Рубины

Они добрались до цели. У самого моста, ведущего в крепость, Карнисс замер, его паучьи ноги неуклюже застыли на месте. — …Дом, — проскрипел драук, все его глаза моргнули одновременно. — Свет Госпожи… проведет верных… Карнисс уходит… тени требуют своего раба… И не говоря больше ни слова, чудовище соскользнуло с тропы, растворившись в клубящемся мраке под мостом. Фонарь исчез вместе с ним, и давящая тьма мгновенно сомкнулась вокруг них. На мгновение всех охватила паника. Но ничего не произошло. Тень, казалось, больше их не трогала. Что-то — паразит или ее собственная темная природа — защищало Рианнон, и эта защита распространялась и на тех, кто был рядом с ней. Они стояли перед подъемным мостом. На стенах маячили силуэты часовых-гоблинов. — Ну и что теперь, капитан? — протянул Астарион, его голос был напряжен. — Постучим и попросим чашечку чая? — Что-то вроде того, — глухо ответила Рианнон. Она накинула на голову капюшон, скрывая лицо в тени, и уверенно шагнула на мост. Ее спутники, переглянувшись, последовали за ней. — Стоять! — рявкнул часовой-хобгоблин, преграждая им путь алебардой. — Никто не входит в Башни без приказа генерала! Рианнон остановилась и медленно подняла голову, так что свет факелов блеснул в ее зеленых глазах. — Нас послала Абсолют, — сказала она, и в ее голосе прозвучала та самая властность, которая покорила Минтару. Голос королевы. — Я — Истинная Душа. Я пришла, чтобы засвидетельствовать справедливость Кетерика Торма и предложить ему свою верность. Неужели вы откажете в проходе той, кого коснулась сама Абсолют? Она вложила в эти слова всю силу своей воли, подкрепляя ее мощью паразита. Хобгоблины переглянулись. Они почувствовали эту силу. Командир стражи, огромный багбир со шрамом через всю морду, с сомнением посмотрел на нее, но затем, нехотя, кивнул, делая знак поднять решетку. Внутренний двор и главный зал башен были еще более гнетущими, чем их внешний вид. Огромное пространство гудело, как растревоженный улей. Фанатики в робах, солдаты в доспехах, прислуживающие гоблины и несколько аристократов в дорогих одеждах, чьи лица выражали смесь страха и заискивания — все они были здесь. Воздух пах потом, благовониями и застарелым ужасом. Со стен свисали огромные гобелены с символом Абсолют. Несмотря на шум, их появление не осталось незамеченным. По мере того, как их небольшой отряд продвигался вглубь зала, вокруг них образовывалась зона тишины. Десятки глаз — любопытных, враждебных, оценивающих — провожали их. Рианнон чувствовала их взгляды на своей спине, как прикосновение ледяных пальцев. «Великолепно, — промурлыкал Тёмный Соблазн, его голос сочился удовольствием. — Просто пиршество. Столько горл, что так и просят, чтобы их перерезали. Ты ведь чувствуешь себя как дома, не правда ли?» Он не ошибался. Она чувствовала. Темная эльфийская архитектура, изящные арки и высокие своды — все это было извращенным эхом чего-то знакомого. Дежавю было почти физически болезненным. А затем она увидела его. В дальнем конце зала, на троне из черного камня, похожего на переплетение костей, восседал генерал. Высокий, седовласый, облаченный в безупречные темные доспехи. Его лицо было строгим и невыразительным, как у статуи. Кетерик Торм. Но Рианнон почти не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к фигуре, стоящей перед троном. Минтара. Закованная в тяжелые цепи, ее белые волосы растрепаны и спутаны, на лице — кровоподтеки. Но даже так, униженная, избитая, она держала спину идеально прямо. Ее голова была высоко поднята. И когда она, услышав переполох, повернулась и увидела вошедших, ее алые глаза вспыхнули несломленной, яростной гордостью. Два рубина, горящие во тьме. Она узнала Рианнон. И на долю секунды в ее взгляде мелькнуло что-то еще — недоумение, может быть, даже тень надежды. А рядом с Рианнон Астарион тихо присвистнул. — Ох-хо... Кажется, мы как раз успели к самому интересному. Это будет незабываемое представление. Тронный зал Кетерика Торма был не местом для правосудия. Это была сцена. Сцена для тщательно срежиссированного спектакля власти, и Рианнон со спутниками вошли как раз к третьему акту. Воздух был пропитан удушающей тяжестью абсолютного авторитета. Все взгляды в огромном зале — фанатиков-культистов, мрачных стражников, чудовищных багбиров — были прикованы к зрелищу, разворачивающемуся перед троном из белесой кости. Минтара стояла в своих фирменных доспехах из паучьего шелка. Она не стояла на коленях. Она стояла прямо, ее осанка излучала вызывающую ярость загнанного в угол хищника. Ее кандалы были не кандалами простого узника — они слабо светились, зачарованные, явно предназначенные для подавления воина ее калибра. Лицом к ней, медленно вышагивая кругами, как стервятник, находилась другая женщина — полуорчиха с суровым лицом, облаченная в мантию высокопоставленного культиста. Это была З'релл, правая рука Кетерика, и ее голос, сочившийся приторным ядом, заполнял зал. — Тебе была дана простая задача, Минтара, — промурлыкала З'релл, жестокая улыбка играла на ее губах. — Заполучить артефакт. Задача, жизненно важная для великого плана Абсолют. И все же ты возвращаешься не с трофеем, а с… этим. — Она презрительно махнула рукой в сторону гоблина-слуги, который держал в руках одну-единственную, увядшую розу — доказательство того, что Роща пала. — Роща была очищена! — выплюнула Минтара, ее голос был низким, опасным рычанием. — Их идол разбит. Друиды мертвы. Я принесла вам победу! — Ты принесла нам мертвый цветок, — возразила З'релл, очевидно, наслаждаясь каждой секундой унижения Минтары. — Целью был артефакт. Не какие-то деревенские ведьмы и беженцы. Ты позволила ему ускользнуть. Провал, граничащий с ересью. Абсолют недовольна. — Гоблины — некомпетентные дураки! — в ярости крикнула Минтара, ее руки в кандалах сжались в кулаки. — Их неумелость спугнула защитников рощи! Если бы мне дали нормальный отряд дроу… — Оправдания, — прогремел с трона голос Кетерика Торма. Он не был громким, но в нем была могильная тишина, которая прорезала любой другой звук. Его взгляд был прикован к Минтаре, его глаза были лишены каких-либо эмоций. — Абсолют не вознаграждает оправдания. Она вознаграждает результаты. А ты не принесла результатов. Вот оно. Политическая казнь. Рианнон увидела это с холодной ясностью тактика. Минтара стала слишком сильной, слишком независимой. З'релл, ее соперница, использовала эту неудачу как предлог, чтобы устранить ее. Это была пьеса, которую Рианнон видела сотни раз при дворах Серебряных Лугов. Пьеса, которую она сама не раз ставила. Минтара встретилась с ней взглядом через весь зал. На долю секунды ярость в ее рубиновых глазах сменилась чем-то другим — вспышкой общего понимания между двумя полководцами. Но это исчезло так же быстро, как и появилось, когда она увидела, что Рианнон стоит там, молчаливая и наблюдающая. Тёмный Соблазн в голове Рианнон был в восторге. «О, посмотри на нее. Такая гордая. Такая яростная. И такая совершенно, восхитительно сломленная. Ее мир рушится. Это великолепно. Когда ее утащат, мы должны попросить ее кинжал на память». Кетерик поднял руку. — Приговор ясен. За твой провал, за твою ересь… ты будешь… уничтожена. Отведите ее в подземелья. Пусть палачи напомнят ей о цене неповиновения. Два огромных стражника шагнули вперед, чтобы схватить Минтару за руки. В этот момент Рианнон двинулась. Она вышла из своей группы, ее движения были плавными и уверенными, и направилась к трону. По толпе прошел шепот. Она остановилась перед возвышением и преклонила колено, склонив голову. — Мой лорд-генерал, — сказала она, ее голос был ясным и звенел от наигранного благочестия. — Нас послала Абсолют. Я — Истинная Душа, ведомая сюда ее божественной волей. Мы пришли, чтобы предложить вам наши клинки и засвидетельствовать вашу неоспоримую справедливость. Она играла свою роль безупречно. Кетерик Торм посмотрел на нее сверху вниз, его выражение было нечитаемым. Но затем, когда он присмотрелся, тень чего-то… неуверенности?.. мелькнула на его суровом лице. Его брови сошлись. Он наклонился вперед на своем троне. — …Ты, — произнес он, и это одно слово повисло в воздухе, как смертный приговор. Зал погрузился в еще более глубокую тишину. Сердце Рианнон заколотилось, но она сохраняла маску благоговейной преданности. Он знает. Мысль была ударом ледяной воды. Он знает, кто я. — Я говорил с тобой раньше, — медленно сказал Кетерик, его голос был низким рокотом подозрения. — В самом начале этого великого предприятия… Паника. Впервые чистая, неприкрытая паника грозила пробить контроль Рианнон. Это не было частью плана. Этого не могло быть. Тёмный Соблазн ликовал. «Он помнит! Он помнит нашу славу! Это идеально! Мы можем вернуть свое законное место! Убей полуорчиху, убей их всех! Это наша армия!» Она яростно подавила этот голос. Играть роль. Играть сломленную, безмозглую марионетку. Рианнон подняла глаза, ее зеленые глаза были полны тщательно разыгранного замешательства. Она позволила силе паразита проявиться, создав в своем взгляде тонкую, пустую дымку. — Мой лорд-генерал? — спросила она, ее голос был мягким и потерянным. — Я… я не понимаю. Мое прошлое — тень для меня. Я знаю только Абсолют. Ее голос привел меня сюда, к вам. Чтобы служить. Кетерик долго, мучительно долго смотрел на нее. Он искал в ее глазах что-то — искру былого высокомерия, блестящий, безжалостный ум своей бывшей соратницы. Он не видел ничего. Только покорную, преданную пустоту обычной Истинной Души. Головастик сделал свою работу слишком хорошо. Блестящий архитектор исчез, замененный еще одним безмозглым рабом. Медленно напряжение в его плечах ослабло. Он откинулся на спинку трона, и в его глазах промелькнула тень то ли разочарования, то ли облегчения. — Похоже, паразит… начисто стер доску, — пробормотал он, скорее себе, чем ей. — Возможно, оно и к лучшему. Высокомерие — мать ереси. — Затем он устремил на нее предостерегающий взгляд. — Что ж, Истинная Душа. Я приму твою службу. Но знай: в этих стенах есть лишь одна воля. Моя. Пока ты будешь это помнить, у нас не будет проблем. — Так точно, мой лорд, — выдохнула Рианнон, снова склоняя голову, ее накрыла головокружительная волна облегчения. Тёмный Соблазн разочарованно зашипел. Кризис был предотвращен. Но только что начался новый. Кетерик вернул свое внимание к текущему делу. Стражники снова схватили Минтару за руки. Это был ее шанс. Рианнон должна была действовать сейчас. Она снова подняла голову. — Мой лорд-генерал, — сказала она, ее голос был полон фанатичного огня. — Простите мою дерзость, но… позвольте мне доказать свою преданность. Эта дроу… этот провал… она оскорбила Абсолют. Позвольте мне стать инструментом вашей справедливости. Ее казнь будет более… действенной, если его проведет та, чье мастерство высоко. Позвольте мне стать ее палачом.

***

Унижение. Ярость. Предательство. Это ядовитое трио разрывало ее изнутри. Этого не могло быть. Ее злил не сам приговор. В Мензоберранзане смерть и пытки были обыденностью. Ее не злило даже предсказуемое лицемерие Кетерика, использующего мелкий провал, чтобы убрать конкурента. Нет. То, что медленно, осколок за осколком, сокрушало ее, была она. Эльфийка. Взгляд Минтары был прикован к спине Рианнон, пока та заискивала перед Тормом. Ее разум был вихрем ярости. Значит, она ошиблась. То, что она приняла за родственную душу, за могущественную, мятежную натуру… оказалось лишь еще одной оппортунисткой. Подхалимкой, выслуживающейся перед новым вожаком и готовой на все ради крупицы власти. Гнев, который она почувствовала, был новым для нее. Она служила Ллос, служила жестокому матриархату своего дома. Каждое действие было игрой. Она совершала ужасные вещи. Приказывала. Наслаждалась. Затем пришла Абсолют, новая, более чистая форма власти, обещавшая свободу. И на какое-то время она поверила. А теперь она снова была здесь, в начале пути, пешкой на доске. Цепи на ее запястьях ощущались точно так же, как те цепи интриг и долга, что она носила в городе Паучьей Королевы. Но что-то жалило сильнее всего остального. Воспоминание. Воспоминание о буре в зеленых глазах Рианнон. О запахе озона. О силе, которая нашла отклик в глубине ее души, о связи, которая, как ей показалось, была выше недоверия и соперничества. «Мы были бурей», — с горечью подумала она. Она была так близка к тому, чтобы найти равную. И она оказалась дурой. Буря превратилась в ручной ветерок, прислуживающий тирану. Лязг засова, отрезавший ее от тронного зала, прозвучал для Минтары как удар молота по наковальне. Один из стражников грубо толкнул ее вперед, в темноту узкого, нисходящего коридора. Минтара не обернулась, но почувствовала на своей спине отсутствие взгляда Рианнон, и это было хуже, чем если бы та смотрела на нее с презрением. Это было полное, абсолютное безразличие. Она была больше не интересна. Отработанный материал, который отправляют в утиль. Тяжелая железная дверь в конце коридора со скрипом отворилась, и ее втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, и наступила почти полная темнота, нарушаемая лишь тусклым светом одной-единственной, чадящей жаровни в углу. Воздух был спертым, пахнущим сыростью, ржавчиной и тем особым, сладковатым запахом старой крови, который ни с чем не спутать. Это была не просто камера. Это была пыточная. Даже в полумраке она узнавала знакомые силуэты. Дыба в центре комнаты, ее деревянные поверхности потемнели от пота и крови бесчисленных жертв. Кандалы на стенах, расположенные на такой высоте, чтобы выламывать плечевые суставы. У дальней стены — стол с разложенными на нем в аккуратном порядке инструментами: клещи, иглы, зазубренные ножи, щипцы. Она видела и похуже. В Мензоберранзане пыточные залы Дома Бэнре заставили бы это место показаться детской игровой комнатой. Но там, в пытках, всегда был смысл. Информация. Наказание. Ритуал. Здесь же она чувствовала нечто иное. Не методичную жестокость, а хаотичную, садистскую злобу. З'релл искала не информацию. Она искала наслаждение. Минтара стояла посреди комнаты, ее разум был странно пуст. Шок от суда притупил все чувства. Она снова и снова прокручивала в голове сцену в тронном зале, пытаясь найти в ней логику, смысл, но натыкалась лишь на одну стену — на лицо Рианнон, предлагающей себя в роли палача. Почему? Зачем? Ответ был до унизительного прост. Потому что она — эльфийка с поверхности. Их вековая вражда, их природа — все было против нее. Рианнон увидела возможность, и она ею воспользовалась. Выслужилась перед Кетериком. Укрепила свое положение. А она, Минтара, стала ступенькой, по которой та взошла. Она недооценила ее. Она приняла уважение к силе за намек на союз. И теперь платила за свою ошибку. Чувство собственной глупости было острее любой физической боли. «И что теперь?» — спросил внутренний голос. — «Будешь стоять и ждать, пока эта полуорчиха придет развлекаться? Будешь кричать и молить о пощаде, пока не сломаешься? Или умрешь здесь, как крыса в ловушке?». Она подняла закованные руки. Кандалы были тяжелыми, магически усиленными, они вытягивали из нее силу. Она дотронулась до кровоподтека на скуле, который теперь пульсировал тупой, ноющей болью, напоминая о ее бессилии. Смех. Тихий, издевательский смех донесся из-за двери. — Наслаждайся гостеприимством, дроу, — пророкотал голос стражника. — Твои палачи скоро прибудут. Шаги удалились. Она осталась одна. И тут плотина прорвалась. Сдавленный, похожий на рык, стон вырвался из ее груди. Фасад гордости и самообладания рухнул, оставив после себя лишь первобытную ярость и жгучую, невыносимую обиду. Она ударила ногой по каменной стене, но лишь боль в ступне отозвалась на этот бессильный жест. Она сползла по стене на грязный, мокрый пол, обхватив себя руками. Она не плакала. Дроу Дома Бэнре не плачут. Она просто сидела, содрогаясь от беззвучных, разрывающих ее изнутри спазмов. И именно в этот момент абсолютного унижения воспоминание ударило по ней. Это был не размытый флешбэк. Это было словно открытие двери в давно запертую комнату ее памяти. Образ возник не сразу. Он проступал медленно, деталь за деталью, как выцветший гобелен, на котором вдруг снова проявились краски. Она снова была в Лунных Башнях. Но не в этой грязной пыточной, а в роскошных покоях, отведенных ей Орин. Комната была украшена в типичной для дроу манере — тяжелые бархатные портьеры, мебель из черного, полированного дерева, серебряные подсвечники в виде пауков. Но во всем этом была какая-то фальшь. Вместо строгого, функционального стиля Мензоберранзана, здесь царил декаданс. И запах. Тошнотворно-сладкий аромат экзотических цветов, смешанный с запахом крови и металла, которым Орин пыталась заглушить вонь своего ремесла. Это продолжалось недели. Недели, которые слились в один бесконечный, лихорадочный сон. Она принадлежали Орин. Орин не была просто любовницей. Она была художником, а Минтара — ее холстом, ее глиной, ее незаконченным шедевром. Минтара помнила прикосновения. Они никогда не были просто нежными или просто грубыми. Они всегда были... продуманными. Вот Орин медленно расплетает ее волосы, пропуская белые пряди сквозь пальцы с благоговением скульптора. "Такой чистый цвет, — шепчет она. — Как кость, отполированная пустынным ветром. Идеально для контраста". А затем эти же пальцы сжимаются в ее волосах, причиняя резкую, острую боль, и она слышит тот же восхищенный шепот: "Да... так еще лучше. Контраст не только в цвете, но и в ощущении. Красота и боль". Она помнила их разговоры. Орин часами могла читать ей стихи. Свои собственные. Ужасающие, кровавые, но облеченные в изящную, почти идеальную форму. Это были оды убийству, баллады о страхе, сонеты агонии. И она заставляла Минтару слушать. Заставляла комментировать. "Тебе не кажется, что здесь не хватает аллитерации? — могла спросить она, склонившись над пергаментом, в то время как Минтара лежала обнаженная и прикованная шелковыми лентами к кровати. — 'Кровавый крик крадется к краю...'. Слишком очевидно. Я хочу передать не звук, а ожидание звука". И самое ужасное... Минтара отвечала. Она, стратег Дома Бэнре, обсуждала с этой безумной поэтессой ритмику ее кровавых опусов. И часть ее, отравленная паразитом, находила в этом извращенное интеллектуальное удовольствие. А затем были их "игры". Минтара помнила холод клинка на своей коже. Орин никогда не причиняла ей серьезных ран. Только тонкие, поверхностные порезы, "росчерки пера", как она их называла. Она могла часами выводить на теле Минтары узоры — спирали, руны, паутину — и с восхищением смотреть, как из тонких линий выступают капельки крови. Влечение, которое она испытывала в эти моменты, было самым страшным из всех мучений. Это была не ее воля. Ее разум, ее гордость воина-дроу, кричал от отвращения и унижения. Но ее тело, преданное паразитом, отвечало. Дрожь возбуждения, учащенное дыхание, предательская влага. Абсолют заставляла ее хотеть этого. Заставляла находить удовольствие в собственном унижении. И этот раскол между разумом и телом, этот внутренний гражданский конфликт, сводил ее с ума. Она помнила ночь, когда Орин пришла к ней особенно возбужденной. "Я создала шедевр сегодня, — промурлыкала она, прижимаясь к ней сзади и проводя холодным клинком по ее шее. — Торговец шелком из Врат Балдура. Такой упрямый. Но я нашла его слабость. Его маленькую дочь. Ты бы видела его глаза, когда я начала... творить. В них было столько... вдохновения. Я написала об этом поэму. Хочешь послушать?" И в тот миг что-то в Минтаре сломалось. Что-то, даже более сильное, чем воля Абсолют. — Нет, — прорычала она, и это было первое слово неповиновения за многие недели. Орин на мгновение замерла. Затем она рассмеялась. — О... моя птичка показывает коготки? — она убрала клинок, но вместо этого ее рука сомкнулась на горле Минтары, не сильно, но властно. — Не забывай, кто здесь художник, а кто — холст. — Она наклонилась и укусила ее за плечо, сильно, до крови. — И не смей мне отказывать. После той ночи что-то изменилось. Орин стала более жестокой, менее "артистичной". Ее терпение иссякало. А затем, однажды, она просто ушла. "Я уезжаю во Врата Балдура, — бросила она, застегивая свои доспехи. — Ты стала... скучной. В тебе больше нет того прекрасного, трескающегося от напряжения фарфора. Ты просто... глина. Генерал Торм найдет тебе применение. А я найду себе новый холст". И она ушла, оставив Минтару одну, с горечью поражения и токсичным наследием их "романа". Воспоминание исчезло, но вкус желчи во рту остался. Она все так же сидела на полу пыточной. Она дотронулась до своей кожи. На ней не было новых шрамов. Но фантомное ощущение холодного клинка все еще было там. Она села прямо. Все встало на свои места. З'релл. Унизительный суд. Настойчивое желание Кетерика убрать ее с доски. Дело было не только в провале с артефактом. Дело было в Орин. З'релл наверняка была ее марионеткой. А Рианнон… Ее предательство. Теперь и оно обрело смысл. Все было частью одной, большой игры, которую она не видела.