Рубины

"Вино и огонь раскрывают две вещи: правду, которую скрывают днем, и желания, что таятся в ночи." Тишина в руинах башни была древней, почти осязаемой. Она впитала в себя эхо сотен забытых ночей, шепот давно умерших стражников и вздохи ветра в пустых глазницах окон. Эта тишина была идеальным фоном для той безмолвной дуэли, что разворачивалась сейчас под холодным, бесстрастным взглядом звезд. Минтара, словно королева, возвращающая себе давно утерянный трон, опустилась на широкий каменный подоконник, служивший когда-то бойницей. За ее спиной, в рваной дыре стены, раскинулось ночное небо — бархатно-черное, усыпанное бриллиантовой крошкой звезд. Тонкий серп луны висел над ее головой, как диадема, вплетенная в ее белые волосы. Она заняла эту позицию с врожденным чувством театральности, превратив руины в свой тронный зал, а ночь — в свой королевский фон. Она сидела, расставив ноги в обутых в тяжелые сапоги ступнях чуть шире, чем требовала скромность. Поза была властной, открытой и полной неприкрытого вызова. Она смотрела на Рианнон, стоявшую в центре зала, и на ее губах играла та самая хищная, насмешливая улыбка, которую Рианнон начала находить одновременно и раздражающей, и пьянящей. — Ну что, эльфийская королева? — ее голос был низким, почти шепотом, но он легко заполнил собой все пространство. — Трофеи победы лежат перед тобой. Или это я нахожусь перед ними? Подойди. Это был приказ, окутанный шелком приглашения. Игра, в которой правила устанавливала только она. Пока что. Рианнон медленно, очень медленно, двинулась вперед. Она не спешила, отвечая на ее нетерпение своим собственным, показным спокойствием. Она шла по усыпанному пылью веков каменному полу, и каждый ее шаг был взвешенным, продуманным. Она чувствовала себя так, словно пересекает минное поле, где любая ошибка может привести к взрыву. Она остановилась в шаге от Минтары, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от ее тела тепло, но все еще сохраняя иллюзию дистанции. — Ты приказала мне прийти. Я пришла, — просто сказала она. — Я не приказывала. Я предлагала, — возразила Минтара, ее алые глаза блеснули в полумраке. — В этом вся разница, эльфийка. У тебя был выбор. И ты его сделала. Она снова была права. У нее был выбор. Она могла остаться у костра. Могла уйти в свою палатку. Но она последовала за ней. Потому что желание — странная, темная смесь из любопытства, влечения и жажды понять эту опасную женщину — оказалось сильнее осторожности. Минтара снова чуть раздвинула ноги, ее колено почти коснулось бедра Рианнон. — Подойди ближе. Рианнон помедлила лишь долю секунды, а затем сделала последний шаг. Она встала прямо между ног Минтары, оказавшись в ловушке из ее сильных бедер. Пространство между ними сжалось, наэлектризовалось. Запах Минтары — пряный, как экзотические специи Подземья, и холодный, как камень руин — окутал ее, лишая способности мыслить трезво. — Скажи мне, чего ты хочешь, — прошептала Минтара. Ее лицо было так близко, что Рианнон могла видеть отражение звезд в ее рубиновых глазах. Это был не просто вопрос. Это был ультиматум. Экзамен. Она должна была дать правильный ответ. Не тот, которого от нее ждали, а тот, что был правдой. Ее правдой. Рианнон подняла руку и коснулась щеки Минтары, проведя большим пальцем по ее высокой, острой скуле. Кожа дроу была прохладной и гладкой. Минтара не отпрянула. Она лишь чуть склонила голову, позволяя прикосновение. «Скажи ей, что хочешь услышать, как бьется ее сердце. Прямо перед тем, как оно остановится», — промурлыкал Тёмный Соблазн, его голос был сладким, как яд. Но сейчас его голос был лишь фоном. Рианнон прислушивалась к другому, более древнему голосу внутри себя. К голосу бури. — Я хочу... — начала она, ее собственный голос был низким и хриплым, — тишину, что приходит после шторма, когда воздух чист и пахнет озоном. Она провела пальцем ниже, по линии ее челюсти, ощущая напряжение под кожей. — Я хочу тепло, что остается в сердце огня, когда он уже поглотил все, что мог сжечь. Ее взгляд опустился на губы Минтары, темные в лунном свете. — Я хочу победу, — закончила она. — Не ту, что празднуют криками и вином. А ту, что ты смакуешь в тишине, зная, что ты — единственная, кто остался стоять. Ответ был правильным. Она увидела это по тому, как на мгновение расширились зрачки Минтары, поглощая алый цвет. Увидела это в том, как изменилось ее дыхание. Она не просто ответила на ее вопрос. Она описала ее собственную душу. Руки Минтары легли на талию Рианнон. Хватка была сильной, собственнической. Она дернула ее на себя, и Рианнон, потеряв равновесие, уперлась руками ей в плечи. Теперь их разделяли лишь сантиметры. — Ты опасна, эльфийка, — выдохнула Минтара ей в губы. — Ты опасна, потому что ты понимаешь. И затем она ее поцеловала. Первый поцелуй не был нежным. Это было столкновение, продолжение их безмолвной дуэли, начавшейся в тронном зале. Губы Минтары были требовательными, почти жестокими, ее поцелуй был актом доминирования, попыткой утвердить свою власть, сломить, подчинить. Она ожидала сопротивления или покорности — двух предсказуемых реакций. Но Рианнон не ответила ни тем, ни другим. Она встретила этот натиск своей собственной силой. Ее губы ответили с той же настойчивостью, не уступая, но и не пытаясь победить. Это была не борьба, а установление равновесия, молчаливое соглашение двух монархов о границах их соприкасающихся империй. Почувствовав этот неожиданный, дерзкий паритет, Минтара на мгновение ослабила хватку, и ее поцелуй из приказа превратился в вопрос. Именно в этот миг Рианнон сделала свой ход. Она подняла руку и, вместо того чтобы вцепиться в плечи Минтары или запустить пальцы в ее волосы, совершила нечто совершенно неожиданное. Ее пальцы, легкие, как мотыльки, коснулись острого, почти хищного уха дроу. Большой палец начал медленно, почти лениво поглаживать его заостренный, чувствительный кончик. Минтара замерла. Все ее тело напряглось, словно от удара. Разряд чистого, незамутненного удовольствия, настолько внезапного и острого, что у нее перехватило дыхание, пронзил ее от кончиков ушей до пальцев ног. Для эльфов, и тем более для дроу, уши были эрогенной зоной, полной нервных окончаний, касаться которой без разрешения было либо актом величайшего доверия, либо смертельным оскорблением. Этот жест был настолько интимным, настолько обезоруживающим, что вся ее броня из высокомерия и контроля на долю секунды рассыпалась в прах. Она, Паладин Дома Бэнре, та, что подчиняла своей воле монстров и людей, была на мгновение парализована прикосновением врага. Эльфийки. Селдарин. Эта короткая, почти незаметная потеря контроля стала для Рианнон победой. Она почувствовала дрожь, прошедшую по телу Минтары, и улыбнулась ей в губы. Игра изменилась. Теперь они были равны. Их руки начали свой собственный, медленный танец исследования, лишенный спешки, но полный продуманного, собственнического любопытства. Опытные, привыкшие к оружию пальцы Минтары нашли сложные застежки на кожаной броне Рианнон, расстегивая их одну за другой с той же методичной точностью, с какой она планировала свои битвы. Рианнон, в свою очередь, расшнуровала жесткий корсет на доспехе Минтары, ощущая под пальцами напряжение ее мышц. Они не срывали одежду в порыве страсти. Они разоружали друг друга, как перед поединком, снимая слой за слоем защиту, обнажая не только тело, но и душу. Лунный свет, проникавший в башню, был холодным и беспристрастным, как взгляд хирурга. Он серебрил их кожу, превращая эту сцену в нечто почти нереальное. Когда одежда была сброшена, они на мгновение замерли, изучая друг друга. Они были идеальным контрастом. Минтара — темная, ее мускулистое, закаленное в боях тело было похоже на статую из обсидиана. Кожа цвета сумерек была покрыта старыми, выцветшими шрамами — гордыми знаками ее побед. Она была воплощением силы, дисциплины и темного наследия Подземья. Рианнон же была созданием лунного света. Ее кожа, бледная, почти светящаяся, с фиолетовым отливом, казалась хрупкой рядом с темным телом Минтары. Но это была обманчивая хрупкость. Под гладкой кожей угадывались рельефные, изящные мышцы чародея и воина. И ее тело... ее тело было картой, но не побед, а страданий. Тонкие, серебристые нити шрамов пересекали ее кожу в странном, почти геометрическом порядке, словно невидимый паук плел на ней свою паутину. Это были не боевые раны. Это были швы. Минтара медленно протянула руку и провела пальцами по одному из таких шрамов на ребре Рианнон. Ее прикосновение было нежным, почти благоговейным. — Кто?.. — прошептала она, и в ее голосе не было ни ревности, ни злобы, а лишь чистое, профессиональное любопытство хирурга, изучающего уникальную рану. — Я не помню, — так же тихо ответила Рианнон. И это признание, сделанное в этой уязвимой наготе, прозвучало как исповедь. Минтара ничего не сказала. Она лишь склонила голову и медленно, почти ритуально, поцеловала этот шрам. Этот жест был красноречивее любых слов. Это было не сострадание. Это было признание. Признание того, что боль — это тоже форма красоты. Что сломленная вещь, которую сумели собрать заново, обладает своей, особой, силой. Этот поцелуй стал ключом. Стена, которую Рианнон бессознательно держала даже в этот момент, рухнула. Она притянула Минтару к себе, и их губы снова встретились, но теперь в поцелуе не было борьбы. Было только чистое, голодное, всепоглощающее желание. Минтара, как истинный стратег, позаботилась обо всем заранее. В тени башни лежал расстеленный спальник и несколько меховых шкур, которые она принесла из лагеря. Она подхватила Рианнон на руки — жест, полный собственнической силы — и отнесла ее на это импровизированное ложе. Их близость была яростной. Первобытной. Это был не нежный акт любви, а танец двух хищников, которые слишком долго сдерживали свой голод. Они кусались, царапались, оставляли друг на друге багровые следы, новые, временные шрамы, перекрывающие старые. Это был разговор их тел на единственном языке, который они обе понимали в совершенстве — языке власти, боли и удовольствия, сплетенных в один тугой узел. Минтара была искусной, почти безжалостной любовницей. Она знала каждое движение, каждое прикосновение, которое могло довести до грани безумия. Она доминировала, вела, и Рианнон, уставшая от вечного контроля над собой, над своим Соблазном, над своим отрядом, с радостью отдала ей эту власть. Она позволила себе быть ведомой, позволила себе утонуть в этих ощущениях, в этом шторме, который был не внутри, а снаружи. Но даже подчиняясь, она отвечала. Ее магия, не сдерживаемая больше волей, выплескивалась наружу. Воздух вокруг них потрескивал от статического электричества. Каждый раз, когда Минтара доводила ее до пика, по ее коже пробегали крошечные, безвредные молнии, заставляя волосы дроу слегка привставать, а ее саму — издавать сдавленный от удивления и удовольствия стон. Они были идеальными партнерами: одна повелевала плотью, другая — стихией, и вместе они создавали свою собственную, уникальную бурю в тишине древних руин. В этом хаосе страсти и власти была и удивительная, неожиданная нежность. Моменты, когда их взгляды встречались, и они на долю секунды видели не хищника, а просто израненную душу напротив. Моменты, когда их пальцы переплетались, и это прикосновение было важнее любого поцелуя. Они не говорили ни слова. Слова были не нужны. Их тела, их шрамы, их дыхание — все рассказывало их истории лучше, чем мог бы рассказать язык. И когда, наконец, буря утихла, и они лежали, обессиленные, в объятиях друг друга, в темноте ночи, Рианнон впервые за все это время почувствовала не пустоту. Она чувствовала… что-то. Что-то теплое, тяжелое и реальное. Она прижалась к Минтаре, вдыхая запах ее кожи, и позволила себе закрыть глаза. Она была в объятиях убийцы, своей потенциальной предательницы, но в этот миг, впервые с момента пробуждения, она чувствовала себя в безопасности.

***

Ночь перевалила за свой пик, погрузив руины в самую глубокую, чернильную тьму перед рассветом. Луна скрылась за горизонтом, и единственным светом были холодные, далекие звезды, мерцающие в каменном проеме над их головами. Воздух стал холодным, но под мехами, где они лежали, переплетенные и обессиленные, царило тепло — остаточное тепло их собственной бури. Минтара спала. Впервые Рианнон видела ее такой. Без брони. Без оружия. Без маски высокомерия. Во сне ее лицо теряло свою хищную остроту, становилось почти мягким, уязвимым. Белые, растрепавшиеся волосы разметались по темной шкуре, как серебряная паутина. Ее дыхание было глубоким и ровным, и грудь медленно поднималась и опускалась в такт этому спокойному ритму. Рианнон лежала без сна. Она не могла спать. Адреналин отступил, оставив после себя странную, звенящую ясность. Она лежала на боку, лицом к Минтаре, и просто смотрела на нее, изучая каждый изгиб ее лица, каждую тень, каждую ресницу. Ее рука лежала на груди дроу, прямо над ее сердцем. Она чувствовала его мерные, сильные удары под своей ладонью — тук-тук, тук-тук — живой, первобытный ритм жизни. Это было до странности успокаивающе. Здесь, в этой хрупкой тишине, она на мгновение позволила себе поверить, что все может быть хорошо. И именно в этот момент абсолютного, обманчивого покоя он проснулся. Тёмный Соблазн. Он не пришел с шепотом. Он ворвался в ее сознание ревущей приливной волной, сметая хрупкий замок ее воли. Экстаз. Чистый, незамутненный, всепоглощающий экстаз желания обрушился на нее, и у нее перехватило дыхание. «Вот оно. Совершенство. Абсолютная тишина. Абсолютная власть. Абсолютная красота. Посмотри на нее. Она твоя. Ты завоевала ее. Победила. А теперь... заверши свое искусство». Его голос больше не был советом. Он был приказом. Он был ее собственной кровью, ее собственной природой, поющей гимн убийству. «Ты чувствуешь ее сердце под своей рукой? Такой сильный, ровный ритм. Какой звук оно издаст, когда прервется? Представь себе это. Заверши этот идеальный момент на самом его пике. Забери ее жизнь, пока она спит в твоих объятиях, доверяя тебе. Ни одно убийство не будет более сладким. Более... поэтичным. Это будет твой шедевр. Подарок для Отца». Тело Рианнон начало двигаться прежде, чем разум успел взбунтоваться. Ее рука, до этого покоившаяся на груди Минтары, медленно, с грацией змеи, скользнула вверх. Мимо ключицы, по гладкой, прохладной коже шеи. Она чувствовала под пальцами тонкие мышцы, биение сонной артерии — еще один барабан, отбивающий ритм жизни, который так хотелось заглушить. Ее рука легла на горло Минтары. Пальцы — длинные, элегантные пальцы чародея и воина — легко обхватили его. Большой палец лег прямо на кадык. Все было готово. Одно движение. Одно резкое, сильное сжатие. Хруст хряща, короткая, булькающая агония — и тишина. Вечная тишина. Ее тело жаждало этого. Мышцы в ее предплечье напряглись. Восторг, подобный оргазму, прокатился по ее венам, заставляя кончики пальцев дрожать от нетерпения. Она была так близко. Так, так близко... Но затем сквозь этот багровый туман экстаза пробился другой образ. Зеленые знамена. Лица эльфов, полные благоговения. Тяжесть брони и меча. И крик. Ее собственный крик: «За мной! Во имя Леса и Стали!». Кем она была тогда? Защитницей. Королевой. Той, кто вел за собой, а не убивал во сне. «Это была иллюзия!» — взревел Соблазн. — «Ложь! Ты рождена для этого! Для крови! Не смей отступать! Сожми!» И началась настоящая война. Не в ее разуме, а в ее собственном теле. Часть ее, Тёмный Соблазн, отдавала приказ мышцам: сжать. Но другая часть, тот маленький, почти задавленный призрак эльфийки, отчаянно сопротивлялась. Ее рука на горле Минтары задрожала с новой силой. Это была не дрожь предвкушения. Это была судорога борьбы. Она смотрела на свою собственную руку, на то, как ее пальцы белеют от напряжения, и не могла поверить, что это — ее рука. Она стала чужой. Оружием, которое повернулось против нее самой. Минтара во сне недовольно поморщилась и что-то пробормотала, ее тело слегка сдвинулось. Сердце Рианнон на мгновение остановилось. Если она проснется... если она увидит... Нет. Она не могла позволить ей проснуться вот так. Не могла позволить ей увидеть этого монстра. Рианнон перенесла всю свою волю, всю свою сущность, все, что от нее осталось, в одну-единственную точку. В свою правую руку. И отдала приказ: разожми. Соблазн взвыл от ярости, как раненый зверь. Он бросил на нее всю свою мощь, пытаясь сломить ее сопротивление. Боль. Не физическая, а ментальная. Такая сильная, что у нее потемнело в глазах. Ей казалось, что ее череп вот-вот расколется. Она стиснула зубы так, что заскрипела эмаль. Чтобы отвлечься от давления в голове, она сделала единственное, что могла. Она вонзила ногти своей свободной, левой руки, себе в бедро. Глубоко. До крови. Острая, чистая, своя боль пронзила ее. И на долю секунды это дало ей преимущество. Волна чужого желания схлынула, и она воспользовалась этим. Со сдавленным, похожим на рычание стоном, она разогнула пальцы. Ее рука, все еще дрожа, медленно, мучительно медленно, отстранилась от горла Минтары. Она победила. Но победа не принесла облегчения. Только опустошение. Она откатилась на край ложа, подальше от соблазнительного тепла тела Минтары, словно боясь, что оно может снова спровоцировать зверя. Она села, обхватив колени, и ее начало трясти. Не от холода. От ужаса и отвращения к себе. Она посмотрела на свою правую руку. Она все еще дрожала. Рука убийцы. «Ты пожалеешь об этом», — прошипел Соблазн, побежденный, но не сломленный. — «Такой шанс... ты его упустила. Но будет другой. Всегда есть другой». Рианнон закрыла глаза, но образ не исчезал: ее собственная рука, смыкающаяся на горле спящей женщины, которая всего час назад делила с ней свое тело и свою силу. Она осталась сидеть так, дрожа в темноте, сторожа сон той, которую она едва не убила. Она была не просто выжившей с амнезией. Она была чудовищем. И теперь она это знала наверняка.

***

Первый серый свет рассвета, слабый и неуверенный, просочился сквозь проломы в стенах башни, окрашивая каменную кладку в цвет пепла. Для Минтары пробуждение было не процессом, а мгновенным переключением. Она не просыпалась — она активировалась. Сон был лишь необходимой паузой для восстановления тела. Одна секунда — и она уже в полной боевой готовности, ее разум ясен, а чувства обострены. Она проснулась одна. Место рядом с ней на импровизированном ложе было холодным. На мгновение — всего на одну постыдную, слабую долю секунды — в ее груди шевельнулось нечто похожее на разочарование. Она тут же задавила это чувство с той же безжалостностью, с какой давила врагов на поле боя. Минтара бесшумно поднялась и оделась. Ее движения были точными, экономичными, как у хирурга, или у профессионального убийцы. Пряжки, ремни, застежки — все вставало на свои места с привычной легкостью. Она была в своей броне, в своей коже. Снова цельная. Снова под контролем. Затем она увидела Рианнон. Эльфийка сидела на противоположной стороне башни, на том самом подоконнике-троне, который вчера занимала сама Минтара. Она сидела, обхватив колени, ее голова была прислонена к стене, грудь мерно вздымалась. Ее черные волосы, растрепавшиеся за ночь, падали на плечи, скрывая лицо. Она была совершенно неподвижна, она спала. Минтара взяла в руки свой кинжал. Не для угрозы. Просто так. Прикосновение холодной, рифленой рукояти успокаивало, возвращало в привычный мир, где все было просто и понятно: есть ты, есть твой враг, и есть сталь, которая решает, кто из вас прав. Она начала наблюдать. Как тактик, изучающий новую, непредсказуемую фигуру на шахматной доске. Ночь была... впечатляющей. Даже более чем. Рианнон была не просто страстной. Она была стихией. В ее прикосновениях не было заискивания или желания угодить. В них была сила, равная ее собственной, но дикая, хаотичная, как гроза. И эта сила пьянила. В какой-то момент, на пике наслаждения, когда по ее телу пробежали разряды магии, Минтара ощутила нечто давно забытое. Удивление. Она думала, что знает об удовольствии все. Ее учили этому в Мензоберранзане, где наслаждение было таким же оружием, как яд или интрига. Орин пыталась научить ее своей, извращенной версии наслаждения, смешанного с болью и унижением. Но это... это было иным. Это было не подчинение и не доминирование. Это был резонанс. Две грозы, столкнувшиеся в одной точке. Именно поэтому голос Абсолют, когда он снова прорезался в ее сознании, показался ей таким чужеродным и раздражающим. «Она слаба», — шептал голос. Он был слаб, как далекое эхо, почти лишенный своей обычной, всепроникающей власти. Последствия битвы, близость к Рианнон, что-то приглушило его. — «Она сидит там, погруженная в сон. Уязвима. Убей ее. Она была полезна, но теперь она — обуза. Лишний свидетель. Убей, пока она не стала слабостью». Раньше Минтара исполнила бы этот приказ без колебаний. Логика была безупречна. Рианнон была аномалией, неконтролируемой переменной. Устранить ее — прагматичный и правильный шаг. Но что-то внутри нее восстало. Впервые за долгое время. Это было не неповиновение воина, который не согласен с тактикой. Это был эгоистичный, почти детский каприз. Не хочу. Ей было интересно. Ей, Минтаре Бэнре, было просто до одури интересно, что эта невозможная эльфийка сделает дальше. Выживет ли? Сломается? Превратится ли в чудовище окончательно, или сможет удержать свою бурю в узде? Рианнон была самой захватывающей загадкой, которую она встречала за последние десятилетия. И она не собиралась ломать такую красивую, сложную игрушку по приказу какого-то безликого голоса в своей голове. Она посмотрела на спящую фигуру Рианнон. На то, как первый утренний луч, пробившийся сквозь пролом в стене, осветил ее профиль, ее черные волосы, разметавшиеся по плечам, и серебряные нити шрамов на коже, которые в этом свете казались рунами, написанными лунным светом. Красива. Мысль была непроизвольной, незваной, и оттого еще более сильной. Она не была просто красивой, как бывают красивы статуи или драгоценные камни. В ней была красота дикого, опасного зверя. И Минтара на мгновение позволила себе непростительную роскошь. Она позволила себе представить. Ночи, подобные этой, но не в холодных руинах, а на черных шелковых простынях в ее личных покоях в Доме Бэнре. Разговоры о власти и войне. Спарринги, в которых сталь и магия танцуют на грани смерти. Эта странная, пленительная эльфийская аномалия рядом с ней. Не как рабыня. Как равная. Мысль была настолько дерзкой, настолько еретической, что она сама от нее содрогнулась. Это было не просто неповиновение Абсолют. Это было предательство всего, чему ее учили. И Абсолют почувствовала эту измену. Словно загнанный в угол зверь, голос в ее голове нанес ответный удар. Не шепотом. Криком. Острая, раскалывающая боль впилась в ее череп, как раскаленная игла. Минтара согнулась, издав сдавленный стон, ее пальцы вцепились в виски. В глазах потемнело. Мир превратился в водоворот боли и хаоса. И в центре этого водоворота, как уродливый цветок, распустилось воспоминание. Не то, которое она вызывала сама, а то, которое ее разум отчаянно пытался похоронить. Вспышка. Громкая музыка, смех, звон кубков. Пир в Лунных Башнях. Она сидит во главе стола, окруженная своими самыми верными воинами, своим отрядом, который она лично вела из самого Мензоберранзана. Фальшивое гостеприимство Кетерика Торма. Навязчивое внимание его приспешников. Еще вспышка. Звук упавшего на пол серебряного кубка. Пронзительный, оборвавшийся на полуслове крик одного из ее лейтенантов. Она вскакивает, выхватывая оружие, но уже поздно. Все вокруг — это ад. "Союзники" из культа Абсолют с ножами в руках бросаются на ее гвардейцев. Ее воины, застигнутые врасплох, пьяные, умирают, даже не успев понять, что их предали. И в центре всего этого — она. Орин. Она стоит на столешнице, залитой вином и кровью. В каждой ее руке — по зазубренному кинжалу. Она не дерется. Она танцует. Ее движения плавные, театральные, как у танцовщицы в доме удовольствий. С каждым пируэтом ее клинки находят новое горло. На ее доспехах — кровь гвардейцев Минтары. На ее лице — выражение чистого, незамутненного, маниакального восторга. Она не исполняет приказ. Она наслаждается каждым мгновением. Это ее спектакль. И вот их взгляды встречаются через весь зал. Орин останавливает свой танец. И улыбается Минтаре. Широкой, безумной, торжествующей улыбкой. И в этой улыбке Минтара видит не просто предательство. Она видит абсолютное, глубочайшее унижение. Ее обвели вокруг пальца, как последнюю дуру. Ее, стратега Дома Бэнре. Воспоминание оборвалось, оставив после себя лишь холодную, звенящую ярость и вкус пепла во рту. Головная боль отступила, как и голос Абсолют. Минтара тяжело дышала, ее костяшки пальцев, сжимавшие кинжал, побелели. Ярость была хорошим, чистым чувством. Она вытесняла сомнения. Она проясняла мысли. Она уже была марионеткой. Чужой игрушкой. Игрушкой этой безумной актрисы Орин. Она не будет ею снова. Ни для кого. Даже для бога. Ее решение было принято. Она встала, ее движения снова стали резкими и точными. Она подошла к спящей Рианнон. Она не собиралась убивать ее. Она собиралась проверить ее. Проверить, действительно ли в ней есть та сила, что способна противостоять воле бога. Или она — просто еще одна красивая иллюзия. Она занесла кинжал. Тишина предутренних сумерек была хрупкой, как первый лед на поверхности темной воды. Рианнон спала, но это был не сон, а тревожная, неглубокая дрёма, из которой ее могло вырвать малейшее дуновение ветра. Ее тело, измученное внутренней борьбой, жаждало покоя, но ее инстинкты, обостренные до предела, оставались на страже. Именно они и разбудили ее. Она не услышала шагов Минтары — дроу двигалась с беззвучной грацией хищника. Она не почувствовала изменения температуры в воздухе. Она почувствовала намерение. Холодное, острое, как игла, направленное прямо на нее. Ее глаза распахнулись. Не сонно, не медленно. Они просто открылись, и ее взгляд мгновенно сфокусировался. Мир был все еще в серых, предрассветных тонах, но она видела все с пугающей четкостью. Минтара стояла над ней. Ее силуэт, темный на фоне серого неба, казался фигурой самой смерти. Лунный свет, уже почти угасший, тускло блеснул на полированной стали. На стали кинжала в руке Минтары, который был направлен ей в горло. Внутри Рианнон не было паники. Удивительно, но там вообще не было страха. Только ледяное, отстраненное спокойствие. Часть ее разума, та, что принадлежала воину-тактику, мгновенно оценила ситуацию: расстояние, угол атаки, возможные варианты защиты. Другая часть, та, что принадлежала Тёмному Соблазну, замерла в ожидании. Она не призывала к сопротивлению. Она с любопытством ждала, чем закончится эта игра. Кто окажется сильнее? Она или эта дроу? В любом исходе была своя красота. Рианнон не кричала. Она не двигалась. Она просто подняла глаза и посмотрела в лицо той, что собиралась ее убить. И то, что она там увидела, остановило ее собственную, готовую вырваться наружу реакцию. Она ожидала увидеть холодную ярость убийцы. Презрение победителя. Но она увидела… борьбу. Лицо Минтары было непроницаемой маской, но в ее алых глазах, в том, как напряглась жилка у нее на виске, в том, как мелко, почти незаметно дрожал кончик кинжала, Рианнон прочитала целую войну. Она видела не палача. Она видела еще одного пленника, сражающегося со своими цепями. Она видела ту же агонию, что разрывала ее саму на части всего несколько часов назад, когда ее рука лежала на горле Минтары. «Убей ее», — шептал голос в голове Минтары. Рианнон не могла его слышать, но она его видела во взгляде дроу. «Убей ее», — вторил ему шепот в ее собственной голове. Их внутренние демоны требовали одного и того же. Крови. Кончик кинжала коснулся ее кожи. Холодный, острый, как поцелуй льда. Он не пронзил, лишь надавил, оставляя крошечную, почти невидимую вмятину. Обещание смерти. Голос Абсолют в сознании Минтары наверняка превратился сейчас в оглушительный рев, требуя подчинения. Рианнон не пыталась выбить оружие. Она не пыталась увернуться. Она просто смотрела, и ее зеленые, как лесной мох, глаза были полны не страха, а странного, почти гипнотического понимания. — Ты этого не хочешь, — прошептала она. Это был не вопрос. Это было утверждение. Слова, тихие, почти неслышные, ударили по Минтаре сильнее, чем любой крик. Они стали последней каплей, той самой песчинкой, что обрушивает лавину. Ее воля, ее собственная, эгоистичная, только что пробудившаяся воля, нашла точку опоры в этом неожиданном понимании. Минтара зарычала. Глухой, гортанный звук, полный боли и ярости. Ярости, направленной не на Рианнон, а на того невидимого кукловода, что дергал за ниточки в ее голове. Рука, державшая кинжал, дрогнула. Она остановилась. Она боролась. Но в этот миг колебания, в эту секунду, когда баланс сил качнулся, Рианнон действовала. Ее движение было подобно текучей воде. Плавное, быстрое, неотвратимое. Никакой паники, никакой агрессии. Только точный, выверенный контроль. Она не ударила. Она не выбила кинжал. Она просто подняла свою руку и положила ладонь поверх руки Минтары, державшей оружие. Ее пальцы мягко, но с несокрушимой силой камня, сомкнулись на запястье дроу. В ее прикосновении не было угрозы. Была лишь… тишина. Она не пыталась обезоружить ее. Она предлагала ей остановиться. Давала ей разрешение на неповиновение. Ее вторая рука так же медленно поднялась и легла на плечо Минтары. Легкое, успокаивающее прикосновение. Разряд. Он прошел между ними. Не видимая вспышка молнии, а тихий, внутренний импульс. В тот миг, когда их кожа соприкоснулась, Рианнон почувствовала волну чужой боли, чужой ярости, эхо голоса Абсолют. А Минтара… Минтара почувствовала тишину. Чистую, спокойную, глубокую тишину, которая хлынула от Рианнон, заглушая рев в ее собственной голове. Борьба в глазах Минтары погасла. Словно перегоревшая свеча. Шепот Абсолют затих, отброшенный чужой, непонятной волей. Она смотрела на Рианнон, и ее лицо, до этого искаженное внутренней борьбой, медленно разгладилось, приняв выражение абсолютного, оглушенного изумления. Она была побеждена. Не силой оружия, а силой воли, природу которой она не могла постичь. Силой не убивать, а останавливать. Ее рука, державшая кинжал, ослабла. Клинок со стуком упал на каменный пол. Рианнон не убрала своих рук. Она продолжала держать ее запястье, продолжала успокаивающе касаться ее плеча. И тогда Минтара сделала нечто немыслимое. Она, Паладин Дома Бэнре, наследница одной из самых могущественных семей Мензоберранзана, никогда и ни перед кем не склонявшая головы… медленно, очень медленно, опустила голову. Она не упала на колени. Это было бы слишком театрально, слишком просто. Она лишь склонилась, на долю секунды прижавшись лбом к плечу Рианнон, скрывая свое лицо. Это был жест абсолютной капитуляции. Признание поражения, которое было одновременно и освобождением. Она пыталась ее убить и проиграла. Рианнон имела полное право сломать ей руку или перерезать горло ее же собственным кинжалом. Но она предпочла… остановить ее. Они замерли так на долгий, бесконечный миг в тишине предутренних руин. Вокруг них начинал зарождаться новый день. А между ними рождалось нечто новое. Недоверие никуда не исчезло. Опасность осталась. Но поверх этого, как тонкий слой первого чистого снега на поле боя, легло уважение. Молчаливый договор, скрепленный не пролитой кровью, а той, что так и не пролилась.