Кукла.

ОТ ЛИЦА АННАБЕЛЬ

Я проснулась не от звука, а от ощущения: сначала ломота в шее, затёкшей от нелепого наклона, потом острая, леденящая колкость в боку, где дерево лавки впивалось в меня. Я медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, открыла глаза- не потолок нового блока, не незнакомая стена. Над нами всё так же висела та же треснутая потолочная плитка с пятном, а серый, предрассветный свет лился из того же окна в конце коридора, окрашивая всё в цвет золы. Ну а мы всё ещё сидели на этой проклятой, ледяной лавке. Всё было на тех же местах, как будто ночь не проходила, а просто застыла, вцепившись в нас мёртвой хваткой. Возмущение подкатило к горлу, ведь они солгали, снова соврали нам так легко, так буднично, что даже не потрудились создать видимость... Просто оставили в коридоре! Моё тело отозвалось на эту мысль новой волной боли, но это было ничто по сравнению с тем, что я увидела, повернув голову. Билли спала, точнее, пребывала в каком-то оцепеневшем, неестественном полусне. Сидела, скрючившись, поджав ноги, а голова её упала мне на плечо. Но не как тогда ночью, в безопасности за баррикадой, по другому. Её щека, прижатая к моей кофте, была бледной, почти прозрачной, а кончик носа алым, будто обожжённым морозом. С каждым её тихим, прерывистым вдохом раздавался противный, влажный звук шмыганья. Воздух, который она выдыхала мне на шею, был горячим и обжигающе-сухим. Но от неё самой исходил холод. Не просто прохлада замёрзшего человека, а какая-то глубинная стужа. Даже через два слоя ткани я чувствовала этот ледяной осколок, впившийся в моё плечо. Я видела, её тело сдавалось. Оно брало паузу, видимо, уходя в болезнь, потому что больше не могло бороться. А в этом месте болезнь не повод для постельного режима и чая с лимоном, это слабость, за которую здесь наказывают. Я резко дернула плечом, высвобождая его. -Билли. —мой голос прозвучал хрипло от неиспользования. —Билли, проснись. Билли! Сейчас же! —это уже был не шёпот, а резкий, требовательный щелчок. Но сработало. Её веки дрогнули, она медленно, мучительно открыла глаза. -Ан… на? —её голос был хриплым до неузнаваемости. — Что… мы… не ушли? Где мы? -Нет, не ушли. Мы по-прежнему в коридоре. — ответила я, и мои слова прозвучали слишком резко, почти грубо. —Кажется, ты заболела. Я сама поднялась, игнорируя протест мышц, и потянула её за руку, её ладонь в моей была ледяной и влажной. Она попыталась встать, её ноги подкосились, и она едва не рухнула обратно на лавку. Я поймала её, впившись пальцами в её ребра, и почувствовала, как она вся горит сквозь пижаму. -Аннабель, не волнуйся, у меня всегда так от холода, я не заболела. Просто нужно согреться. -Хорошо. Но где мы тебя согреем? —она помолчала, её затуманенный взгляд попытался окинуть коридор, как будто ища потайную дверь к камину. -А где… наша палата? Ещё не сказали? -Походу, её нет. —ответила я, и даже не пыталась смягчить формулировку. Правда была нашим единственным оружием, даже если она резала как стекло. —Ладно, я пойду попрошу кипяток на ресепшене. —без лишних слов я стянула с себя свою толстую, серую кофту, на мне осталась только тонкая пижамная футболка, и холод мгновенно облизал кожу, заставив её покрыться мурашками. —Держи. Завернись. -Анна, нет, ты же… —она посмотрела на комок ткани, потом на меня, и я увидела, как в её воспалённых глазах забрезжило понимание, а за ним протест. -Завернись я сказала. Она, кажется, хотела что-то сказать, но новый приступ хриплого, сухого кашля перехватил дыхание. Она беспомощно сглотнула и, побеждённая собственным телом, молча натянула мою кофту поверх своей. Она утопала в ней, выглядела потерянным ребенком в чужой одежде. Но губы у неё уже не были такими синими. Каждый мой шаг отдавался в висках. Не от усталости, а от адреналина, который теперь циркулировал по мне. Просить? Нужно было просить...За стойкой сидела уже другая женщина, не ночная соня. Эта была бодрой, с ярким макияжем и строгим пучком, она что-то бойко печатала, и на её лице читалась лёгкая, профессиональная раздраженность на жизнь в целом. Я подошла, встала ровно, сложив руки за спиной, чтобы они не дрожали. -Извините.. Моей соседке стало очень холодно. Ей нужен кипяток. Просто кипяток, чтобы согреться. —женщина подняла на меня глаза. Её взгляд скользнул по моей тонкой футболке, потом в сторону, где в полутьме сидела закутанная Билли. -Кипяток выдают в столовой, с семи утра, —отчеканила она, возвращаясь к монитору. — По расписанию. Сейчас только пять сорок пять. -Она может заболеть. — сказала я, не повышая тона.— У неё уже очень холодные руки, её колотит. -Температуру измеряют в семь, на обходе. Если будет повышена, врач назначит лечение. До семи часов у нас режим тишины и отдыха. Внутри всё закипело, ведь это был не отказ, это было игнорирование! Но отступать было нельзя. Я сделала последнее, что могла- кинула заявление. -Тогда нам нужно хотя бы одеяло, чтобы дождаться семи. Иначе вызов врача понадобится раньше, и это будет нарушением вашего же протокола. Она замерла на секунду, палец над клавиатурой. Её взгляд снова метнулся на Билли, потом ко мне, в глазах мелькало раздражение. Со вздохом, полным театрального страдания, она наклонилась и минутку порылась под стойкой. Через мгновение на столешнице появилось единственное, тонкое, казённое одеяло из колючей синтетики, свернутое в тугой валик. -На. Только до семи. Потом сдать. И не шуметь! Я взяла одеяло. Оно было легким и холодным, как всё здесь. Не сказав больше ни слова, я развернулась и пошла обратно. Билли смотрела на меня широко открытыми глазами, в которых смешались надежда и предчувствие. Я молча развернула одеяло и набросила его ей на плечи поверх кофты, стараясь укутать плотнее. -Кипятка нет до семи утра. —сообщила я, усаживаясь рядом. — Одеяло на полчаса. Она кивнула, понимающе, и её пальцы вцепились в края синтетической ткани. Мы сидели, прижавшись друг к другу уже не для тепла, а просто чтобы занять меньше места в пространстве, и ждали. Ждали, когда серый свет в окне окончательно победит ночь, и начнётся новый день, такой же бесконечный и такой же непредсказуемо-жестокий. Билли, спустя пару минут, действительно отогрелась. Это был не мираж, не игра больного воображения- щёки из мертвенно-белых стали просто бледными, а на кончиках ушей проступил скудный румянец, как будто кровь, наконец, решила, что еще можно попробовать циркулировать. Чуть позже в столовой она выпила два стакана жидкого чая, цветом напоминающего грязную лужу. Дрожь в её руках, державших кружку, поутихла, сменившись просто усталой слабостью. Я, в свою очередь, проглотила комок остывшей овсяной каши, которая прилипала к нёбу, как клей, но я запихивала её в себя ложку за ложкой, потому что это была энергия. Мы ждали. Семь тридцать. Мы сидели на тех же стульях в столовой, наблюдая, как её пустая кружка покрывается плёнкой от чая. Снаружи, через грязное окно, медленно светлело- обычный мир просыпался. Восемь. Дежурная медсестра сменилась. Новая, с лицом, как будто вырезанным из мокрого дерева, прошла мимо, не глядя на нас. Я встала и подошла к стойке в холле, где висело расписание. На листе А4, рядом с пунктом "8:00 – Лекарства, обход врача", чьей-то рукой было приписано: "Пациентам 4-го крыла оставаться в палатах". Мы были в 4-м крыле, у нас не было палаты. Мы не попадали ни под одно правило. Восемь тридцать. В коридорах закипела жизнь: заскрипели тележки с завтраками для тех, кто не спускался в столовую, застучали каблучки врачей. Где-то плакал ребёнок, где-то кто-то спорил с медсестрой. Весь этот шум обтекал нас, как вода вокруг камня. Мы были здесь были никем. -Может, они забыли? — голос Билли прозвучал тихо, но уже без дрожи. В нём —Сказали переведут, а в суматохе… потеряли бумажки.. Или.. "Забыли" было бы милостью. Это означало бы человеческий фактор, ошибку, которую можно исправить. Но то, как это произошло- бесшумно, бесследно, за пятнадцать минут- это не было потерей памяти. Это была цель. Зачем? А кто знает. -Они не забыли. — сказала я наконец, поворачиваясь к ней. Холодный воздух коридора резал горло. —Они проверяют. -Что? -Ну... Нашу устойчивость. Помнишь, что сказал Франк после той ночи? Проверка на адаптацию. Что, если это не закончилось? Что, если это часть проверки? Забрать крышу над головой, забрать личные вещи, оставить в подвешенном состоянии. Посмотреть, сломаемся ли мы. Или… — я сделала паузу, глотая комок той самой овсяной каши, что резко подступил обратно к горлу. Она молчала, переваривая. -А если мы сломаемся? Что они тогда сделают? -Не знаю. — честно ответила я. Потому что враньё сейчас было бы самым большим предательством. —Но сдаваться мы не будем. Я посмотрела на часы на стене. Без двадцати девять, значит, скоро начнутся занятия, терапия, процедуры. Все побегут по своим расписаниям. И мы останемся тут на нашей лавке. -Сегодня...— сказала я тихо, но чётко, — мы не идём на группу и мы не идём на физкультуру. Мы идём туда, куда ты хотела вчера. -С чего начнём? — спросила она. И в её голосе уже не было хрипоты, а в глазах заискрился огонёк. Но мы не успели даже обменяться взглядом, прочитать в глазах друг друга готовность к этой безумной, отчаянной разведке. Шаги, подошедшие сзади, были бесшумными на удивление, или мы слишком углубились в свой заговор. -Девочки, доброе утро! Голос... Тот самый голос! Маслянисто-доброжелательный, выверенный до микротона, как камертон в руках профессионала. Доктор Франк. Вся моя спина, каждый позвонок, мгновенно напряглись, выстроившись в одну жёсткую линию. Я не обернулась сразу, дала себе секунду, всего одну, чтобы вдохнуть этот больничный воздух, теперь пахнущий для меня лишь его дешёвым одеколоном, и вжать в пол подошвы, чтобы не дёрнуться. Я с самого начала его не взлюбила. Не с первой встречи- с первого взгляда! В его глазах не было той усталости, что была у настоящих врачей, измотанных системой и работой. Не было и холодного безразличия администраторов. Там была внимательная...ничего там не было! Он смотрел на людей и видел симптомы, диагнозы, потенциальные успехи терапии. Но не видел боли, не видел страха. Или видел, но это его забавляло. Я это уловила сразу, моё восприятие, не замутнённое социальными условностями, умело считывать такие фальшивые ноты. Но я молчала, тщательно скрывая это от Билли, зная, что та и так боится буквально всего и каждого в этих стенах. Но в последнее время… В последнее время, с этими записками, с очередной смененной палатой, с ледяной ночью на лавке, что-то во мне сдавало. Ритуалы держали панику в узде, но не могли сдержать презрения. И моё "особое устройство мышления", как я ей объяснила, начало прорываться наружу. Я перестала смотреть ему в глаза, предпочитая фиксировать взгляд на его галстуке или блокноте, перестала кивать на его успокаивающие тирады, отвечала односложно, без эмоций, сводя общение к необходимому минимуму. И вот он снова здесь. Я медленно повернула голову. Он стоял, улыбаясь своей профессиональной, симметричной улыбкой, руки в карманах белого халата. Выглядел свежим, отдохнувшим. Как человек, который только что выпил кофе в уютном кабинете, а не оставил двух пациентов замерзать в коридоре. -Приносим свои извинения. — продолжал он, и в его интонации не было ни капли извиняющегося. —Палата, в которую вас должны были перевести… в ней протёк потолок. И пока у нас больше нет свободных палат. —ложь. Она висела в воздухе между нами, липка, как та овсяная каша. Потёк потолок, да-да. Случайно и именно в той палате, пока нет других из целой клинике. Я не шелохнулась, только пальцы, спрятанные в карманах пижамных штанов, сжались в кулаки. Билли рядом напряглась, я почувствовала это, даже не глядя на неё. —Поэтому есть предложение. — его голос стал бодрым, будто он делился прекрасной новостью. —И новая терапия. Два дня вне больницы. Первый день в доме Айлиш. — его взгляд скользнул по Билли, и в нём мелькнуло что-то вроде одобрения, будто он делал ей подарок. —Второй день в твоём доме, Аннабель. Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, колкое, что сорвёт с его лица эту улыбку. Но слова застряли в горле, сдавленные паникой, которая уже подбиралась к гортани, грожа сенсорным перегрузом. И тут сорвалась Билли. -А наши телефоны?! —её голос, хриплый от простуды, вырвался наружу с такой силой, что даже доктор Франк слегка откинул голову. —Вы о чём вообще! Вещи, палата, а теперь и это?! Два дня вне… с какой стати?! И где наши телефоны?! -Билли, успокойся, пожалуйста. Это часть программы реинтеграции. Телефоны будут возвращены вам по возвращении. Вам нужно отдохнуть от потока информации, сосредоточиться на себе и на… домашней обстановке. Это очень важный шаг. Его слова были гладкими, как галька, отполированные бесчисленными приливами моря, но в его глазах, когда он смотрел на разъярённую Билли, я уловила знакомую мне искорку интереса. Именно в этот момент, глядя на эту искру в его взгляде, направленную на неё, моя собственная паника схлынула. -Хорошо. Мы согласны. Когда начинается эта терапия? -Такси приедет за вами через двадцать минут. Санитарка вас отведёт к выходу. Франк бросил эту фразу, разворачиваясь и удаляясь тем же бесшумным шагом. Меньше получаса, и нас вышвырнут за порог этого ада, не дав даже понять, куда и зачем. Меня трясло изнутри, но уже не от холода, от осознания неизбежности. Я посмотрела на Билли. Она сидела, сгорбившись, уставившись в грязный линолеум под ногами, весь её недавний гнев испарился, оставив после себя пустую оболочку. На её лице, под краснотой носа, проступила серая усталость, та, что глубже физической. Мне вдруг отчаянно захотелось сделать что-то нормальное. Что-то, что вернуло бы нас хоть на секунду к понятным, бытовым ритуалам. К порядку. -Может, хоть умоемся? —начала я, и мой голос прозвучал неуверенно, срываясь на полуслове. -Зачем? —она не подняла головы. — Думаешь, таксист на нас глаз положит? Господи, хоть бы он убил нас, я не могу больше в этом жить. -Зачем ты так… — прошептала я, заставляя себя говорить. — Ты же домой к себе едешь. -Я не хочу домой! — её голос сорвался вновь. —К кому? К Джесси? К Финнеасу и гиперзаботливым родителям? Они не понимали меня тогда, они не поймут меня сейчас ещё больше! —она говорила быстро, путано, выплёскивая наружу клубок обид и страхов, который, видимо, копился всё это время. И среди этого потока прозвучало что-то новое. Мне нужно было соединить логическую цепочку. -Разве ты живёшь с родителями и братом? —спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно нейтральнее. -Нет-нет.. — она отрезала, снова уставившись в пол. —Мы жили отдельно. Я с Джесси. Я даже не знаю, дома ли он. Может, уже переспал с очередной шлюхой. -Он изменял тебе? -Забудь. —её плечи напряглись, будто она готовилась к удару. -Если родители не узнают о твоём приезде...— сказала я медленно, подбирая слова. — то и не придут. -Ты права… — она прошептала. —Ладно. Одно слово, которое ничего не значило и значило всё. Мы сидели в тишине, слушая, как вдали за стеной скрипит тележка, как кто-то зовёт санитарку. Двадцать минут таяли с каждой секундой. Я украдкой взглянула на Билли. Она сидела, обхватив себя за колени, и смотрела уже не в пол, а в туманное окно в конце коридора. В её позе всё ещё была усталость, но исчезла безысходность. И когда вдали послышались тяжёлые, неторопливые шаги санитарки, я не почувствовала страха. Женщина с потёртым лицом и вечно опущенными глазами, повела нас не через парадный холл, она толкнула тяжёлую, неприметную дверь с надписью "Персонал", и мы погрузились в полумрак служебных лестниц. К слову, лестница вилась вниз спиралью, ступени были стёрты посередине, и наши резиновые тапочки бесшумно скользили по ним. Никаких окон, ттлько редкие лампочки в решётках, бросающие рваные тени на стены. Это был путь для тех, кого нужно вывести незаметно, ну, или ввести. Мы вышли не к главному входу, а в глухой, заброшенный дворик, зажатый между корпусами. Здесь не было ухоженных газонов из буклета, здесь был асфальт, покрытый трещинами и прошлогодней листвой, пара ржавых урн и высокий забор с колючей проволокой поверху. Санитарка указала нам тупым жестом на лавочку у стены. -Здесь ждите. Не отходите. Она закуталась в свой синий халат и отступила в тень дверного проёма, не глядя на нас. Время начало тянуться иначе, такси опаздывало. Каждая минута на этом ледяном ветру, в этом каменном мешке, казалась издевательством. Я сидела, вцепившись пальцами в край скамейки, стараясь не смотреть на Билли, и её кашель в тишине двора звучал особенно громко и беззащитно. И вдруг санитарка, Карен, если доверять имени на её бейджике, сделала шаг вперёд из тени, но не для того, чтобы подойти. Она осталась на расстоянии, её лицо было искажено какой-то внутренней борьбой. Она оглянулась на дверь, потом на нас, и её губы, тонкие и бледные, задрожали. -Родные мои… — её шёпот был таким тихим, что его едва можно было разобрать над завыванием ветра в проволоке. — Не возвращайтесь сюда, Бога ради. —мы замерли. Билли перестала даже кашлять. —Забудьте о своих вещах, купите новые... — она продолжала, её глаза метались, как у загнанного зверя. —Не возвращайтесь, уезжайте навсегда. Через интернеты ваши, или как их там… Расторгните договор. Пусть родственники приедут и распишутся… Вы видели мои записки? Всё. Весь мир закончился на её бледном лице. Это была она!? 4, 3, 7, 2… Это были её цифры. Её предупреждения, нацарапанные дрожащей рукой в перерывах между сменами, в страхе быть пойманной... И она знала! Она знала, что мы их видели! -Не дай Бог, если вернётесь… — её голос сорвался на шёпот. —То эти цифры… -Карен!! Что ты там так долго? Быстро иди сюда! Голос из темноты коридора приоткрытой двери. Резкий, мужской и начальственный. Голос врача, который иногда сопровождал Франка на обходах. Карен вздрогнула так, будто её ударили током, её лицо мгновенно обезличилось, снова став маской усталой служанки. Она бросила на нас последний взгляд и побежала. Задыхаясь, спотыкаясь, скрылась в чёрном провале двери. Мозг, уже измученный перегрузкой, попытался схватиться за логику. Она боялась... Боялась за нас? Или боялась, что её раскроют? Записки были предупреждением. Но предупреждением о чём таком, что даже мысль о нашем возвращении вызывала у неё такой ужас? Я повернулась к Билли. Она сидела, белая как полотно, уставившись в то место, где только что стояла Карен. Её глаза были огромными, полными того же самого вопроса, что бушевал во мне. Но думать уже было некогда- на улице, за воротами, послышался звук шин по мокрому асфальту, жёлтый огонёк поворотника мелькнул в щели ворот. Такси подъехало. Мы подошли к маленькой калитке для персонала рядом с воротами, она была незаперта, я толкнула её, и скрип ржавых петель прозвучал на весь двор, как стон. Мы вышли на свободу, холодный ветер ударил в лицо, уже не больничный, а просто городской. Таксист, мужчина с усталым лицом, выглянул в окно. -Эй, вы? Айлиш и компания? Садитесь, у меня мало времени. Мы молча сели на заднее сиденье. Запах старой обивки, ароматизатора "свежесть" с нарисованным дельфином, и табака. Билли сидела молча невыносимо долго. Она не смотрела на меня, уставившись в серое полотно города за окном, проплывающее мельканием витрин, огней и чужих лиц. Но её мизинец лежал на моей руке, просто касался. Таксист, ворча что-то себе под нос о пробках и дурацких заказах, резко притормозил у светофора. Он обернулся, кивнул нам тупым подбородком в сторону пачки сигарет на панели. -Выхожу на перекур, пять минут, окей? Не выходите, кондей работает. —он вывалился из машины, хлопнув дверью. Билли обернулась. -Я не верю ей. —она прорезала тишину. -Почему? —спросила я тихо. —Я верю. -Откуда она могла знать, что мы посмотрим под кровать? Что пойдём в чужой туалет? — её слова сыпались быстро, как будто она повторяла этот вопрос про себя всё это время. — Как она смогла нарисовать эти цифры на тебе? На тебе, Анна! На твоей коже! Это… это невозможно! Она была права. С точки зрения чистой логики, последовательности действий- это было почти невероятно. Предугадать случайный поиск под кроватью? Случайный выбор туалета во время ночной вылазки? И уж тем более получить доступ к моему телу, чтобы оставить незаметную надпись… Мой мозг, всегда ищущий паттерны, принялся лихорадочно перебирать варианты. Но не для того, чтобы опровергнуть Билли, для того, чтобы найти правдоподобное объяснение, которое её убедит. Потому что её неверие было новой трещиной между нами. -Я точно не знаю, Билли. — начала я медленно, подбирая слова. — Но мы не первые. Мы не станем последними. Под кровать… — я сделала паузу. — Просто могла закинуть. В надежде, что рано или поздно кто-то найдёт. В чужом туалете… ну, а куда мы могли бы пойти, если наш был занят? Она же видела, что мы ночуем в коридоре. Она могла предположить. А насчёт моего тела… — я сглотнула, чувствуя, как по коже пробегает неприятный холодок при одной мысли. — Может, на массажах? Или на каких-то других процедурах, когда я была не в себе… Я же не осматривала себя после каждой. Хотя следовало бы. Я знаю, что она не врёт, Билли. Пусть даже не она подкидывала записки, не её это идея... но в одном она права- нам не стоит туда возвращаться. -Я понимаю...— выдохнула она, и в её голосе появилась та самая, знакомая мне усталая нежность. — Я верю тебе. Но это странно. — добавила она уже почти шёпотом, больше для себя, чем для меня. — Всё это до жути, до тошноты странно. -Да. — согласилась я, глядя на её профиль, на ресницы, откинутые на бледную кожу. Дверь распахнулась, ввалившись облаком табачного смрада и влажного воздуха. Таксист уселся за руль, фыркнул. -Ну что, девочки, поехали дальше? Адрес-то какой? "Дом Айлиш" это где?

***

Машина остановилась не просто у дома, она остановилась у владения... Высокий, неприступный забор, но новый, белый, с аккуратными завитушками кованого железа наверху. За ним угадывались очертания огромного, светлого здания в современном стиле: плоские крыши, панорамное остекление, бетон и дерево. У ворот, даже прежде чем таксист заглушил двигатель, появились две фигуры в тёмной униформе. Охрана- молодые, подтянутые, с профессионально-бесстрастными лицами и наушниками в ушах. Их взгляды, быстрые и оценивающие, скользнули по такси, по нам. Это люди Билли, они поздоровались. Дверь в дом открыла не Билли. Она даже не искала ключи, сказала, что оставила их дома, не брала с собой в клинику. Дверь открыл один из охранников, использовав электронный ключ-брелок. Он кивнул, отступая, и впустил нас внутрь, и тогда на меня обрушилось пространство. Это была не комната, это был какой-то бальный зал, будто девятиэтажный, с гигантским окном от пола до потолка, за которым виднелся ухоженный сад. Потолки уходили вверх, теряясь в тенях. Мебели было мало: пара диванов-островов, длинный, пустой стол из цельного дерева, несколько абстрактных картин на стенах. Тишина давила на барабанные перепонки, гудела в ушах: ни скрипа половиц, ни гула холодильника, ни тиканья часов. Только наш собственный шёпот, шаги по бетону и моё учащающееся, сдавленное дыхание. Мозг, привыкший к маленькой палате, к чётким границам, к хоть какому-то уюту хаоса, взбунтовался. Слишком много пустоты, слишком много ничего, не за что зацепиться взглядом, некуда спрятаться. Поле зрения размывалось, края комнаты плыли. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки, руки, висевшие вдоль тела, сами собой начали дёргаться. Я пыталась сделать шаг вперёд, но ноги не слушались, они словно вросли в холодный пол. Ещё один шаг и этот огромный объём воздуха, это эхо могут просто раздавить, сломать что-то внутри, что и так держится на честном слове. Я замерла на пороге, не в силах переступить через него, ощущая, как паника начинает одолевать. И тогда за моей спиной возникло тепло. Руки Билли обхватили меня сзади, не сжимая, а просто создав границу, опору. Её ладони легли на мои предплечья, её подбородок коснулся моего плеча. -Я знаю, милая. — её голос прозвучал прямо у уха. — Он и правда большой. Но это только гостиная такая. Давай ты закроешь глаза...— прошептала она, и её дыхание было тёплым у виска. —И мы пройдём в мою комнату. Там откроешь. Не бойся. — сказала она.— Я здесь. Я держу тебя и веду туда, куда нужно. Я кивнула, едва заметно, а потом зажмурилась, погрузившись в чёрный, бархатный сумрак под веками. Она двигалась медленно, уверенно. Я шла рядом с ней, как слепая, полностью отдавшись этому хрупкому доверию. Шаги отдавались эхом в зале, потом звук изменился- мы прошли через какой-то проём, шаги стали приглушённее. Я почувствовала под ногами не холодный паркет, а что-то мягче, возможно, ковёр. -Вот..— сказала она, останавливаясь. Её руки слегка разжались, но не отпустили. —Можно открывать. Но только если хочешь. Я сделала глубокий, прерывистый вдох и медленно открыла глаза. Мы были в комнате. Она была… нормального размера. Стены не белые, а тёмно-синие, почти чёрные. На них висели не абстрактные картины, а постеры с мультяшными персонажами, фотографии, какие-то рисунки, приколотые кнопками. Повсюду был лёгкий, приятный беспорядок: стопки книг на полу, гитара, прислонённая к стулу, мягкие пледы, скомканные на кровати. В воздухе витал слабый, уже знакомый запах её шампуня, её духов? что-то ещё сладкое, домашнее. Здесь было тесно, но это было хорошо. Я выдохнула и дрожь в руках понемногу утихла. Билли стояла, наблюдая за мной, и на её уставшем лице впервые за сегодня был не страх и не гнев, а что-то вроде облегчения и тихой, смущённой нежности, не могу точно сказать, обычные эмоции мне даются тяжело, по крайней мере, её брови перестали быть хмурыми. -Спасибо...— выдохнула я, осматриваясь. — Здесь и правда легче. Извини меня за… -Не парься. — перебила она, махнув рукой, но взгляд её скользнул по комнате с какой-то странной быстротой, будто она и сама впервые здесь. — Всё в порядке. —но всё было не в порядке. В её позе, в том, как она избегала смотреть на определённые уголки, чувствовалась натянутость. И мой мозг, цепляясь за детали, уже отметил главное несоответствие. -Кстати… а где Джесси? —спросила я прямо. Ведь, если это их дом, он должен быть здесь. Она вздрогнула, будто я ткнула её в больное место. Её глаза снова метнулись к двери, потом в окно. -Я не знаю. Может, уехал куда-то? —её голос прозвучал слишком высоко, фальшиво. Она попыталась улыбнуться, но получилось нелепо. — А что? Не переживай, он ничего тебе не скажет. —"Ничего не скажет". Странная формулировка. Не "не сделает", а "не скажет". Как будто главная угроза была в словах. -А что это за комната? —я обвела взглядом комнату ещё раз. Гитарная стойка, женская. Косметика на туалетном столике, одна. Книги на тумбочке- её любимые авторы. На вешалке за дверью висели её худи, её футболки. Ни одного намёка на мужское присутствие, ни пары огромных кроссовок в углу, ни громоздкой куртки, ни даже запаха чужой туалетной воды. —Здесь нет его вещей. Я думала, это ваша общая спальня. -Да… — выдавила она, и голос её стал совсем тонким. — Это общая. Наверно, куда-то уехал. Ладно, это сейчас не важно. Так даже лучше. Ложь. Она липла к каждому её слову, как паутина. Я почувствовала её не умом, а всем существом. По тому, как её зрачки сузились, когда она сказала "общая". По тому, как голос сорвался на "так даже лучше"- слишком поспешное, слишком настойчивое убеждение самой себя. По тому, как её пальцы сжались в кулаки. Она не просто лгала, она боялась. Боялась того, что эта ложь означала или могла означать. И я не могла промолчать. Потому что её страх сейчас был реальнее, чем отсутствующий Джесси. -Ты врёшь. Ты волнуешься? Из-за чего? Чего ты боишься? —она вздрогнула так сильно, что отшатнулась назад, наткнувшись на край кровати. Её лицо побелело. Она смотрела на меня, и в её глазах плескалась настоящая растерянность. -Я… —она начала и замолчала, горло её сжалось. Она обвела комнату взглядом ещё раз, и на этот раз её взгляд был не паническим, а… потерянным. — Я не знаю, Анна. Боже, я правда не знаю. Где он? Где его вещи? Он… он говорил, что будет ждать. Что разберётся. А здесь… Она не договорила, просто стояла, маленькая и сломанная посреди своей же спальни, и смотрела на пустоту там, где должен был быть чужой след. И её страх теперь был понятен. Это был не страх перед Джесси, это был страх перед этой пустотой. Перед тем, что она, возможно, всё это время была не "поправляющейся девушкой", а кем-то, кого уже стёрли из чьей-то жизни, перестав ждать в первую же неделю. Я подошла к ней, не обнимая. -Неважно. — сказала я, повторяя её же слова, но вкладывая в них другой смысл. —Сейчас неважно. Он не здесь. А мы здесь. И у нас есть только этот день, чтобы понять, что делать дальше. —она медленно кивнула. —Кстати, Билли, где здесь туалет? -Прямо напротив. Давай я схожу с тобой... —она нервно усмехнулась. —В том смысле, что постою рядом.. —снова покраснели щёки. —В том смысле, что я.. -Я поняла. Я сама дойду, не волнуйся, отдышись. -Ладно, я если что рядом. Ванная комната, в которую я зашла, была просторной, но не пугающей. Здесь было много предметов, занимающих пространство, задающих границы: массивная стиральная машина с сушкой, широкая раковина с зеркалом во всю стену, ванная и даже душевая кабинка за стеклянной перегородкой. Мой взгляд, автоматически выискивающий любые нарушения в привычном пейзаже, сразу же упал на нечто. Небольшой, смятый клочок бумаги, придавленный тюбиком зубной пасты к мраморной столешнице. Не фантик, просто белый листок, оторванный от блокнота. Сердце на секунду замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Записка, цифры, опять? Даже здесь? А где тогда безопасно? Санитарка обманула?