Рубины

"Есть разница между мясником и художником. Мясник оставляет после себя куски. Художник — шедевр. А иногда, проснувшись, ты понимаешь, что стал и тем, и другим." Вечер спускался на их маленький, расколотый лагерь так же медленно и неотвратимо, как опускается крышка гроба. Костер, который разожгла Шедоухарт, был единственным источником тепла и света, но его пламя, казалось, лишь сгущало тени под деревьями, превращая их в безмолвных, уродливых зрителей. Атмосфера была тяжелой. После утреннего спора и заключения союза с Минтарой слова стали редкими и колкими, а молчание — громким и полным невысказанных упреков. Лаэзель и Астарион, каждый в своей манере, готовились к предстоящей битве. Гитьянки с методичной, почти медитативной точностью точила свой серебряный меч, и скрежет стали о точильный камень был единственным ритмом в этом лагере. Астарион, развалившись на своем неизменном шелковом коврике, с деланой скукой перебирал отмычки, но его алые глаза внимательно следили за каждым, выискивая трещины в их хрупком союзе. Шедоухарт сидела в стороне ото всех, у своего темно-синего шатра, и ее силуэт был напряжен, как натянутая тетива. Она не молилась, не читала — она просто смотрела в никуда, и ее лицо, обычно такое загадочное, было сейчас открытой раной, полной разочарования и горечи. Она демонстративно отворачивалась каждый раз, когда Рианнон попадала в ее поле зрения. Рианнон чувствовала ее боль и гнев. И, к своему удивлению, чувствовала укол вины, острый и непривычный. Это было чужеродное ощущение, эхо той забытой эльфийки, которая когда-то носила зеленые знамена. Та эльфийка не заключала бы сделок с дроу. Та эльфийка не обрекала бы на смерть невинных. Но той эльфийки больше не было. Осталась только она. И она должна была как-то удержать свой крошечный, расколотый отряд от полного распада. Движимая этим странным, незнакомым импульсом — желанием не командовать, а исправить, — она подошла к Шедоухарт. Жрица даже не повернула головы, но Рианнон видела, как напряглась ее спина. — Пришла убедиться, что я не сбежала? — холодно бросила она. — Или, может, решила принести меня в жертву вашей новой подружке-дроу в качестве знака доброй воли? Яд в ее голосе был густым. Рианнон не стала оправдываться. Это было бы бесполезно и выглядело бы как слабость. Вместо этого она присела на корточки рядом с ней, ее взгляд упал на руку жрицы. Рана, полученная при крушении «Наутилоида», которую Шедоухарт грубо перевязала, воспалилась и покраснела. — Твоя рана гниет, — ровным голосом констатировала Рианнон. — Какое тебе до этого дело? — огрызнулась Шедоухарт, пытаясь спрятать руку. Но Рианнон молча достала из своей походной сумки маленькую глиняную баночку. Она открыла ее, и по воздуху распространился свежий, горьковатый аромат целебных трав. Ее руки помнили, как их собирать и смешивать, хотя разум не знал, откуда это знание. Не спрашивая разрешения, она осторожно, но настойчиво взяла руку Шедоухарт. Жрица напряглась, готовая вырваться, но прикосновение Рианнон было неожиданно мягким. Она аккуратно размотала старую повязку, обнажив воспаленную кожу. Затем, зачерпнув кончиками пальцев немного зеленоватой, прохладной мази, она начала осторожно втирать ее в кожу вокруг раны. Ее движения были сосредоточенными, лишенными всякой агрессии или скрытого смысла. Она просто лечила рану. Шедоухарт замерла, наблюдая за ней. Она смотрела на склоненную голову Рианнон, на то, как ее темные волосы падают на лицо, на то, как ее длинные, элегантные пальцы, способные метать смертоносные молнии, сейчас так бережно касаются ее кожи. И она увидела в зеленых глазах, когда те на мгновение поднялись, чтобы встретиться с ее взглядом, не чудовище. Она увидела глубокую, невысказанную боль, усталость, которая казалась старше самого мира. Лед между ними не растаял, но покрылся тонкими трещинами. — Почему? — тихо спросила она, ее голос потерял свою язвительность. — Потому что мне нужен в бою целитель, а не калека, — так же тихо ответила Рианнон. Это была прагматичная, почти жестокая правда. Но обе они поняли, что это была лишь часть ответа. — И потому, что этот шрам... — она легонько коснулась края раны, — ...останется с тобой. Не стоит делать его уродливее, чем необходимо. Закончив, она аккуратно наложила свежую повязку из чистого льна. Она не произнесла слов извинения. Ее действия сказали больше, чем могли бы сказать любые слова. Они сидели в молчании еще несколько мгновений, когда тишину лагеря нарушил звук шагов и неуверенный голос. — Прошу прощения... я... я не хотела мешать... Они обернулись. У края их лагеря стояла девушка-тифлинг. В ее руках была лютня, а большие, наивные глаза с испугом смотрели на их суровую компанию. Это была Альфира, бард, которую Рианнон мельком видела у врат Рощи. Ее яркая, красочная одежда казалась неуместным пятном в их мрачном, функциональном лагере. — Я ищу место, где можно было бы остановиться на ночь, — робко произнесла она. — В роще... меня не приняли. Сказали, у них и так слишком много ртов. Я увидела ваш костер... Если я не помешаю, я могла бы просто посидеть у огня до рассвета. Лаэзель, услышав ее, тут же поднялась. — Мы не трактир, истик. Проваливай, — отрезала она, ее рука легла на меч. — Мы не кормим бродяг. Альфира испуганно отшатнулась, ее лицо побледнело. Рианнон посмотрела на испуганную девушку. Часть ее, та, что заключала сделку с Минтарой, соглашалась с Лаэзель. Лишний свидетель. Лишняя обуза. Но другая часть, та, что только что перевязывала рану Шедоухарт, увидела в этом шанс. Шанс совершить маленький, простой, но безусловно правильный поступок. Словно одна чаша весов, перегруженная кровью и компромиссами, отчаянно требовала противовеса. — Она останется, — сказала Рианнон, ее голос не был громким, но прозвучал так, что даже Лаэзель замерла. Она встала и подошла к костру. — Подходи, — сказала она, обращаясь к Альфире, и указала на место на бревне. — Здесь хватит места. И тепла. Лаэзель бросила на нее гневный, недоумевающий взгляд, но промолчала, вернувшись к своему мечу. Астарион наблюдал за сценой с ленивым любопытством, словно смотрел хорошо поставленный спектакль. А Шедоухарт... Шедоухарт смотрела на Рианнон с новой, сложной эмоцией в глазах. Это уже не было чистым осуждением. Это был... вопрос. Альфира с благодарностью просияла и, быстро пробормотав "спасибо", устроилась у огня, прижимая к себе лютню, как щит. — Я... я могу заплатить за гостеприимство, — сказала она через некоторое время. — Я могу... спеть. Прежде чем кто-либо успел возразить, ее пальцы коснулись струн. И полилась музыка. Тихая, меланхоличная мелодия, полная тоски по потерянному дому и робкой надежды на будущее. Песня была простой, но в голосе Альфиры было столько искренности, столько незамутненной печали, что даже циничное лицо Астариона на мгновение смягчилось. Рианнон слушала, и эта простая мелодия делала то, чего не мог сделать ни гнев, ни страх, ни даже ее собственная воля. Она успокаивала шепот в ее голове. Тёмный Соблазн, казалось, презирал эту простую, бесхитростную красоту. Он заскучал и затих, словно убаюканный колыбельной. Вечер прошел в странном, почти сюрреалистичном мире. Никто больше не говорил о битве или смерти. Они просто слушали, как поет бард, потерявшая свой дом, в лагере убийц и изгнанников. Когда песня закончилась, Альфира устроилась спать у самого костра, свернувшись калачиком и укрывшись своим плащом. Спутники Рианнон один за другим разошлись по своим палаткам. Скоро весь лагерь погрузился в сон, нарушаемый лишь потрескиванием углей и стрекотом ночных насекомых. Для Рианнон это была первая за долгое время ночь, когда она засыпала с чувством, похожим на покой. Она сделала правильный выбор. Она помогла. Она искупила хотя бы крошечную часть той тьмы, что несла в себе. И это было ее последней ошибкой.

***

Рианнон спала. Впервые за эти бесконечные дни сон был не полем битвы для обрывков чужих воспоминаний, а тихой, темной заводью. Колыбельная, которую пела Альфира, стала проводником в это хрупкое царство покоя. Ей не снились ни зеленые знамена, ни оскал Саревока. Ей не снилось ничего. И эта пустота была благословением. Но даже в самой глубокой заводи водятся хищники. Что-то вырвало ее из сна. Не звук. Не прикосновение. А внезапное, тошнотворное ощущение неправильности. Как диссонирующий аккорд в идеальной мелодии. Она резко села на своем спальнике, ее сердце заколотилось в ребрах с силой боевого молота. В палатке было темно и тихо. Но воздух... воздух был другим. Густым. Сладковатым. Она знала этот запах. Запах свежей, только что пролитой крови. Паника ударила, холодная и острая. Она дрожащей рукой создала на кончике пальца крошечный, пляшущий огонек магического света. Свет вырвал из темноты сначала ее собственные руки. Они были покрыты чем-то темным, липким. Кровь. Густая, еще теплая. Она была под ее ногтями, в линиях на ее ладонях. Ее одежда, ее спальник... все было в багровых пятнах. Ее взгляд метнулся по маленькой палатке. Она была одна. Альфиры здесь не было. «Нет», — прошептала Рианнон, ее голос был чужим, срывающимся. Она выскочила из палатки. Лагерь спал. Костер почти догорел. Астарион, Лаэзель, Шедоухарт — все были в своих укрытиях. Но место, где устроилась Альфира, было пустым. Лишь ее лютня лежала на траве, неестественно целая посреди этого спокойствия. Что-то заставило Рианнон посмотреть в сторону реки. Дрожа, как в лихорадке, она пошла туда, ведомая ужасным предчувствием. Магический огонек на ее пальце отбрасывал дерганые тени, превращая знакомые деревья в когтистых монстров. Она отодвинула ветку куста, и то, что она увидела на маленькой поляне у самой воды, заставило ее задохнуться. Это была Альфира. Точнее, то, что от нее осталось. Это не было убийством. Это была работа мясника. Тело было изуродовано до неузнаваемости, растерзано с животной, бессмысленной яростью. Вокруг, на траве и камнях, были следы короткой, отчаянной борьбы. И кровь. Везде была кровь. Луна, проглянувшая из-за туч, отражалась в темной, почти черной луже, растекшейся у ног мертвой девушки. Рианнон отшатнулась, ее спина ударилась о ствол дерева. Ее вырвало. Желудок выворачивало спазмами, но она ничего не чувствовала, кроме ледяного, всепоглощающего ужаса. Это сделала она. Воспоминание пришло не как сон, а как удар. Вспышка экстатической, слепой реальности. Она помнила, как проснулась посреди ночи, но это была уже не она. Это был Соблазн. Она помнила, как тихо вышла из лагеря, ведомая запахом теплой, живой плоти. Как нашла Альфиру, которая тоже проснулась, чтобы набрать воды. Помнила испуг в ее глазах. Помнила, как наслаждалась ее криками, которые тонули в шуме реки. Помнила ощущение теплой крови на своих руках, сладкий вкус паники в воздухе. Она не просто убила ее. Она упивалась этим. И ей это нравилось. Ее дыхание превратилось в хрип. Она сползла по стволу на землю, обхватив голову руками. «Нет-нет-нет...» — бормотала она, раскачиваясь взад-вперед. Монстр был не просто внутри нее. Монстр — это была она. Ее попытка искупления, ее добрый поступок... стал прелюдией к этой чудовищной бойне. Она дала ей приют, чтобы убить ее. — О, моя госпожа. Я так рад видеть, что вы возвращаетесь к своим... талантам. Голос был вкрадчивым, скрипучим и исходил из тени рядом с ней. Рианнон вскинула голову. Из темноты, без единого звука, выступила фигура. Маленькое, тощее, горбатое существо, одетое в поношенную ливрею дворецкого. Его кожа была бледной и натянутой на кости, а в глубоких глазницах горели два огонька подобострастного обожания. Рианнон отпрянула, пытаясь отползти. — Кто ты?! — ее голос сорвался на визг. Существо низко поклонилось, его движения были смесью услужливости и гротескной театральности. — Я ваш скромный слуга, госпожа. Скелеритас Гнус, к вашим услугам. Всегда был и всегда буду, — проскрипел он. Он обвел взглядом поляну. — Какая восхитительная работа! Немного грубовато, конечно, не ваш обычный элегантный стиль, но как разминка после долгого сна — просто великолепно. Вижу, рука не забыла свое ремесло. — Я... я этого не делала... — пролепетала Рианнон, но ложь прозвучала жалко даже для ее собственных ушей. — Ну что вы, госпожа, не скромничайте, — усмехнулся Скелеритас, обнажая ряд мелких, острых зубов. — Не нужно стыдиться своей природы. Вы просто были собой. Послушали свою кровь. Она ведь поет вам, не так ли? Убивай, убивай, убивай... такая красивая песня. Я слышал ее всю свою жизнь. Вашу жизнь, конечно же. Рианнон смотрела на него, ее разум отказывался принимать происходящее. — Что... что мне делать? — О, не беспокойтесь, госпожа, — Скелеритас потер свои костлявые ручки. — Именно для этого я здесь. Ваши новые... друзья... — он произнес это слово с нескрываемым презрением, — боюсь, не поймут вашего... искусства. Они слишком... сентиментальны. Но мы все приберем. Не оставим ни следа. Вы ведь всегда были так аккуратны. Рассвет пришел непрошеным гостем, окрасив лес в холодные, серые тона, отчего тот стал казаться еще более зловещим. Солнце не принесло тепла — оно лишь безжалостно осветило сцену греха. Рианнон не спала. После возвращения в палатку она не сомкнула глаз. Просто сидела в темноте, обхватив колени, и слушала оглушительную тишину внутри себя, которая была тяжелее любого крика. Скелеритас Гнус с тихой, жуткой эффективностью могильщика сдержал свое слово. Ни следа. Ни пятнышка крови, ни клочка разорванной ткани. Только память, выжженная каленым железом в ее мозгу. Альфира исчезла. Словно ее никогда и не было. Прежде чем выйти из палатки, Рианнон надела маску. Каждое выражение, каждое слово было отрепетировано. Маленький спектакль одного актера. Та ее часть, что помнила, как вести за собой эльфов, взяла верх, загнав паникующее, дрожащее существо из ночного кошмара в самую глубокую и темную клетку ее души. Она вышла на свет, заставив себя принять нейтральное выражение, какое у нее, наверное, бывало в ночь перед решающей битвой. Астарион уже сидел на бревне, полируя свой кинжал. Он поднял на нее глаза, и в его алом взгляде промелькнуло любопытство. — Плохо выглядишь, дорогая, — протянул он. — Снова кошмары? Или наконец-то осознала, во что мы ввязались? Эта бойня в роще... уверяю тебя, вывести пятна крови друида с хорошего шелка — задача не из легких. — Что-то вроде того, — ровно ответила она, и холод в ее голосе был не наигранным. Она взяла флягу с водой и начала пить жадными, судорожными глотками, пытаясь смыть навязчивый привкус меди и желчи. Двигалась нарочито спокойно, размеренно, словно все было в полном порядке. Искусство притворства, новая, пугающая способность, росла в ней, как ядовитый плющ. Вся ее жизнь — то, что от нее осталось — превратилась в игру. Игру, цель которой — скрыть монстра. Шедоухарт вышла из своей палатки, протирая глаза. Она замерла, увидев Рианнон. На ее лице промелькнуло сомнение, быстро сменившееся осторожностью. Хрупкое перемирие, заключенное вчера вечером, было тонким, как паутина, и готовым порваться от любого неверного движения. Она искала во взгляде Рианнон ту женщину, что перевязывала ей рану, искала хотя бы тень сочувствия, но натыкалась на ледяную, неприступную стену. — Все... в порядке? — тихо спросила она, словно боясь ответа. Рианнон лишь кивнула, отворачиваясь. Она не могла выдержать ее взгляда, не могла выдержать отголосок собственной доброты. Если Шедоухарт увидит хоть искру того чудовища, что прячется за ее зрачками, все будет кончено. Стена должна стоять. Именно Лаэзель, практичная и прямолинейная, задала тот самый вопрос, что витал в воздухе. — Где тифлинг? — спросила она, затягивая ремни на своей броне. — Бард. Она ушла? Рианнон глубоко вдохнула и произнесла ложь. Ту, что она репетировала всю ночь. Ту, что звучала так гладко, что почти казалась правдой. — Ушла, — сказала она, равнодушно пожав плечами. — Испугалась, наверное. Сбежала до рассвета. Не у всех хватает духа для такой жизни. Ложь. Такая легкая. Она слетела с ее губ, как отравленная стрела. Под маской спокойствия бушевала буря из вины, страха и ненависти к себе. Наступила тишина. Лаэзель пожала плечами, ей никогда не было дела до барда. Шедоухарт нахмурилась, но промолчала. И только когда Рианнон встретилась взглядом с Астарионом, ее сердце пропустило удар. Он смотрел на нее и улыбался. Не насмешливо. Не язвительно. Он смотрел... с одобрением. Словно она сделала что-то умное, достойное его похвалы. — Какая жалость, — промурлыкал он. — А мне нравилась ее музыка. Затем, когда она проходила мимо, он прошептал так, чтобы слышала только она: — Твои навыки в... решении проблем... заметно растут, дорогая. Весьма. Он знал. Не все, конечно. Но он почуял. Он узнал в ней такого же хищника, как он сам. Ледяные мурашки пробежали по спине Рианнон. Теперь она была не одна со своей тайной. И ее невольный соучастник был страшнее самого преступления. Тяжесть вины, давившая на нее, мгновенно сменилась острой, колючей паранойей. Что, если они все знают? Что, если они просто ждут, когда она оступится, чтобы разорвать ее на части? Ее отряд — это не семья. Это свора волков, запертых в одной клетке. И она — самый опасный зверь среди них. Она посмотрела в сторону, куда вела тропа. В сторону Рощи. Теперь у нее не было выбора. Когда становишься монстром, остается только одно — охотиться на других. Убей, или будешь убит. Все стало до ужаса просто.

***

Дорога к Роще друидов казалась Рианнон путем на собственный эшафот. Каждый шаг отдавался в висках гулким ударом, каждый шорох листьев звучал как обвинение. Она шла во главе своего небольшого отряда, и ее спина ощущала на себе не только вес плаща, но и тяжесть взглядов. Лаэзель смотрела с воинственным нетерпением. Шедоухарт — с холодной, осуждающей отстраненностью. А Астарион — с любопытством энтомолога, изучающего редкое и ядовитое насекомое. Он знал. Он не знал деталей, но он чувствовал тьму, и она ему нравилась. Они остановились на лесистом холме, откуда открывался вид на ворота Рощи. Деревянный частокол, несколько стражников на стенах — слабая защита против той волны хаоса, которую она собиралась на них обрушить. Где-то там, за этими стенами, были дети, старики, беженцы. Невинные. Слово прозвучало в ее голове, как насмешка. Какое право она имела рассуждать о невинности после прошлой ночи? Она убийца. Так какая, к демонам, разница, сколько еще она убьет? Это осознание не принесло облегчения. Оно принесло лишь тупую, свинцовую тяжесть. Она больше не искала оправданий. Она просто приняла свою роль в этой кровавой пьесе. — Гоблины ждут у моста, — глухо сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. — Лаэзель, ты возьмешь на себя лучников на стене. Астарион, твоя задача — тени и спины тех, кто попытается прорваться. Шедоухарт, — она сделала паузу, встречаясь с холодным взглядом жрицы, — держи нас на ногах. Она отдавала приказы, и ее голос был голосом той, другой, — эльфийской предводительницы. Холодный, ясный, эффективный. Но внутри все кричало. Она достала из-за пояса рог, который дала ей Минтара. Гладкая, прохладная кость казалась тяжелой в ее руке, как камень на шее утопленника. Ее рука слегка дрожала, но не от страха перед предстоящей битвой, а от отвращения к самой себе. Она посмотрела на этот рог, на витиеватую резьбу на его поверхности, и мир вокруг на мгновение качнулся. Вспышка. Яркая, как удар клинка. Она не видела, а чувствовала. Она снова была там, в Храме Баала, в мире багровых теней и запаха старой крови. Перед ней, на коленях, стоял пленник — какой-то слишком гордый дворянин, отказавшийся принять веру ее Отца? Она держала в руке не рог, а ритуальный кинжал с рубином в рукояти. Он был легким, идеально сбалансированным. Оружие хирурга, а не мясника. Светловолосая женщина с глазами без зрачков стояла рядом, чуть позади, в тени. Она не говорила, но Рианнон чувствовала ее взгляд на своей спине — жадный, восторженный, полный почти религиозного обожания. Она не смотрела в глаза жертвы. Это было лишним. Эмоции лишь мешали чистоте работы. Она сделала шаг вперед и нанесла один, безупречно точный, почти ленивый удар под ребра, прямо в сердце. Никакой лишней жестокости. Никакой агонии. Никакой грязи. Кровь брызнула, но лишь на алтарь, не на нее. Это был не акт насилия. Это был ритуал. Священное подношение. Искусство. Она ощутила волну одобрения, прокатившуюся по ее связи с Баалом. Теплое, всеобъемлющее чувство, что она — идеальный инструмент, идеальное дитя. — Это было... божественно, сестра, — выдохнула светловолосая из-за ее спины. Рианнон моргнула, возвращаясь из мира ритуальной чистоты в грязную реальность. Она посмотрела на рог в своей руке. Потом на ворота Рощи, где ничего не подозревающие люди занимались своими делами. Она поняла ужасающую разницу. То, что она сделала ночью с Альфирой — это была работа мясника. Бессмысленная, хаотичная резня, продиктованная слепой жаждой. То, что она умела делать раньше, в той, другой жизни — была работа художника. Холодная, точная, полная смысла и цели. А то, что ей предстояло сделать сейчас... кем она станет? Мясником, наслаждающимся криками, или художником, рисующим смертью? Или, может быть, чем-то третьим? Солдатом, исполняющим приказ, который отдал сам себе, чтобы выжить? Ответов не было. Был только рог в ее руке и тяжесть на душе. Она медленно, словно неся на плечах весь мир, поднесла рог к губам. Глухой, протяжный звук рога прорезал утреннюю тишину, и это был не призыв к битве. Это было признание в собственной греховности, отчаянная попытка заглушить крики убитого ею барда эхом грядущей войны.