Рубины

"На поле боя нет места сомнениям. Там есть только два цвета: цвет твоей стали и цвет крови твоего врага." Звук рога затих, утонув в предсмертных криках защитников Рощи. Хаос битвы сменился тяжелой, вязкой тишиной, нарушаемой лишь стонами раненых и довольным карканьем воронья, слетавшегося на пир. Воздух был густым и сладковатым от запаха пролитой крови, смешанного с едкой вонью горелого дерева и резким, чистым запахом озона — последним эхом магии Рианнон. Она стояла посреди этого поля смерти, тяжело дыша. Ее тело гудело от напряжения, мышцы болели от непривычной нагрузки, но разум был кристально ясен. На мгновение, в самый пик сражения, когда первый гоблинский рог протрубил сигнал к атаке, она замерла. Хаос, крики, свист стрел — все это грозило снова поглотить ее, превратить в ту испуганную, потерянную женщину с пляжа. Но затем что-то щелкнуло. Словно древний, давно уснувший механизм пришел в движение. Сомнения, страх, вина — все это было сметено, как пыль ураганом. На их место пришла ледяная, абсолютная ясность. Инстинкты воина и рефлексы эльфийской предводительницы, дремавшие в глубинах ее разбитой памяти, взяли верх. На поле боя не было места для морали. Были только цели, угрозы и решения. Ее лицо, до этого бывшее маской ужаса, застыло, превратившись в лик воинственной королевы — жестокий, сосредоточенный и прекрасный в своей ярости. Она больше не была жертвой. Она была бурей. Ее старый, ржавый клинок казался теперь неуклюжим и неэффективным. В первой же схватке, пронзив горло какому-то наемнику в тяжелой броне, она почувствовала, как оружие едва не вывернуло ей запястье. Ее взгляд упал на пояс убитого. Там, в добротных кожаных ножнах, висел превосходный длинный меч. Его рукоять была обмотана черной кожей, а навершие в виде головы волка говорило о его северном происхождении. Не раздумывая ни секунды, Рианнон вырвала меч из ножен. Он лег в ее руку так, словно был выкован специально для нее — идеальный баланс, совершенный вес. Она отерла кровь со своего старого, убогого клинка об одежду трупа, бросила его на землю без малейшего сожаления и сделала пробный взмах новым мечом. Он со свистом рассек воздух. Этот жест — присвоение оружия поверженного врага — был символическим. Она принимала свою новую роль. Увидев эту ледяную, смертоносную трансформацию своего лидера, ее спутники, до этого дравшиеся каждый сам за себя, вдруг обрели центр. Они стали единым механизмом. Лаэзель, издав яростный боевой клич, прорвалась сквозь ряды гоблинов и обрушилась на лучников на стене, превратив их позицию в кровавое месиво. Астарион, двигаясь с нечеловеческой скоростью, стал тенью, что скользила за спинами врагов; его кинжал раз за разом находил уязвимые места в броне. Шедоухарт, отбросив свои моральные терзания перед лицом битвы на выживание, воздела руки к небу, и карающая тьма Шар обрушилась на тех, кто пытался окружить их. Даже Шкряб, превратившись в белый вихрь из зубов и ярости, впивался в глотки врагов, сбивая их с ног. В самый разгар битвы, как и было обещано, на холме появилась Минтара со своей гвардией из хобгоблинов. Она не спешила вмешиваться. Скрестив руки на груди, она наблюдала. Ее алые глаза, не мигая, были прикованы к фигуре Рианнон. А Рианнон была везде. Она была не просто воином, она была тактиком. Она видела не отдельные схватки, а всю картину боя целиком. — Лаэзель, левый фланг! Не дай им зайти со стороны ворот! — крикнула она, и ее голос перекрыл шум битвы. Жестом она указала Астариону на друида, который, прячась за повозкой, пытался сотворить заклинание опутывания. — Астарион, маг! Ее собственная магия стала продолжением ее тактики. Это не были хаотичные вспышки, продиктованные яростью. Она была художником на поле боя. Порыв ветра, вызванный ее волей, сбил с курса целый залп стрел. Густой, молочный туман, выползший из-под земли, скрыл ее и Лаэзель, позволив им зайти с фланга. Цепная молния ударила не просто в толпу, а в группу бронированных воинов, неосторожно стоявших в луже пролитой воды, поджарив их в собственных доспехах. Минтара смотрела, и на ее лице, обычно непроницаемом, медленно проступало нечто новое. Это было не просто любопытство или одобрение. Это было чистое, неподдельное профессиональное восхищение. Она видела не просто сильного бойца в теле хрупкой эльфийки. Она видела равного себе командира. Она видела то, что ценила превыше всего — совершенство. Совершенство в искусстве убивать. Искусстве повелевать смертью. Она видела художника, и ей нравилась картина, которую та рисовала.

***

Последний крик затих, растворившись в вечернем воздухе. Бойня окончилась. Роща погрузилась в звенящую тишину, которую нарушало лишь потрескивание догорающих построек и далекое, скорбное карканье ворон. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным тошнотворной смесью запахов: кровь, горелое дерево, паленые волосы и едкий, острый озон — последнее эхо бури, бушевавшей в жилах Рианнон. Она стояла посреди двора, усыпанного телами. Гоблины. Защитники Рощи. Теперь они были равны, превратившись в безмолвные, искаженные куклы, брошенные на землю безразличным кукловодом. Боевой транс медленно отпускал ее, и на смену ледяной ясности приходила тупая, гулкая пустота. Она посмотрела на свои руки. Они были покрыты чужой кровью. Новый меч в ее руке казался тяжелым, почти чужеродным. Тот, кто наслаждался этим, кто упивался каждым точным ударом, каждым предсмертным хрипом — был ли это Тёмный Соблазн? Или забытая эльфийская предводительница? Или... она сама? Она больше не знала. Границы между ее личностями стерлись в огне битвы. Скрип сапог по усыпанной пеплом земле заставил ее поднять голову. Минтара спускалась с холма, ее движения были плавными и неторопливыми. Она шла по этому полю смерти так, словно прогуливалась по саду в своем родном Мензоберранзане. Ее элитные хобгоблины следовали за ней, как молчаливые, уродливые тени. Она остановилась в нескольких шагах от Рианнон. Ее рубиновые глаза без всякого отвращения обвели поле боя, отмечая детали: там — грамотно организованная оборона у ворот, теперь прорванная; здесь — тела лучников, сброшенные Лаэзель со стены; вон там — кучка поджаренных молнией воинов. Это был взгляд полководца, оценивающего работу, выполненную подчиненным. — Твои сородичи назвали бы это трагедией, — произнесла она, ее голос был спокоен, почти мелодичен, и этот контраст с окружающей резней был почти кощунственным. — Я называю это искусством. Немного грубым. Слишком много лишних движений. Но в нем чувствуется... потенциал. Рианнон ничего не ответила. Ее голос, казалось, застрял где-то глубоко в горле. Она все еще была там, в битве, ее разум просчитывал траектории и угрозы, которые уже миновали. — Это была необходимость, — наконец выдавила она. Слова прозвучали глухо, как будто их произнес кто-то другой. Минтара усмехнулась. Это была не насмешка. Это была усмешка человека, который видит ложь, но находит ее забавной. — Не лги себе, эльфийка. — Она подошла ближе, сократив дистанцию между ними до неприличия. Теперь Рианнон снова чувствовала тот тонкий, пряный аромат ее кожи. — Я видела твое лицо. Я видела твои глаза. Ты упивалась этим. Каждой секундой. Ты была не солдатом, исполняющим приказ. Ты была художником, нашедшим свой идеальный холст. Признай это. Сила не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы наслаждаться своей властью над жизнью и смертью. Ее взгляд упал на новый меч в руке Рианнон, затем на ее руки, забрызганные кровью. — Хороший клинок, — одобрительно сказала она. — Он тебе подходит больше, чем ржавый мусор. Сильному воину — достойное оружие. Не дожидаясь ответа, она отвернулась и властным жестом подозвала одного из своих хобгоблинов. — Добить раненых. Собрать все ценное. Не оставлять ничего, — ее приказ был резким и эффективным. — И пусть эти безмозглые гоблины знают: кто украдет хоть одну медную монету без моего ведома, украсит собой частокол у входа. Ее гоблины и хобгоблины с радостным улюлюканьем принялись за работу. Они двигались по полю боя, как саранча, добивая стонущих защитников и срывая с мертвых все, что блестело. Это была жестокая, отвратительная сцена. Рианнон просто наблюдала, не в силах пошевелиться. Часть ее, та, что помнила о чести, была в ужасе. Но другая часть, та, что сейчас была у руля — часть тактика, — понимала логику Минтары. Никаких лишних сантиментов. Никаких свидетелей. Никаких ослабленных воинов. Только эффективность. Ее спутники подошли и встали рядом, образовав вокруг нее маленький, ощетинившийся островок посреди этого пиршества смерти. Лаэзель смотрела на происходящее с мрачным одобрением. Астарион — со скучающим любопытством, словно уже предвкушая свою долю добычи. И только Шедоухарт... она смотрела на Рианнон, и в ее глазах больше не было ни гнева, ни осуждения. Только тихий, глубокий ужас. Она видела не лидера. Она видела монстра. И она его боялась. Рианнон почувствовала ее взгляд. Но впервые за день ей было все равно.

***

К тому времени, как багровое солнце коснулось верхушек деревьев, Роща была "очищена". Последние стоны затихли, а запах смерти начал смешиваться с запахом жареного мяса — гоблины уже вовсю готовились к празднованию. От былого святилища друидов не осталось ничего, кроме оскверненных руин и свежих могил, вырытых наспех. Минтара стояла на центральной площади Рощи, принимая доклады от своих хобгоблинов. Она действовала не как мародер, а как новый лорд, вступающий во владение завоеванным поместьем. Она отдавала приказы, распределяла добычу, наказывала и поощряла. Рианнон и ее отряд держались в стороне, наблюдая за этим проявлением власти. Наконец, когда основные дела были улажены, Минтара подошла к ним. Весь ее вид говорил об успехе и удовлетворении. В свете догорающего дня ее алые глаза казались почти черными. — Абсолют щедро вознаграждает тех, кто служит ей верой и кровью, — произнесла она, ее голос звучал в наступившей тишине громче, чем казался. — Сегодня вы — герои этой победы. И вы будете праздновать как герои. Она обвела взглядом спутников Рианнон, ее оценка была быстрой и точной, как удар кинжала. Она намеренно проигнорировала Шедоухарт, лишь на мгновение скользнув по ней взглядом, полным ледяного безразличия. Для Лаэзель у нее нашелся короткий, уважительный кивок — знак признания от одного воина другому. Лаэзель, в свою очередь, чуть склонила голову — редчайший жест со ее стороны. Астариону Минтара подарила легкую, понимающую усмешку, словно они оба были членами тайного клуба, для которого жестокость и интриги — лишь форма развлечения. Астарион ответил ей едва заметным поклоном, в его глазах плясали веселые бесенята. Но все это было прелюдией. Настоящее обращение было адресовано только Рианнон. — А ты, — сказала она, и ее голос стал тише, интимнее, — будешь сидеть рядом со мной. У полководцев всегда есть что обсудить. Это была не просьба. Это был приказ, облеченный в форму королевской милости. Это была публичная декларация. Минтара выделяла ее, ставила на один уровень с собой на глазах у всей гоблинской орды. Это был одновременно и знак величайшего уважения, и способ привязать ее к себе еще крепче, сделав соучастницей не только в битве, но и в триумфе. Рианнон ощутила, как по спине пробежали мурашки. Она понимала всю сложность этого жеста. Принять — означало еще глубже увязнуть в этом союзе, признать ее власть. Отказаться — означало нанести смертельное оскорбление. Тёмный Соблазн в ее голове замурлыкал от удовольствия. Он обожал такие игры. — «Соглашайся», — прошептал он. — «Власть — самый сладкий афродизиак. К тому же, вблизи ее горло будет выглядеть таким беззащитным...» Она встретилась взглядом с Минтарой. В алых глазах дроу не было сомнений — только уверенность в том, что она услышит единственно возможный ответ. — Для меня это будет честью, — ровным голосом ответила Рианнон.

***

Путь обратно в лагерь гоблинов был триумфальным шествием. Гоблины, опьяненные победой и кровью, орали песни и тащили награбленное. Но вокруг Минтары и ее спутников царила почтительная тишина. Они шли в центре этой дикой процессии, как островок смертоносного спокойствия. Пир начался сразу же. Огромные куски мяса — неизвестного, и, возможно, разумного происхождения — жарились на кострах. Реки эля и вина лились в грязные кружки. Воздух наполнился гомоном, пьяным смехом и хвастливыми рассказами о битве. Для Минтары и ее почетных гостей было отведено лучшее место — на возвышении, у входа в ее личные покои в святилище. Там были расстелены шкуры и меха, стояли бочонки с лучшим (по гоблинским меркам) вином. Спутники Рианнон разбрелись, каждый находя себе занятие. Лаэзель, к всеобщему удивлению, согласилась сразиться на кулаках с одним из хобгоблинов, быстро и эффективно уложив его на лопатки под восторженный рев толпы. Астарион, найдя себе бутылку эльфийского вина сомнительного происхождения, устроился в тени и с видом театрального критика наблюдал за происходящим. Шкряб, обласканный и накормленный гоблинами, которые увидели в нем свирепого боевого зверя, довольно грыз огромную кость. И только Шедоухарт, взяв свою порцию еды и воды, молча удалилась в самый дальний и темный угол лагеря, подальше от этого пира на костях. Рианнон, как и было приказано, сидела на шкурах рядом с Минтарой. В ее руках была тяжелая серебряная чаша, наполненная темным, терпким вином. Она пила, но почти не чувствовала вкуса. Все ее чувства были сосредоточены на женщине рядом с ней. Они сидели в комфортной тишине, наблюдая за диким празднеством у своих ног. Эта тишина была не неловкой, а наполненной. Это была тишина двух хищников, которые сыты, довольны и находятся на вершине пищевой цепи. И им не нужны слова, чтобы понять друг друга. Пламя главного костра взметалось к ночному небу, пожирая тьму и бросая на их лица пляшущие, кровавые отсветы. Шум пьяной орды внизу казался далеким фоном, незначащим гулом, который лишь подчеркивал интимность их уединенного возвышения. Рианнон сделала еще один глоток вина. Оно было крепким, с привкусом горьких ягод и плесени, но оно согревало кровь и притупляло острые края воспоминаний о бойне. Минтара первой нарушила их молчание. — Ты хорошо держишься для... селдарин, — протянула она, и в том, как она произнесла это слово, смешались и древнее презрение, и нотка удивления. — Большинство твоих сородичей уже рыдали бы, оплакивая поруганные цветочки и павших белок. Рианнон медленно повернула голову и посмотрела на нее. Взгляд дроу был тяжелым, маслянистым в свете огня. — Возможно, я просто лучше скрываю свои чувства, — ответила она. Ее губы тронула легкая, почти незаметная улыбка. — Или, может, в моем народе тоже есть те, кто понимает, что для роста нового леса старый иногда должен сгореть. — Поэтично, — усмехнулась Минтара. Она подлила еще вина в чашу Рианнон, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Прикосновение было легким, почти случайным, но Рианнон ощутила его как разряд статического электричества. — Но непрактично. Лес не думает. Он просто растет или умирает. А мы... мы те, кто решает, когда приходит время огня. Она сделала глоток, не отрывая взгляда от Рианнон. — Скажи мне, эльфийка... когда ты стояла там, среди трупов, что ты чувствовала? Вопрос был прямым, почти интимным. Это была очередная проверка. «Скажи ей правду», — промурлыкал Тёмный Соблазн, довольный и расслабленный от вина и насилия. — «Скажи ей, что ты чувствовала себя живой. Скажи, что это было лучшее, что случилось с тобой с момента пробуждения». — Я чувствовала себя так, словно наконец-то оказалась на своем месте, — честно ответила Рианнон. Минтара довольно кивнула. Она услышала то, что хотела услышать. — Я знала. Я увидела это в тебе с первого взгляда. Этот голод. У большинства он — лишь мелкая дрожь от страха. Но у тебя... у тебя он в самой душе. Абсолют дала мне цель для этого голода. А ты, похоже, всю жизнь пыталась его запереть. Она придвинулась чуть ближе. Теперь Рианнон могла различить серебряные нити в ее белых волосах и тонкий шрам у виска, почти невидимый на темной коже. — Знаешь, в чем главная ошибка твоего народа? Вы поклоняетесь красоте, но боитесь ее темной стороны. Вы восхищаетесь идеальной розой, но презираете шипы, которые ее защищают. А мы, дроу... мы строим свои храмы из этих шипов. Мы понимаем, что истинная красота всегда смертоносна. Ее голос был низким и завораживающим. Это был не просто разговор, это было обольщение. Она соблазняла ее не телом, а философией. Предлагала ей не просто ночь, а принятие ее темной природы. — А что, если я скажу, что шипы мне нравятся больше, чем лепестки? — тихо спросила Рианнон, ее зеленые глаза потемнели. — Я скажу, что ты либо очень хорошая лгунья, либо самая интересная аномалия, которую я встречала за последний век. — Минтара снова улыбнулась, медленно, растягивая удовольствие. Она протянула руку и, прежде чем Рианнон успела отреагировать, убрала прядь волос, которая закрывала шрам на ее скуле. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, но обожгло кожу. — Кто оставил тебе это? Он был хорошим бойцом? Рианнон напряглась, но не отстранилась. — Я не помню. — Жаль, — Минтара не убрала руку, ее пальцы теперь легко поглаживали кожу у самого шрама. — Шрамы — это история. Они рассказывают о наших победах и поражениях. Этот, — она указала на тонкий шрам у своего виска, — мне оставила собственная мать. Отличный был бой. Я победила. Она говорила об этом так просто, так обыденно, что Рианнон почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это был мир, которого она не знала, но который пугающе отзывался в глубине ее души. Минтара убрала руку, и Рианнон почувствовала укол разочарования. Напряжение между ними стало почти осязаемым, густым и пьянящим, как винные пары. — Ты — сила, которая ищет русло. А я — та, кто строит плотины и направляет реки, — сказала Минтара, ее голос стал еще ниже, превратившись в интимный шепот. Она снова придвинулась, и теперь их колени почти соприкасались. — Эта ночь — ночь победы. Ночь силы. Проведи ее со мной. Сильные должны быть вместе. Это уже не было приказом. Это было предложение, полное такого неприкрытого, голодного желания, что у Рианнон на мгновение перехватило дыхание. Она смотрела на губы Минтары, на то, как свет костра отражается в ее алых глазах. В этом мире, где она не знала, кто она, где каждый шаг мог стать последним, это предложение было единственной настоящей, осязаемой вещью. Сила. Власть. И эта женщина, которая была их воплощением. Она хотела этого. Часть ее ужасалась этому желанию, но большая, темная, голодная часть ее хотела этого больше, чем чего-либо другого. Рианнон смотрела на нее, и шум пьяного лагеря внизу окончательно растворился, превратившись в далекий, неразборчивый гул. Остались только они двое, свет костра и густое, пропитанное желанием молчание. Предложение Минтары не было вопросом о сексе. Это был вопрос о власти. О признании. О том, кто они есть на самом деле. «Соглашайся», — шептал Тёмный Соблазн, его голос был ленивым и довольным. — «Это будет восхитительно. Почувствуй ее силу. Узнай ее слабости». На губах Рианнон впервые за вечер появилась настоящая, открытая улыбка. Не холодная усмешка воина, а усмешка игрока, которому нравится ставка. Она видела в предложении Минтары не романтику, а логичное, почти неизбежное завершение этого дня. Она сделала последний глоток вина, осушив свою чашу. Затем медленно, не отрывая взгляда от алых глаз Минтары, она поставила чашу на шкуру рядом с собой. И медленно кивнула. На лице Минтары отразилось чистое, хищное удовлетворение. — Не здесь, — тихо сказала она. Ее взгляд скользнул по пьяным гоблинам внизу с неприкрытым презрением. — Их животное веселье оскорбляет чистоту этого момента. Я знаю место. Она встала, ее силуэт на фоне огня казался фигурой темной богини. Не говоря больше ни слова, она направилась к краю лагеря, в сторону леса, уверенная, что Рианнон последует за ней. И Рианнон последовала. Они шли в молчании по узкой, едва заметной тропе. Лунный свет, пробиваясь сквозь кроны деревьев, рисовал на земле серебряные узоры. Воздух здесь был прохладным и чистым. Минтара вела ее к небольшому холму, на вершине которого чернели руины древней сторожевой башни. Каменная кладка, поросшая мхом, и пустые глазницы окон создавали атмосферу уединения и забытой истории. — Когда-то твои сородичи строили это, — произнесла Минтара, ее голос в ночной тишине звучал еще глубже. — Они думали, что это будет стоять вечно. Глупцы. Ничто не вечно. Кроме силы. Они вошли внутрь полуразрушенной башни. Крыши давно не было, и сквозь дыру в потолке они видели звезды. Здесь, вдали от лагеря, было тихо. Минтара повернулась к ней. Лунный свет падал на ее белые волосы, заставляя их сиять, а ее глаза в полумраке казались двумя тлеющими угольками. Она сделала шаг навстречу, и Рианнон почувствовала, как ее сердце пропустило удар. — Ты была великолепна сегодня, — сказала Минтара. Это не был комплимент. Это была констатация факта. — Ты была искусна. Ты была безжалостна. Ты была... прекрасна. Она протянула руку и коснулась щеки Рианнон, там, где не было шрама. Ее прикосновение было прохладным, почти как камень руин вокруг них, но от него по всему телу Рианнон побежали огненные мурашки. В конце концов, победители заслуживают трофеев. А эта ночь обещала быть богатой на добычу для них обеих.