и, бросив последний взгляд на Бэлль которая теперь, обессилев, просто раскачивалась из стороны в сторону, стоя на месте, и тихо постанывала, вышел из палаты. Я осталась одна. Стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как её буря постепенно стихает. Прыжки сменились шатанием, шатание- медленным опусканием на пол. Она села, поджав ноги, обхватив себя за плечи, и уткнулась лбом в колени. Отрывистые всхлипы теперь были единственным звуком. Потом она лежала на полу, грудь её поднималась и опускалась тяжело, но уже ровнее. Её глаза были открыты и смотрели в потолок. По её щеке, совершенно бесстрастной, без единой морщинки напряжения, текли слёзы. Медленно, одна за другой, по едва заметным каналам у виска, чтобы скатиться куда-то глубоко в шею. Я сидела рядом, поджав колени, и смотрела на эти странные, безэмоциональные слёзы. Отчего? От боли? От унижения? От того, что мать сказала? От того, что она сама ударила? Я не знала. И, помня взгляд доктора Франка, не решалась спрашивать. Прошло несколько минут. Что-то внутри меня сжалось от жалости, от желания как-то... сгладить, утешить. Я медленно, будто подкрадываясь, сползла на пол рядом с ней. Линолеум был холодным даже через одежду. Я легла на бок, лицом к её лицу. Она не повернулась, продолжая смотреть в потолок. И тогда я протянула руку. Ладонь моя, всё ещё холодная от страха, коснулась её щеки. Я не вытерла слёзы грубо, а мягко провела подушечкой большого пальца от виска к подбородку, сметая влажную дорожку. Её кожа под пальцами была невероятно гладкой и прохладной, как отполированный мрамор. Я повторила движение, уже ладонью, поглаживая её лоб, высокие скулы, виски. Мои пальцы сами собой начали заправлять влажные от слёз и пота пряди её русых волос за уши. Аннабель медленно, будто преодолевая гравитацию, повернула голову. Её глаза, ещё влажные и огромные, встретились с моими. И в уголках её губ дрогнула совершенно искренняя улыбка. Она была похожа на луч света, пробившийся сквозь толщу облаков... Потом она подняла свою руку. Тонкие, холодные пальцы с лёгкостью обхватили моё лицо. Её прикосновение было таким же осторожным, как моё, но в нём была какая-то исследовательская точность. Она провела большим пальцем по моей скуле, под подбородком, как будто изучая рельеф. -Тебе говорили, что ты красивая? — её голос прозвучал тихо, хрипловато от недавнего напряжения, но совершенно спокойно. Я фыркнула, неожиданно расслабившись под её прикосновением. -На самом деле... часто говорят. — сказала я, и сама удивилась лёгкой усмешке в своём голосе. — А тебе? -Нет. — ответила она просто, без тени обиды или сожаления. —Мне не говорили. -Ты красивая. — сказала я. Потому что в этот момент, с размазанной тушью, заплаканным лицом и порванной футболкой, она и правда была невероятно, хрупко-совершенно красивой. И от этой мысли у меня внутри что-то ёкнуло тепло и тревожно одновременно. -Ты боишься меня? —она спросила это так тихо, что слова будто повисли в воздухе между нашими лицами, ещё тёплыми от прикосновений. Я не стала думать. -Нет. — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Не боюсь. Совсем не боюсь. -Ты расстроишься, если я расскажу тебе правду? —её шёпот стал ещё тише, почти неслышным. — Обо мне… и об этом… о том, что сейчас было… Внутри что-то трепетало... предчувствие, что сейчас откроется дверь в тот самый тёмный коридор, о котором предупреждал Финн. Но я посмотрела в её глаза- огромные, мокрые, полные такого одиночества, что сердце сжалось. -Нет, я не расстроюсь. — выдохнула я. — Обещаю, что нет. -И не перестанешь со мной общаться? -Конечно нет. Она глубоко вздохнула, как ныряльщик, собирающийся опуститься на самое дно. Её пальцы отошли от моего лица. Она медленно перевернулась на спину, снова уставившись в потолок. Её грудь поднималась и опускалась ровно, будто она отсчитывала последние секунды перед прыжком. И вдруг её взгляд, скользивший по потолку, упал куда-то вбок- на пол, под мою кровать. Её брови слегка сдвинулись, в глазах мелькнуло непонимание. -Билли, погоди… — она приподнялась на локте. — Это… Она потянулась рукой под кровать, в пространство между пыльным паркетом и днищем матраса. Её пальцы нащупали что-то и вытащили на свет. Это был небольшой, смятый клочок бумаги. Не салфетка, а обрывок из блокнота, с неровным краем, будто его вырвали наспех. Мы обе уставились на него. Я приподнялась, придвинувшись ближе. На бумаге, выведенным тем же чётким, безличным почерком, что и на зеркале, и на её коже, было написано: "хорошо, что вы сюда заглянули. 7" Аннабель подняла на меня глаза. В них не было больше и намёка на ту откровенность, что была секунду назад. -Это… — начала она, и голос её дрогнул. — Это не я. -Я знаю... — тихо сказала я. Потому что верила. Потому что видела её настоящую. — Я знаю, Аннабель.