Рубины

"Есть взгляды, подобные брошенному вызову. А есть те, что подобны заключенному договору, подписанному еще до того, как были произнесены слова." Тишина, обрушившаяся на зал, была тяжелой и вязкой, как смола. Она поглотила пьяные выкрики гоблинов, треск костра и даже, казалось, само биение сердец. Десятки уродливых лиц, искаженных любопытством и злобой, повернулись к ним — чужакам, осмелившимся нарушить их хаотичное празднество. В воздухе застыло невысказанное насилие, как статическое электричество перед ударом молнии. Но эпицентром этой внезапной тишины были две фигуры. Рианнон, замершая у входа, и женщина-дроу на возвышении, чей взгляд был острее и холоднее любого клинка. Спутники Рианнон отреагировали мгновенно. Лаэзель сделала почти незаметный шаг вперед, ее рука легла на эфес меча. Астарион, напротив, отступил на полшага назад, приняв вид элегантного, но настороженного наблюдателя; на его губах играла предвкушающая улыбка. Шедоухарт бросила на Рианнон тревожный, предостерегающий взгляд. Даже Шкряб, стоявший у ног своей хозяйки, почувствовал напряжение и издал тихое, гортанное рычание, шерсть на его загривке встала дыбом. Женщина-дроу медленно, с оскорбительной небрежностью, оторвала от Рианнон свой рубиновый взгляд. Одним едва заметным движением руки, одним поворотом головы она приказала своим телохранителям-хобгоблинам расступиться. Это был не жест гостеприимства. Это был приказ, почти вызов: подойди. Затем она снова склонилась над картой, будто внезапное появление вооруженных незнакомцев было всего лишь досадной помехой, недостойной ее полного внимания. Эта поза была продумана до мелочей. Каждая ее деталь кричала о власти и превосходстве. Она не просто командовала здесь. Она была этим местом. Его разумом. Его волей. «Она играет», — прошептал Тёмный Соблазн. И впервые в его голосе не было жажды крови, а лишь профессиональное уважение коллеги. — «Как красиво. Как изящно. Она показывает тебе, что ты — всего лишь пешка на ее доске». «Нет», — мысленно ответила Рианнон, и ее собственная решимость удивила ее. — «Она показывает мне доску. И предлагает сделать ход». Рианнон жестом показала спутникам оставаться на месте. Это было ее личное дело. Шкряб тихонько заскулил, но остался, подчиняясь безмолвному приказу. Она пошла вперед. Ее шаги по усыпанному костями каменному полу отдавались гулким эхом в наступившей тишине. Гоблины расступались перед ней, как вода перед килем корабля, их злобные взгляды были полны страха и ненависти. Она не смотрела на них. Весь ее мир сузился до возвышения впереди и темной фигуры, склонившейся над столом. Она не чувствовала себя овцой, идущей на заклание. Она чувствовала себя послом враждебной державы, прибывшим на переговоры на чужой, смертельно опасной территории. И она знала, что любое неверное слово, любой неверный жест может стать для нее последним. Она поднималась по грубым каменным ступеням, чувствуя на себе не только взгляды гоблинов, но и тот самый, алый, изучающий взгляд, даже если дроу и не поднимала головы. Наконец, она остановилась по другую сторону массивного стола, который больше походил на жертвенный алтарь. Карта, расстеленная на нем, была испещрена тактическими пометками и кровавыми пятнами. Воздух здесь был другим. Не просто запах пота и эля, как в зале. Здесь пахло дорогой кожей, полированной сталью и чем-то еще, тонким и пряным, как экзотические благовония из Подземья. Запах порядка. Запах власти. Минтара не двигалась. Она водила пальцем в перчатке по линиям на карте, ее внимание, казалось, было полностью поглощено планированием. Тишина растягивалась, становилась оружием. Она испытывала Рианнон, заставляя ее заговорить первой, выдать свое нетерпение, свою нужду. Это была игра власти, сыгранная безупречно. Рианнон приняла правила. Она тоже молчала, спокойно стоя и изучая женщину напротив. Она рассматривала сложный узор на ее паучьей броне, изящную серебряную заколку в тугом узле белых волос, тонкую цепь, охватывающую ее шею. Она впитывала детали, анализировала, как делала бы это на поле боя, оценивая сильные и слабые стороны противника. Но противником она ее не ощущала. Она ощущала... зеркало. Темное, искаженное, но зеркало. Наконец, когда молчание стало почти невыносимым, Минтара заговорила. Голос ее, как и ожидала Рианнон, был низким и ровным, без единой вопросительной интонации. Словно течение подземной реки, что веками точит камень. — Ты не гоблин, — произнесла она, все еще не поднимая глаз от карты. — Ты не наемник. От тебя пахнет озоном и кровью иллитидов. Что ты такое, и почему ты еще жива? Ее слова были не вопросом. Они были требованием предоставить отчет. — Выжившая, — так же ровно ответила Рианнон. — Как и вы, я ищу ответы. И лекарство. Вот теперь Минтара медленно подняла голову. Ее алые, как рубины, глаза впились в Рианнон. Это был не просто взгляд. Это было сканирование, препарирование. Она смотрела не на лицо, она, казалось, заглядывала прямо в душу, в ту самую гулкую пустоту, что осталась от ее памяти. Ее взгляд скользнул по острым эльфийским ушам, по коже лунного оттенка, по шрамам на скуле, задержался на мгновение на татуировке меча на шее. И на ее губах появилась почти незаметная, презрительная усмешка. — Эльфийка, — выдохнула она, и в этом одном слове прозвучали века расовой ненависти и высокомерия, впитанные с молоком матери. — Конечно. Только судьба могла проявить такое извращенное чувство юмора. Столько силы... и в такой гротескной, слабой форме. Презрение в ее голосе было почти осязаемым, но в глубине ее алых глаз горело иное — чистое, научное любопытство. Как будто зоолог обнаружил невозможного зверя — волка, рожденного в теле овцы. — Лекарство? — продолжила она, ее голос стал тихим и почти музыкальным. — Ты выглядишь так, будто сама — болезнь, ищущая носителя. Эти паразиты делают нас сильнее. Они дают нам связь. Голос. Ты слышишь голос Абсолют? Вопрос был ловушкой. Рианнон это знала. «Скажи ей правду», — шепнул Тёмный Соблазн, его голос был полон предвкушения. — «Скажи ей, что твой голос куда старше и злее, чем ее ничтожная Абсолют. Посмотрим, как понравится это надменной темной эльфийке». — Я слышу много голосов, — произнесла Рианнон, тщательно взвешивая каждое слово. — Но я не служу ни одному из них. Это была двойная правда. И для Абсолют, и для Соблазна. И, судя по тому, как на мгновение сузились глаза дроу, она это поняла. Она поняла, что перед ней стоит не просто заблудшая душа, а существо с собственной, возможно, не менее темной волей. Минтара откинулась на спинку своего импровизированного трона, сцепив пальцы на столе. Поза ее была расслабленной, но это была расслабленность пантеры, готовой к прыжку. — Не служить... — медленно повторила она, пробуя слова на вкус. — Это либо признак великой силы, либо великой глупости. Судя по тому, как легко ты убила тех тифлингов, я склоняюсь к первому. — Она знала. Конечно, она знала. Она видела все. — Но сила без цели — это просто хаос. Она сжигает носителя изнутри. Абсолют дает нам цель. Славу. Порядок, рожденный из огня. Что можешь предложить ты, безымянная эльфийка со шрамами и потерянным взглядом? — Свободу, — ответила Рианнон, и это слово сорвалось с ее губ раньше, чем она успела его обдумать. Минтара рассмеялась. Не громко, а тихо, сдержанно, но смех этот был полон льда. — Свобода — это иллюзия для слабых и для твоего народа, дитя. Есть лишь воля и те, кто ее исполняет. Воля Ллос. Воля Абсолют. Похоже, ты хочешь заявить о своей собственной. Интересная аномалия. Истинная душа воина, рожденная в оболочке поверхностного эльфа. Она встала. Движение было плавным, змеиным. Она медленно обошла стол и остановилась прямо перед Рианнон, нарушая ее личное пространство. Теперь она была совсем близко, и Рианнон почувствовала тот самый тонкий, пряный аромат ее кожи. Минтара была ниже, но смотрела на нее так, будто возвышалась, с ленивым, изучающим любопытством. — Твоя сила хаотична, — продолжила она почти шепотом, ее взгляд был прикован к лицу Рианнон. — Я могу дать ей направление. Твоя воля одинока. Я могу дать ей цель. Подчинись мне. Присоединяйся к моей охоте. Вместе мы станем любимицами Абсолют. И я покажу тебе, что такое настоящая сила, а не та жалкая пародия на нее, которой кичатся твои сородичи. Это было не предложение союза. Это было предложение стать ее оружием. Ее красивой, смертоносной, эльфийской игрушкой. Гнев. Холодный, ясный. Он вспыхнул в груди Рианнон, и по ее руке пробежали искры статического электричества. Гнев на то, что ее снова пытаются загнать в рамки, приписать к какому-то хозяину, к какой-то воле. — Личинка — это проблема, которую я решу, — сказала она, глядя прямо в алые глаза дроу. — А моя воля — это то, что удерживает ее на цепи. В отличие от многих здесь, кто с радостью надели рабский ошейник. Дерзко. Слишком дерзко. Воздух в зале стал плотным, как вода. Хобгоблины за спиной Минтары напряглись, их руки легли на рукояти топоров. Астарион, стоявший у входа, тихонько присвистнул. Но Минтара не рассердилась. Напротив, в ее рубиновых глазах появился новый блеск. Не просто интерес. Уважение. Она увидела не оскорбление, а вызов. Вызов, брошенный ей равной. Она отступила на шаг, и на ее губах появилась первая настоящая улыбка. Хищная, опасная, обещающая. — Ты идешь по очень тонкому лезвию, эльфийка, — почти прошептала она. — И я еще не решила, столкнуть тебя с него... или помочь удержать равновесие. Докажи мне, что ты не просто очередная самонадеянная глупышка. Докажи, что твоя "воля" чего-то стоит. Предложение Минтары повисло в воздухе, густое и тяжелое, как предгрозовое облако. Это была не просто сделка. Это был гамбит. Она ставила на кон информацию и свою благосклонность, требуя взамен кровавую демонстрацию силы и лояльности. Рианнон повернулась к карте, уводя взгляд от гипнотических рубиновых глаз дроу. Ее пальцы легли на край грубого пергамента. Под кончиками пальцев она чувствовала рельеф нарисованных холмов и лесов. Область, обведенная красным — та самая роща друидов — выглядела на карте всего лишь пятном. Но она знала, что за этим пятном стоят жизни. Невинные? Возможно. Но в этом новом, жестоком мире, имело ли это слово хоть какой-то вес? «Она предлагает тебе бойню, — шептал Тёмный Соблазн, его голос сочился нетерпеливым восторгом. — Узаконенную резню. Целая роща криков, которые будут принадлежать только тебе. Глупо отказываться от такого щедрого подарка». Забытая эльфийская душа внутри нее сжалась в ужасе. Образ зеленых знамен, преданных лиц... она была их защитницей. А теперь ей предлагают стать чудовищем, от которого она когда-то защищала других. Но между этими двумя голосами — жаждущим крови монстром и скорбящим призраком — звучал третий. Холодный, прагматичный голос той, кем она стала сейчас. Выжившей. Тактика. Того, кто понимал, что в этой войне нет чистых рук, а информация — самое ценное оружие. Минтара была ключом. И чтобы получить этот ключ, нужно было испачкать руки в крови. Рианнон подняла глаза, ее взгляд был ясным и твердым. Она посмотрела не на Минтару, а на своих спутников, стоявших у входа. — Мы сделаем то, что необходимо для выживания, — повторила она фразу, которую сказала Шедоухарт накануне, но теперь она была обращена ко всем. Это было не обсуждение. Это было решение лидера. Затем она снова повернулась к Минтаре. — Я помогу вам, — сказала она. Она намеренно не использовала слово "мы", подчеркивая, что это ее личный выбор и ее ответственность. — Но у меня свои методы. Я приведу ваших гоблинов к победе, но командовать буду я. Реакция в ее отряде была мгновенной и полярной. Лаэзель одобрительно кивнула. Для нее это была простая военная арифметика: союз с сильным командиром против слабой, но мешающей цели толпы. Цель оправдывала средства. Шедоухарт застыла, ее лицо побледнело. На нем было написано не просто разочарование, а настоящий ужас. Она смотрела на Рианнон так, словно та только что добровольно надела на себя ошейник монстра. В ее глазах Рианнон в этот миг перестала быть спасителем или загадкой; она стала угрозой. Это был первый глубокий, возможно, непреодолимый раскол между ними. Астарион же расплылся в широкой, хищной улыбке, полной истинного, нескрываемого удовольствия. — О, чудесно! Резня! — промурлыкал он, потирая руки. — Мой любимый вид активного отдыха. Наконец-то в этой унылой прогулке появится немного... драматизма. Минтара выслушала условие Рианнон, ее алые глаза не отрывались от ее лица. Она оценивала не слова, а ту сталь, что за ними стояла. И, очевидно, осталась довольна. — Твоя самоуверенность граничит с высокомерием, эльфийка. Мне это нравится, — она снова обошла стол и вернулась на свое место, вновь принимая вид полководца. — Хорошо. Получай моих безмозглых дикарей. Веди их. Покажи мне искусство войны, о котором так любят петь твои сородичи. Но помни, — ее голос стал тише и тверже, как сталь, — я не терплю провалов. Она взяла со стола небольшой, витиевато вырезанный рог. — Мои гоблины ждут у моста перед рощей. Когда будешь готова пролить кровь, протруби в этот рог. Я приду. И буду наблюдать. Она протянула рог Рианнон. На мгновение их пальцы соприкоснулись. Кожа перчатки Минтары была холодной, как камень, но Рианнон показалось, что от этого прикосновения по ее руке пробежал электрический разряд. Рианнон взяла рог. Договор был заключен. Они обменялись последним, долгим взглядом. Во взгляде Минтары больше не было одной лишь оценки. Там было предвкушение. Азарт игрока, сделавшего высокую ставку. — Не разочаруй меня, — сказала она. С этим тихим приказом аудиенция была окончена. Рианнон развернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу. Ее отряд последовал за ней, и тяжелая дверь в тронный зал закрылась за их спинами, отрезая их от мира порядка и власти, и возвращая в мир хаоса. Как только тяжелая, обитая железом дверь тронного зала закрылась за ними, отрезая их от давящего присутствия Минтары, напряжение, до этого сдерживаемое дисциплиной, прорвалось наружу. Первой взорвалась Шедоухарт. Она подлетела к Рианнон, преграждая ей путь. Ее лицо, обычно такое сдержанное и загадочное, пылало от гнева и разочарования. — Ты серьезно? — прошипела она, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — "Очистить рощу"? "Пролить кровь"? Ты слышала себя? Мы только что заключили сделку с чудовищем, чтобы устроить резню невинных людей! Астарион, шедший сзади, остановился на безопасном расстоянии, с неподдельным интересом наблюдая за сценой. Лаэзель просто скрестила руки на груди, ее лицо было непроницаемым. Рианнон остановилась и медленно повернулась к Шедоухарт. Ее лицо было лишено всякого выражения, зеленые глаза казались холодными и мутными, как стоячая вода в лесном пруду. Она не испытывала ни вины, ни сожаления. Только холодную, выматывающую усталость. — Невинных? — тихо переспросила она. — В этом мире нет невинных, Шедоухарт. Есть только живые и мертвые. И те, кто достаточно умен, чтобы выбирать, на чьей стороне находиться, чтобы не оказаться во второй категории. — Это не ум! Это... это чудовищно! — воскликнула жрица. — Там беженцы! Дети! Мы не можем... — Можем, — прервала ее Рианнон, и в ее голосе звякнула та самая сталь, которую услышала Минтара. — Мы можем, потому что альтернатива — бродить по этим лесам без цели, пока личинка в наших головах не прогрызет себе путь наружу. Минтара — источник информации. Роща — цена за эту информацию. Это простая арифметика. — Иногда цена бывает слишком высока, — с горечью произнесла Шедоухарт. В этот момент в их разговор вмешалась Лаэзель. — Жрица права лишь в одном, — прорычала она, обращаясь к Рианнон, но глядя на Шедоухарт с презрением. — Цена высока. Но это цена ее слабости, а не нашего решения. Истики и их бесполезное сострадание — вот что является настоящей болезнью. Ты, лидер, приняла сильное, тактическое решение. Слабые всегда будут им недовольны. — О, я в восторге! — вмешался Астарион, театрально всплеснув руками. — Первая трещина в нашей дружной маленькой семье! Спорим на десять золотых, что жрица попытается ночью перерезать горло гитьянки? Нет-нет, ставлю на то, что она просто сбежит, прихватив с собой свой таинственный артефакт. Ставки принимаются! Его слова были встречены ледяным молчанием. Рианнон перевела взгляд с разгневанной Шедоухарт на непреклонную Лаэзель. Она понимала их обеих. Понимала страх и отвращение жрицы, ее цепляние за остатки морали. Понимала и жестокий прагматизм воительницы, для которой не было ничего важнее цели. И она понимала, что сейчас, одним своим решением, она выбрала путь Лаэзель. Она сделала шаг к Шедоухарт, и та инстинктивно отступила. — Я не прошу тебя одобрять мой выбор, — сказала Рианнон, ее голос стал тише, почти интимным, но от этого не менее твердым. — Я прошу тебя понять его необходимость. Если ты не можешь... если твоя вера не позволяет тебе идти этим путем... то ты свободна. Никто тебя не держит. Это был ультиматум. Жестокий, но честный. И Шедоухарт это поняла. Она смотрела на Рианнон, и в ее глазах читалась борьба: гнев, страх, разочарование... и тень былой симпатии, которая теперь умирала в агонии. Она ничего не ответила. Она просто развернулась и пошла к выходу из святилища, ее плечи поникли. Астарион проводил ее сочувственным цоканьем языка. Лаэзель хмыкнула, считая это проявлением трусости. Рианнон смотрела ей вслед, и впервые за долгое время она почувствовала укол чего-то похожего на сожаление. Она сделала то, что должна была. То, что было необходимо для выживания. «Мы сделаем то, что необходимо для выживания», — ответила она, и сама не знала, чей голос сейчас прозвучал — забытой эльфийской королевы, прагматичной выжившей или монстра, что с нетерпением ждал предстоящей жатвы.

***

Тем временем, в тронном зале, Минтара все еще стояла у карты. Но она на нее не смотрела. Ее рубиновые глаза были устремлены на массивную дверь, за которой скрылась эта странная, невозможная эльфийка. Тишина. Впервые за долгие месяцы в ее голове была тишина. Не оглушительная пустота, а спокойная, чистая тишина. Вечный, требовательный шепот Абсолют, который стал фоновым шумом ее существования, вдруг умолк. Он исчез в тот самый миг, когда их взгляды встретились. Словно мощный, чистый звук — как удар грозы от магии незнакомки — на мгновение заглушил навязчивую мелодию ее рабства. Это было похоже на глоток свежего воздуха после десятилетий, проведенных в душных пещерах Мензоберранзана. Головокружительно. Пугающе. И невероятно притягательно. Что это было? Минтара провела пальцем по своему подбородку, ее взгляд был задумчив. Эльфийка. Селдарин. Представительница расы, которую ее учили презирать с рождения. Слабые, изнеженные, поклоняющиеся своим светлым богам позеры. И все же... в этой не было ничего слабого. В ней была сила, дикая и необузданная, но при этом сдерживаемая железной волей. В ее глазах не было ни страха, ни заискивания. Только вызов. Она стояла перед ней, оборванная, с паразитом в голове, но вела себя не как проситель, а как равная. Как королева, временно лишенная своего королевства. Интерес. Да, это было то самое слово. Острый, почти болезненный интерес. При других обстоятельствах, будь она у себя дома, в неприступных залах Дома Бэнре, она бы без раздумий сделала эту эльфийку своей. Ее вкусы всегда были безупречно чистокровны — только дроу. Только в союзе с равными по силе и статусу темными эльфами можно было укрепить власть Дома. Но эта... эта лунная эльфийка была чем-то иным. Экзотика. Запретный, опасный плод. Это были те самые эльфы, изначальные, не искаженные благословением Ллос. Чистая, незамутненная форма, которую ее богиня когда-то презрела и преобразила. Увидеть в такой форме столь мощную, непокорную душу — это было сродни находке безупречного черного алмаза в куче обычных камней. Это будоражило. И это странное, незнакомое чувство — восхищение врагом — всколыхнуло в ней что-то глубоко внутри. Что-то, что было погребено под слоями дисциплины, служения Ллос, а затем и рабства Абсолют. Воспоминание. Первое настоящее, ясное воспоминание не по приказу, а по велению ее собственной души. Карта на столе и грязные гоблины вокруг исчезли. Она снова была в Мензоберранзане. В роскошных, прохладных покоях Дома Вэндри, сотканных из полированного обсидиана и шелка гигантских пауков. Воздух был напоен ароматом ядовитых лилий и дорогих масел. На огромной кровати, под пологом из паутины, лежала она — Верховная жрица Маэра Вэндри. Она была само совершенство. Воплощение всего, что ценила юная Минтара. Безупречная, холодная красота. Элегантность в каждом движении, будь то проведение ритуала или подписание смертного приговора. И жестокость. Абсолютная, кристально чистая жестокость, не замутненная ни гневом, ни состраданием. Маэра была произведением искусства, и Минтара, ее самая прилежная ученица и любовница, обожала ее. Сейчас это произведение искусства умирало. Минтара сидела на краю кровати, держа в своих руках бледную, холодеющую руку жрицы. Кожа Маэры, обычно цвета полированного оникса, приобрела сероватый оттенок. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым. — Ты... сделала все... правильно, дитя мое, — прошептала Маэра, ее губы едва двигались. — Матрона Бэнре будет... довольна. Наш союз... укрепит оба... дома... — Тш-ш, — мягко сказала Минтара, наклоняясь и поправляя подушку под головой жрицы. — Не говорите. Поберегите силы. Ложь. У Маэры не осталось сил. Яд, который Минтара этим утром подлила в ее вино, был медленным, но неотвратимым. Приказ ее собственной Матроны был абсолютен: Дом Вэндри стал слишком силен. Его нужно было обезглавить. И сделать это должна была та, кому жрица доверяла больше всего. Любовь в Мензоберранзане была просто еще одним видом оружия. И Минтара научилась владеть им в совершенстве. Она смотрела в угасающие алые глаза своей возлюбленной и не чувствовала ни вины, ни сожаления. Только холодную, чистую печаль. Печаль о том, что такая красота должна угаснуть. Но такова была воля Ллос. Таков был порядок вещей. — Я здесь, — прошептала она Маэре на ухо, ее голос был нежным, как прикосновение шелка. — Я с вами. Вам не больно. Вы просто... засыпаете. Представьте себе холодные, спокойные пещеры... Тишину... Никто вас не потревожит. Вы в безопасности... Она продолжала шептать эти нежные, успокаивающие слова, пока дыхание жрицы не прервалось окончательно. Она оставалась с ней, держа ее за руку, еще долгое время, создавая для умирающей иллюзию комфорта и безопасности в их последние минуты вместе. Это был высший акт контроля. Высший акт жестокой, извращенной любви, как она ее понимала. Это был ее первый шедевр. Воспоминание погасло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя горькое послевкусие. Минтара моргнула, и роскошные покои снова сменились грязным залом святилища. Шепот Абсолют вернулся, но теперь он казался слабым, далеким, как жужжание надоедливой мухи. Она посмотрела на дверь, за которой скрылась эльфийка. Эта Рианнон... она была другой. Она была не произведением искусства, которое нужно было сломать или подчинить. Она была силой природы, которую нужно было понять. Или уничтожить. Минтара снова улыбнулась. Да. Это будет очень, очень интересно.