Рубины

Осознание того, кем она была, повисло в ее сознании призрачной дымкой. "Сердце Бури". Это имя ощущалось на языке странно, как давно забытая песня, мотив которой знаком, а слова утеряны. Головная боль отступила, оставив после себя лишь глухой, монотонный гул. Но что-то изменилось безвозвратно. Зияющая пустота ее амнезии теперь обрела контуры, форму, прошлое. Она больше не была безымянным осколком, выброшенным на берег. Она была королевой, лишенной трона, хоть память о том, кто именно ее сверг, все еще оставалась размытой, болезненной тенью на периферии сознания. Хрупкий мир в отряде, разбившийся во время боя, медленно склеивался заново, но рисунок на нем уже был другим. На лидерство Рианнон больше не посягали даже мысленно. После того, как они стали свидетелями ее неконтролируемой ярости, а затем — ее странного, почти царственного пробуждения, в их отношении к ней появилось новое качество: смесь страха и благоговения. Она была не просто сильным союзником. Она была стихией, которую они едва могли понять. Лаэзель, в своем грубом, воинском подобии извинения, просто принесла ей флягу с водой. — Удар… был необходим, — прорычала она, избегая смотреть ей в глаза. — Ты не слышала нас. Потеряла контроль. И она была права. Потеряла. Та ярость не была ее собственной. И все же она спасла их. Рианнон, тактик, анализировала это, и по ее спине пробегал холод. Кто именно сражался тогда в Гримфордже? Сердце Бури, эльфийская воительница? Или Тёмный Соблазн? Или разницы между ними уже не было? Шедоухарт держалась на расстоянии. После кошмара в ее палатке и вспышки ярости у кузни, жрица, казалось, окончательно запуталась. Она больше не видела перед собой просто чудовище, которое нужно остановить. Она видела воина, который бросился защищать ее, не раздумывая. И эта двойственность, этот контраст между спасителем и монстром, очевидно, находил глубокий отклик в ее собственной, полной секретов душе. Но времени на рефлексию не было. Подземье они покидали как грабители гробниц, унося с собой все, что могло пригодиться. Среди трофеев, найденных в темных залах Гримфорджа, Рианнон нашла то, что, казалось, ждало именно ее, словно эхо прошлого указало ей путь. В сундуке, принадлежавшем какому-то давно умершему темному юстициару Шар, она обнаружила кирасу. Это был не громоздкий латный доспех, а изящная, но прочная чешуйчатая броня из странного серебристого металла, идеально облегавшая ее торс — "Доспех Раздирателя плоти". Рядом, в оружейной стойке, лежал клинок, будто созданный для этой брони — легкий, хищно изогнутый, с гардой в виде переплетенных шипов, в центре которой сияли три маленьких рубина. Когда она облачилась в новый доспех и пристегнула к поясу новый меч, ее трансформация завершилась. Она посмотрела на свое отражение в темной, полированной поверхности адамантиновой жилы. Из темноты на нее смотрела не оборванная выжившая. На нее смотрела воительница. Королева. Шрамы на лице больше не казались клеймом позора — они были частью этого нового, смертоносного образа. Подъем на поверхность был подобен выходу из долгого, глубокого сна в кошмар наяву. Прохладный, влажный воздух ударил в лицо, но он был лишен свежести. Проклятые тенью земли были миром, из которого высосали все цвета. Черная, растрескавшаяся земля. Скрюченные, мертвые деревья, похожие на когтистые руки, тянущиеся к вечно серому небу. И давящая, зловещая тень, которая, казалось, проникала под кожу и высасывала саму душу. Здесь, на дороге, ведущей к Лунным Башням, они и встретили их. Небольшую процессию фанатиков Абсолют, скорее паломников, чем воинов. Гоблин, возглавлявший их, с горящими безумным огнем глазами, преградил им путь, требуя назвать себя и присягнуть на верность Абсолют. Лаэзель уже положила руку на меч, но Рианнон остановила ее жестом. Пришло ее время играть. Она достала из мешка Паучью Лиру. Подарок дроу-полководца лунной эльфийке. Какая ирония. Пальцы пробежались по струнам. Несколько жутких, диссонирующих аккордов прорезали мертвую тишину. Это была не музыка. Это был вызов. Ответ пришел из теней. Он не подошел. Он просто появился. Будто сама тьма сгустилась и обрела форму. Карнисс. Он был огромен. Его нижняя половина была раздутым телом гигантского паука, покрытым темной хитиновой броней, его волосатые лапы двигались с неестественной, дерганой грацией. Верхняя часть была торсом дроу — стройным, мускулистым, с пепельно-серой кожей и длинными белыми волосами. Но его лицо… его лицо было кошмаром. Полотно, на котором смешалась темная эльфийская красота и паучье уродство. Помимо его собственных глаз, на лбу и щеках располагались еще несколько пар маленьких, черных, бездумно моргающих паучьих глазков. В руке он держал изогнутый посох, на вершине которого висел лунный фонарь. Внутри него, как пойманный мотылек, метался крошечный огонек света. Пикси, пленница собственной магии. Астарион отшатнулся с тихим стоном отвращения. Лаэзель пробормотала ругательство на гитьянки. Шедоухарт замерла, ее рука сжала символ Шар. Но Рианнон не чувствовала ни страха, ни отвращения. Она чувствовала… узнавание. Как будто встретила соотечественника в далекой, враждебной стране. Он был ею. Или она была им. Могущественное существо, сломленное и искаженное волей божества. Разум, превращенный в руины. Прекрасное и уродливое, слитое воедино. Он, бывший слуга Ллос, был порабощен Абсолют. Она, бывшая эльфийская королева, была перекована Баалом. В его дерганых движениях, в его обрывочных, лишенных смысла фразах, в этой трагической, чудовищной фигуре она увидела свое отражение. Зеркало, которое показывало ей, чем она может стать, если позволит Соблазну победить. И эта мысль была страшнее вида самого драука. — ...Свет... нашей Госпожи... следуйте... — пробормотал Карнисс, его голос был глухим эхом, доносившимся будто из глубокого колодца. — Вы... верующие... в Абсолют?.. Рианнон шагнула вперед, игнорируя предостерегающие взгляды спутников. Она положила руку на хитиновый бок Карнисса. Прикосновение было холодным, гладким, чужим. Драук вздрогнул, все его глаза моргнули одновременно, выражая лишь недоумение. — Да, — сказала Рианнон. Ее голос был твердым, хотя внутри все сжималось от холода. — Мы идем к Лунным Башням. Мы — воля Абсолют. Карнисс, если его сломанный разум еще был способен на принятие решений, кивнул. Он развернулся и, не говоря больше ни слова, начал свой жуткий, шаркающий путь по дороге. Рианнон бросила взгляд на своих спутников. — Идем, — приказала она. И они последовали за ней, вступая под сень Тёмного проклятья, ведомые чудовищем, которое для их лидера вдруг стало самым страшным и самым понятным существом во всем этом проклятом мире.

***

Тишина была страшна. Абсолютная, неестественная. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Ничего. Словно сам мир здесь умер, оставив после себя лишь свою гниющую оболочку. От этой тишины звенело в ушах, и каждый удар собственного сердца казался оглушительным, непристойным в этом царстве безмолвия. Запахи тоже умерли. Вместо ароматов леса их окутывал лишь сухой, пыльный запах распада и чего-то еще — тонкого, едкого, как застарелая магия. И тень. Она была не просто отсутствием света. Она была живой, активной субстанцией. Она клубилась у их ног, цеплялась за плащи, извивалась на периферии зрения, принимая на долю секунды чудовищные, искаженные формы. Это было не просто проклятье. Это было присутствие. Злобное, голодное, ждущее малейшей ошибки. Их единственным спасением был маленький, дрожащий круг света от лунного фонаря. Внутри этого хрупкого купола из мягкого, серебристого сияния мир казался почти нормальным. Цвета возвращались, звуки обретали четкость. Можно было видеть пылинки, танцующие в луче, и пар от собственного дыхания. Но стоило отвести взгляд за границу света, в клубящийся мрак, как начиналась паника. Тьма давила, угрожала поглотить. Их процессия была гротескной. Впереди, двигаясь с дерганой, паучьей грацией, шел Карнисс. Его восемь лап бесшумно ступали по мертвой земле, а человеческий торс раскачивался в такт этому жуткому танцу. Он держал фонарь на своем изогнутом посохе высоко, как знаменосец несет стяг своего легиона. Время от времени он что-то бормотал — обрывки молитв, обращенных к его новой "Госпоже", Абсолют. Сразу за ним, почти прижимаясь к границе света, шла Рианнон. Она заметила странную вещь. Когда она шла у самого края светового купола, тени, казалось, отшатывались не только от света фонаря, но и от нее самой. Они извивались, словно им было неприятно ее прикосновение. Словно они узнавали в ней нечто родственное, но чуждое. Конкурирующую тьму. Спутники жались друг к другу, образовав тесный, нервный узел. Астарион, утратив всю свою аристократическую спесь, шел так близко к Лаэзель, что их плечи почти соприкасались. Его лицо было бледным, рубиновые глаза — широкими от неприкрытого ужаса. Этот мир, лишенный красоты, жизни и вина, был для него персональным адом. Он вздрагивал от каждого движения теней и постоянно бросал нервные взгляды на Карнисса. — Не понимаю, почему мы просто не заберем у него эту светящуюся безделушку? — прошипел он Рианнон в спину. — Я мог бы это сделать. Тихо и быстро. — Потому что эта "безделушка", — ответила, не оборачиваясь, Лаэзель, ее голос был напряжен, как натянутая струна, — единственное, что удерживает его от того, чтобы сожрать тебя, истик. Он — наш проводник. Пока что. Лаэзель была воплощением боевой готовности. Она шла, положив руку на эфес, ее взгляд методично сканировал мрак по обе стороны тропы. Она не боялась. Она ненавидела. Ненавидела эту давящую тень, это проклятье, но больше всего она ненавидела их зависимость от "мерзопакостного существа", которое она презирала каждой фиброй своей души воина. Шедоухарт была, пожалуй, самой спокойной из них. Тьма была ее стихией, по крайней мере, так она всегда говорила. Но даже она выглядела напряженной. Ее рука редко покидала навершие странного артефакта на ее поясе, словно она черпала из него не только силу, но и утешение. Она шла рядом с Рианнон, и ее присутствие было единственным, что не вызывало раздражения. Они не говорили, но в их общем молчании было больше понимания, чем в любом разговоре. Путь был монотонным и изматывающим. Час за часом они шли по этой мертвой земле, мимо разрушенных ферм, чьи стены почернели от теневого огня, мимо окаменевших фигур людей и животных, застывших в вечном крике. Это был музей геноцида, и они были его единственными посетителями. Шкряб, обычно такой энергичный, теперь жался к ногам Рианнон, его белый мех казался в этом мире неуместно чистым. Он не лаял. Он лишь изредка тихо скулил, его нос нервно подергивался, улавливая запахи, которые люди не могли почувствовать — запахи древнего горя и неупокоенной смерти. — ...свет нашей Госпожи... защитит верных... — бормотал Карнисс впереди. — ...тьма поглотит отступников... так сказала Она... Его голос, лишенный интонаций, был хуже любого крика. Это был голос марионетки, повторяющей заученные фразы. «Как печально», — прошептал Тёмный Соблазн в голове у Рианнон, его голос был ленивым и почти сочувственным. — «Такая мощь, такой потенциал... и все растрачено на служение чужой воле. Непозволительное расточительство. Мы ведь никогда не опустимся до такого, правда, госпожа?» Рианнон стиснула зубы. Даже здесь, в этом аду на земле, он был с ней. Не искушая, не требуя, а просто комментируя. Словно они были двумя аристократами, наблюдающими за унылым спектаклем из своей ложи. И это было страшнее всего. Эта обыденность. Это чувство... партнерства с монстром. Процессия теней и света медленно продвигалась вперед. Неожиданно Карнисс остановился. Его паучьи лапы замерли, а все восемь глаз уставились на темный силуэт, возвышавшийся впереди — Лунные Башни. — Дом… — проскрипел он. — Свет Госпожи ждет… Именно в этот момент из теней выступили фигуры. Арбалеты были подняты, наконечники болтов тускло блестели в свете фонаря. Арфисты. Это была полноценная боевая группа, явно поджидавшая караван Абсолют. — Бросайте оружие, культисты! — раздался резкий женский голос. — И отдайте фонарь! Завязался бой. Он был недолгим, но ожесточенным. Арфисты были опытными бойцами, но они не ожидали такого яростного сопротивления от маленького отряда. Лаэзель и Рианнон, работая в паре, прорвали их линию обороны, в то время как магия Шедоухарт сеяла замешательство и тьму в их рядах. Астарион, верный себе, нанес несколько быстрых, смертельных ударов в спину. — Не убивать их! — прорычала Рианнон, ее голос обрел командные нотки Сердца Бури. — Взять языка! Им удалось скрутить одну из арфисток, молодую полуэльфийку, раненную в ногу. Допрос был коротким и жестоким. Лаэзель приставила клинок к горлу пленницы, ее лицо было непроницаемым. — Лунные Башни. Что там? Говори, или я проверю, насколько крепка твоя шея. — Там… смерть, — выдохнула арфистка, ее глаза были полны ужаса и ненависти. — Там правит Кетерик Торм, бессмертный генерал Абсолют. Вы идете прямо в его пасть. — Нас это не пугает, — холодно заметила Рианнон. — Нас ведет сама Абсолют. Что еще? Что происходит в Башнях сейчас? Пленница колебалась, но взгляд холодных зеленых глаз Рианнон, казалось, вытягивал из нее слова. — Суд… — прошептала она. — Сегодня Кетерик судит одного из своих командиров. Предателя. Говорят, какая-то дроу провалила важное задание… не смогла найти какой-то артефакт. Сердце Рианнон пропустило удар. Она сделала шаг вперед. — Дроу? Как ее зовут? — Я… я не знаю имени, — пролепетала арфистка. — Но я слышала, как они говорили… что она будет молить о смерти, когда ее передадут палачам в подземелья. Они говорят, это будет поучительное зрелище для всех сомневающихся. Суд идет прямо сейчас. В главном тронном зале. Рианнон отпустила ее. Арфистка, не веря своей удаче, бросилась в тени. Спутники удивленно смотрели на своего лидера. — Зачем ты ее отпустила? — спросила Лаэзель. — Она больше не была нам полезна, — отрезала Рианнон, но ее мысли были далеко. Минтара. Это имя гремело у нее в голове. Ее завоевание. Ее триумф. Женщина, чья сила и воля вызывали у нее невольное уважение. Женщина, с которой она разделила постель и битву. И теперь… ее судят. Как сломанную вещь. Как неудавшийся инструмент. «Превосходно!» — злорадствовал Тёмный Соблазн, его голос сочился ядом. — «Какой восхитительный поворот! Ее гордыня, ее высокомерие — все обратилось в прах. Мы должны это увидеть! Увидеть, как она будет ползать на коленях и молить о пощаде. Возможно, нам даже позволят нанести последний удар. Какая ирония!». Но голос тактика, голос Сердца Бури, говорил иное. Минтара — высокопоставленный офицер. Даже униженная, она — кладезь информации. Оставить такую фигуру врагу, чтобы ее сломали окончательно, — непростительная тактическая ошибка. Расточительство. И под всем этим, как подводное течение, было что-то еще. Что-то личное. Раздражение, почти гнев. Минтара была ее. Их ночь в руинах, их поединок воли на рассвете — все это создало между ними странную, собственническую связь. И мысль о том, что какой-то бессмертный генерал сейчас унижает ее, ломает ее, вызывала в Рианнон глухую, иррациональную ярость. Кетерик Торм не имел на нее права. — Нужно поторопиться, — объявила она, ее голос был тверд, как сталь. — Это самоубийство, — заметил Астарион. — Войти туда во время суда над одним из их лидеров? Нас схватят прежде, чем мы успеем сказать "головная боль от паразита". — Мы не будем врываться, — глаза Рианнон сверкнули холодным, расчетливым огнем, которого в них не было со времен ее эльфийской жизни. — Мы будем гостями. Почетными гостями. Она повернулась к Карниссу, который все это время стоял неподвижно, как уродливая статуя. — Ты, — сказала она, и ее голос был полон власти, которую почувствовал даже сломленный разум драука. — Веди нас. Но не как паломников. Как… подкрепление. Как Истинных Душ, посланных самой Абсолют, чтобы присутствовать при вынесении приговора и засвидетельствовать ее справедливость. Она использовала силу личинки, вплетая в свои слова образы, эмоции, непреклонную веру. Она не лгала. Она создавала новую реальность. Карнисс на мгновение замер, все его глаза сфокусировались на Рианнон. Его сломанный разум пытался обработать приказ. «...Свидетели... да... Истинные Души... прибыли засвидетельствовать... волю Госпожи... Генерал... будет доволен... Следуйте. Быстро. Мы не должны опоздать на суд...» Он развернулся и двинулся вперед с новой, жуткой скоростью. Отряд, переглянувшись, бросился за ним. Теперь они не просто крались по проклятым землям. Они спешили. Спешили на суд. Спешили в самое сердце тьмы.

***

Они бежали. Вернее, двигались быстрым, рваным шагом, едва поспевая за неестественной поступью Карнисса. С каждым шагом по мертвой, пепельной земле воздух становился плотнее, гуще, пропитываясь миазмами распада и вековой скорби. Впереди, вырастая из давящего мрака, чернела громада Лунных Башен. Их призрачный, пронзающий серое небо силуэт не выглядел как архитектурное сооружение. Он выглядел как скелет какого-то чудовищного, давно умершего бога. И чем ближе они подходили, тем сильнее давило это место. Оно шептало. Шептало историями о боли. Внезапно мир качнулся. Тошнота подступила к горлу, а в висок вонзилась острая, невыносимая боль, будто туда вбивали раскаленный гвоздь. Это было не похоже на привычную, тупую боль от паразита. Это было что-то другое, древнее, идущее из самой глубины ее существа. Контуры башен поплыли, превращаясь в размытое, темное пятно. Рианнон пошатнулась, и если бы не рука Шедоухарт, вовремя подхватившая ее за локоть, она бы рухнула на землю. — Рианнон, ты в порядке? — тревожный шепот жрицы донесся будто издалека. Она не ответила. Ее взгляд был прикован к центральному шпилю башни. Мир вокруг померк, сжался в одну точку, а затем взорвался вихрем ярких, уродливых образов. Она не падала в обморок. Она тонула в собственном, вырвавшемся на свободу воспоминании. Это не был сон. Это не была связная история. Это был штурм ее разума, хаотичная атака из обрывков, которые ее сознание до этого момента милосердно скрывало, но которые теперь само это место, сама аура этих башен, вытягивала из нее наружу. Боль. Первым было ощущение. Слепящая, всепоглощающая боль, которая не просто обжигала тело, но и выжигала душу, переписывала ее суть, ее волю. Казалось, само понятие боли обрело в ней свое физическое воплощение. Она хотела закричать, но из горла вырывался лишь сдавленный хрип. На крик не было сил. Она чувствовала на себе руки. Не руки целителя. Руки исследователя, художника. Любопытные, жестокие, играющие с ней. Они растягивали ее кожу. С хрустом выворачивали суставы и с той же садистской точностью вправляли их на место. И смех. Тихий, булькающий, полный извращенного веселья. Смех женщины с длинными светлыми волосами и безумными белыми глазами. Она не знала ее имени, но этот образ — образ играющего, жестокого божества — врезался в ее сознание. Собственное тело стало холстом, на котором та рисовала свой кровавый шедевр. Игрушкой. Сломанной куклой. И бессилие, эта тошнотворная смесь из ярости и отчаяния, было еще хуже, чем физическая агония. Холод. Боль утихла, сменившись гулкой пустотой. Холод. Ледяной камень темницы под ее обнаженной спиной. Запах сырости, плесени и застарелой крови, въевшийся, казалось, в самые стены. Тяжесть кандалов на запястьях. Она помнила не только боль, но и абсолютную, удушающую темноту. И одиночество. Бесконечное, звенящее одиночество, нарушаемое лишь звуком капель, падающих с потолка. И ее голос. Голос мучительницы из-за двери. «Посмотрим, как быстро ты сломаешься, сестра». А потом — тишина. И ощущение покинутости, такое плотное, что оно ощущалось как ледяное одеяло, пробирающее до костей. Обожание. Картинка снова сменилась. Тусклый свет магических светильников. Запах не только гнили, но и едких алхимических реагентов. Лаборатория. И новое лицо, склонившееся над ней. Женщина. Темные волосы, стянутые в пучок, усталые, запавшие глаза. Некромантка. Голоса, которые Рианнон слышала, как в тумане. "Не думал, что она выживет... существо при атаке получило слишком сильные повреждения..." Женщина... она не лечила. Она изучала. Ее взгляд не был взглядом сочувствующего целителя. Это была одержимость ученого, нашедшего уникальный, невозможный экземпляр. Ее длинные, костлявые пальцы с благоговением касались ее шрамов, рваных ран, еще не заживших увечий. Она видела в ее сломленном теле не трагедию, а произведение искусства. В ее обожании, в ее жутком восхищении, Рианнон чувствовала себя еще более униженной, чем от пыток светловолосой. Она не была личностью. Она была вещью. Трофеем. Диковинной тварью в клетке. "...Оно особенное. Я ему нужна!" — звучал в памяти голос некромантки. Она была ее питомцем. И внезапно все образы сошлись в одну точку. Безумное лицо светловолосой, склонившееся над ней, боль от укола в основание черепа, и мир, уходящий в вязкую, черную пустоту. Последнее, что она помнила в этих башнях. Рианнон резко выдохнула, возвращаясь в холодную реальность Проклятых земель. Она тяжело дышала, опираясь на Шедоухарт, чье лицо теперь выражало не просто беспокойство, а настоящий страх. Вокруг Рианнон воздух, казалось, потрескивал от статического электричества, а запах озона стал почти осязаемым. Ее волосы на руках встали дыбом. — Я... в порядке, — прохрипела она, хотя это была очевидная ложь. Ее зеленые глаза, теперь темные, как грозовое море, были прикованы к башне. Лунные Башни. Она помнила. Это не просто было сердце врага. Это был ее личный ад. Место ее унижения. Ее почти окончательной смерти. И в тот миг, когда ужас воспоминаний грозил поглотить ее, он сменился другим, куда более сильным и чистым чувством. Яростью. Холодной, как лед Гримфорджа, и острой, как новый клинок у нее на поясе. — Карнисс, — ее голос прозвучал так властно, что даже бездумный драук замер и обернулся, все его восемь глаз уставились на нее. — Быстрее. Карнисс молча кивнул и ускорил свой жуткий шаг. Астарион хотел было что-то сказать, но, встретившись со взглядом Рианнон, осекся. Во взгляде ее больше не было ни страха, ни сомнений. Только ледяная, абсолютная цель. Они почти бегом двинулись к башням, к сердцу тьмы. И теперь для Рианнон это было не просто миссией по спасению Минтары. Это стало паломничеством. Возвращением на место собственного распятия. И она шла туда не для того, чтобы молиться. Она шла туда, чтобы сжечь этот храм дотла.