Рубины

Спуск в подземелья Лунных Башен был погружением в ад, методичным и неотвратимым. Каждый шаг вниз по скользким каменным ступеням уносил их дальше от тусклого света главного зала, глубже в царство сырости, отчаяния и вечной ночи. Воздух здесь был другим. Тяжелый, спертый, он пах не просто плесенью и гнилью. Он пах застарелым страхом. Этот запах въедался в кожу, проникал в легкие, оседал на языке горьким привкусом. Факелы на стенах горели тускло, их коптящее пламя едва разгоняло мрак, выхватывая из него мокрые, поросшие мхом камни, ржавые решетки тюремных камер и темные пятна на полу, о происхождении которых не хотелось думать. Из-за запертых дверей доносились звуки, которые заставляли кровь стынуть в жилах. Не громкие крики, а тихое, монотонное бормотание обезумевших, приглушенные всхлипы и иногда — резкий, обрывающийся вскрик, после которого наступала звенящая тишина. Их вели два стражника-полуорка, огромные, молчаливые туши в грубых доспехах. Они шли впереди, и их тяжелая поступь эхом отдавалась в узком коридоре. Рианнон и ее отряд следовали за ними, стараясь держаться вместе, как стая волков, вошедшая на чужую, враждебную территорию. Рианнон шла с опущенной головой, ее лицо скрывал капюшон, но под ним она чувствовала, как обострились все ее инстинкты. Каждая тень казалась ей угрозой. Каждый звук — предупреждением. Это место было ей знакомо. Ее тело помнило этот холод, эту влажность. Флешбэк, ударивший по ней у ворот, теперь не был просто картинкой. Он стал частью ее, фоновым шумом ее мыслей. Она почти физически ощущала фантомные кандалы на своих запястьях. «Как дома», — с довольной иронией прошептал Тёмный Соблазн. — «Сколько здесь боли. Сколько страдания. Прекрасное место. Может, задержимся здесь подольше? Можно было бы... поработать». Она сжала кулаки, заставляя его замолчать. Ее спутники тоже были на пределе. Лицо Астариона, обычно такое живое и насмешливое, превратилось в бледную, непроницаемую маску. Он двигался бесшумно, его глаза лихорадочно осматривали каждый угол. Этот запах страха и безнадежности был ему слишком хорошо знаком. Это был запах подвала Казадора. Он не просто шел по вражеской тюрьме. Он шел по коридорам своего собственного худшего кошмара. — У тебя ведь есть план, дорогая? — прошипел он так тихо, что его едва можно было расслышать. Его голос, обычно бархатистый, теперь был сухим и надтреснутым. — Потому что "я стану ее палачом" звучит как прекрасное начало очень плохой истории, которая закончится тем, что нас всех повесят на крюках, как свиные туши. — План есть всегда, Астарион, — так же тихо ответила она. Но уверенности в ее голосе было меньше, чем ей хотелось бы. Лаэзель шла за ее спиной, ее рука не покидала эфеса меча. Она не боялась. Она была в ярости. Ярости воина, вынужденного играть роль смиренного культиста. Она презирала это место, презирала его обитателей, и презирала саму необходимость этого маскарада. Каждая секунда, проведенная здесь, была для нее оскорблением. Шедоухарт же, казалось, черпала силы из этой тьмы. Она шла, почти не касаясь земли, ее темные одежды сливались с тенями. В ее глазах не было страха, лишь холодная, сосредоточенная решимость. Она тихо бормотала что-то на незнакомом языке — не молитву, а скорее заклинание, укрепляющее ее волю. Ее богиня, Госпожа Потерь, чувствовала себя здесь как дома, и Шедоухарт была ее идеальным проводником. Но даже она бросала на Рианнон тревожные взгляды, пытаясь понять, что происходит за ее непроницаемой маской. Наконец, стражники остановились у тяжелой, окованной железом двери, из-под которой сочился тусклый фиолетовый свет и доносилось монотонное гудение. — Она там, — прорычал один из полуорков, указывая на дверь. — Заканчивайте свое дело. Генерал не любит ждать. Он отпер массивный засов, и с оглушительным скрежетом толкнул дверь. Они вошли внутрь, и стражники остались за дверью, перекрывая единственный путь к отступлению. Камера была просторнее, чем остальные, и больше походила на алхимическую лабораторию, чем на пыточную. Вдоль стен стояли столы, заставленные ретортами с пузырящимися жидкостями и жуткими инструментами. Но все внимание приковывал центр комнаты. Там, на полу, был начертан сложный магический круг, руны которого светились фиолетовым светом. В центре этого круга, на коленях, стояла Минтара. И то, что Рианнон увидела, заставило ее сердце сжаться в ледяной кулак.

***

Вид пыточной камеры ударил по ним, как физический удар. Холодный ужас, куда более осязаемый, чем гнетущая атмосфера коридоров, казалось, пропитал здесь сами камни. В центре зала, на полу, был начертан магический круг, руны которого светились больным, фиолетовым светом. По обе стороны от него стояли две женщины-дуэргара в темных робах, их глаза горели фанатичным огнем. Вытянув руки, они направляли потоки темной, пульсирующей энергии прямо в голову Минтары. Они не пытали ее тело. Они ломали ее разум. И она ломалась. Минтара стояла на коленях в центре круга, но это уже не была та гордая, несгибаемая дроу из тронного зала. Ее голова была низко опущена, белые волосы растрепанными прядями падали на лицо, а руки... руки она прижимала к ушам, словно пытаясь заглушить невидимый крик. Голос Абсолют, усиленный магией некроманток, ревел в ее голове, требуя подчинения, угрожая стереть ее в порошок. Но даже сейчас, на последнем рубеже, она боролась. Ее тело содрогалось не от ударов, а от ментальной атаки, которая рвала на части ее сознание, корежила воспоминания, пыталась выжечь саму ее личность. Она стиснула зубы до скрипа, до вкуса крови, цепляясь за последнюю искру своей воли, за ту самую ярость и гордость, что не раз спасали ее в безжалостном мире Мензоберранзана. И в этот момент в камеру вошла Рианнон. Ее спутники замерли у двери, напряженные, как струны, готовые к бою. Но Рианнон двигалась с пугающим, неземным спокойствием, с естественностью королевы, входящей в свои покои. Шаги ее гулко отдавались от мокрых каменных стен. Проходя мимо стола с инструментами, она взяла один из них — тонкий, похожий на скальпель стилет — и начала рассеянно перебрасывать его из руки в руку. Ее лицо, все еще скрытое капюшоном, было маской темной задумчивости. Две дуэргарши, поглощенные своим ритуалом, не сразу заметили ее. — Слишком долго, — прорычала одна из них, капельки пота блестели на ее сером лбу. — Она сильнее других. Не думала, что кто-то может сопротивляться так упорно. — Терпение, сестра, — ровно ответила вторая. — Стена почти пала. Скоро от великого паладина Дома Бэнре останется лишь послушная оболочка. Она сломается. И Минтара чувствовала это. Чувствовала, как ее защита рушится, как сознание уступает натиску. Она была на грани. Еще немного, и она растворится, исчезнет, станет безвольной куклой. И отчаяние было почти таким же сильным, как боль. Шелест шагов Рианнон стал громче, и Минтара, даже сквозь туман агонии, услышала их. Предательница. Пришла насладиться зрелищем. Пришла забрать свой трофей. И эта мысль, этот новый всплеск ярости, дал ей еще несколько драгоценных секунд сопротивления. Рианнон остановилась прямо за спиной Минтары. Минтара почувствовала ее присутствие, как волну холода. Затем — легкое, почти невесомое прикосновение к своему плечу. Она вздрогнула, как от удара. — Руки прочь от нее, чужачка! — рявкнула одна из дуэргарш, прерывая ритуал. — Генерал приказал не трогать ее до его прихода! — Приказал? — Голос Рианнон, донесшийся из-под капюшона, был низким, мурлыкающим, и в нем слышалось такое неприкрытое, ленивое веселье, что у Минтары по спине пробежал холодок. Она медленно, с огромным усилием, повернула голову. И впервые увидела лицо эльфийки без капюшона. Рианнон смотрела на дуэргарш, но ее зеленые глаза, теперь светившиеся почти сверхъестественным светом, казалось, смотрели сквозь них, как сквозь стекло. На ее губах играла легкая полуулыбка. И это была не улыбка воина или спасителя. Это была улыбка художника, нашедшего идеальный материал для своего следующего шедевра. Это была улыбка абсолютного, незамутненного... наслаждения. И в этот миг Минтара поняла. Все поняла. Она была не просто пешкой в игре Кетерика и З'релл. Она была чем-то гораздо худшим. Она была объектом. Объектом интереса этой странной, пугающей эльфийки. Их ночь в руинах, их дуэль на рассвете... все это было не борьбой равных. Это были пробы. Оценка материала. Рианнон видела в ней не павшего полководца, которого нужно спасти. Она видела в ней сломленную, интересную вещь. И теперь она пришла не спасать ее, а… забрать себе. Ужас, который она почувствовала в этот миг, был чище и сильнее, чем боль от ментальной пытки. Она смотрела на это прекрасное, улыбающееся лицо и видела не отражение своего прошлого. Она видела предзнаменование. Воплощение того самого голоса из ее сна, того самого монстра, от которого она так отчаянно пыталась убежать. Монстра, который теперь стоял перед ней. Она поняла, что для этой души в теле эльфийки, она уже была не просто пленницей. — А кто вы такие, — прошептала Рианнон, и ее голос был соблазнительным мурлыканьем, от которого у всех присутствующих по коже пошли мурашки, — чтобы мне мешать? Воздух в камере стал плотным. Минтара, с ясностью, которая казалась невозможной всего мгновение назад, осознала: Рианнон говорила не с дуэргаршами. Она обращалась к ней. И к тому голосу, что ревел в ее голове. Она знала. Она все знала. Их ночь в руинах вспыхнула в ее памяти: битва тел, битва воль. И Минтара поняла, как она была слепа. Их влекло друг к другу не взаимное уважение к силе. Их влекло узнавание. Узнавание тьмы. И она проиграла в той битве не потому, что Рианнон была сильнее. А потому, что ее тьма была глубже, древнее, голоднее. Она играла с ней с самого начала, вела ее, как искусный кукловод, и Минтара, ослепленная собственной гордыней, даже не заметила нитей. В тот миг, глядя в эти светящиеся зеленые глаза, Минтара осознала, что есть вещи страшнее, чем Абсолют. И одна из этих вещей сейчас стояла в метре от нее, перебрасывая в руке пыточный стилет и улыбаясь. Мир для Минтары сжался до улыбающегося лица Рианнон, до ее мурлыкающего голоса и гипнотического танца стилета в ее пальцах. Ее появление затмило собой все: и агонию от ментальной пытки, и фанатичных мучителей, и даже рев Абсолют в ее голове, который теперь отступил на второй план, как оркестр, внезапно заглушенный появлением нового, пугающего солиста. Дроу, стоя на коленях, просто ждала. Ждала своего конца, или, что было еще хуже, начала чего-то еще более ужасного, теперь, когда ее душа оказалась в руках той, кто видит страдание как форму искусства. Но для двух дуэргарш Рианнон была лишь дерзкой чужачкой. — Кто ты такая, наглая эльфийка, чтобы нам мешать? — прорычала та, что была крупнее. — Мы — воля генерала. Мы очистим эту душу для Абсолют. — Воля генерала не распространяется на меня, — прошептала Рианнон, и ее улыбка стала шире. Внезапно, от нее повеяло такой древней, нечеловеческой силой, что дуэргарши инстинктивно отшатнулись. Это была не сила Истинной Души. Это было нечто иное. — Я не пришла просить. Я не пришла приказывать. Я пришла забрать свое. Она сделала шаг в магический круг. Руны вспыхнули, пытаясь отторгнуть ее, но она прошла сквозь их фиолетовое пламя, не заметив. Она остановилась перед Минтарой, ее тень полностью накрыла дроу. — Время вышло, — сказала она тихо. И в этот миг, с протяжным стоном отчаяния, воля Минтары сломалась. Сила некроманток и Абсолют хлынула в ее сознание, и ее мир взорвался белым светом боли... ...но боли не было. Она открыла глаза. Дуэргарши лежали на полу, их тела были покрыты изморозью. Время вокруг нее замерло, превратившись в вязкий янтарь. И только Рианнон двигалась. Она протянула руку и коснулась лба Минтары. — Слишком много шума, — сказала она. — Давай наведем тишину. Рианнон использовала силу паразита, чтобы установить ментальную связь. Рианнон провалилась в сознание Минтары. Это было не сознание. Это был эпицентр шторма. Она видела не мысли, а бушующие образы, наполненные яростью, болью и унижением. Она видела всепроникающее, давящее присутствие Абсолют, которое кричало: «СДАЙСЯ! СЛОМАЙСЯ! ТЫ — НИЧТО!». Она видела душу Минтары — не сломленную, нет, но израненную, загнанную в угол, как волчица в клетке. И в этом вихре боли Рианнон видела и ее воспоминания. Образы Мензоберранзана, полные жестокой, холодной красоты. Образ первой убитой любви. И… образ светловолосой женщины с белыми глазами, которая причиняет ей боль клинком, читая стихи… В этот миг Рианнон все поняла. Это был тот же самый демон. Тот же почерк. Тот же смех, который преследовал ее в собственных кошмарах. "Она играла тобой... Она играла мной." Имя. В этом вихре мыслей она наконец-то услышала имя, которое Минтара выкрикивала в своей ненависти. Орин. Имя ударило по ней, как раскат грома. Имя стало ключом. Тьма ее собственной амнезии затрещала, раскололась, и ее затянуло в водоворот собственного, доселе запертого воспоминания. Она больше не была в сыром подземелье. Она снова оказалась в своих личных покоях в Храме Баала, глубоко под улицами Врат Балдура. Комната была погружена в багровый полумрак, свет исходил от масляных ламп, наполнявших воздух густым, сладковатым ароматом благовоний. Стены были затянуты шелковыми гобеленами, на которых были вытканы сцены легендарных убийств. Воздух был неподвижен и тяжел, как перед грозой. Она сидела в большом кресле из черного дерева, похожем на трон, облаченная лишь в свободную шелковую тунику. Только что она закончила долгую медитацию, общение со своим Отцом, и ее разум был ясен, а сила — на пике. А у ее ног, на полу, на коленях, сидела Орин. Она чистила ее ритуальный клинок, тот самый, что Рианнон использовала несколько часов назад. Орин весь день была в состоянии экстатического возбуждения, все еще пьяная от эмоций прошедшего ритуала, и сама настояла на том, чтобы лично очистить оружие. Для Рианнон же возбуждение от убийства уже прошло, сменившись холодной, привычной пустотой. Она смотрела сверху вниз на склоненную голову своей младшей сестры. Длинные, почти белые волосы Орин водопадом струились по ее плечам, контрастируя с алым шелком ковра. Она работала с сосредоточенностью и благоговением, ее пальцы осторожно протирали лезвие, стирая последние следы крови. В этом было что-то почти ритуальное, почти интимное. — Ты была божественна сегодня, сестра, — прошептала Орин, не поднимая головы. Ее голос был полон придыхания, как у жрицы, говорящей со своим божеством. — Так точно. Так… чисто. Я никогда не смогу так. — Сможешь, — ровным голосом ответила Рианнон. — Когда перестанешь путать жестокость с эффективностью. Ты упиваешься болью, а не смыслом. Ты — мясник, а не художник. Орин подняла на нее глаза. Ее белесые, лишенные зрачков глаза горели таким фанатичным обожанием, что Рианнон почувствовала укол раздражения. В этом обожании была слабость. — Научи меня! — выдохнула Орин. Она отложила клинок и придвинулась ближе, все так же стоя на коленях, положив руки на подлокотники кресла Рианнон, фактически запирая ее. — Я хочу быть как ты. Я хочу думать, как ты. Чувствовать, как ты. Я сделаю все, что ты скажешь. Она была слишком близко. Рианнон чувствовала жар, исходящий от ее тела. Ее взгляд был голодным, жадным. Это был не взгляд ученицы. Это был взгляд одержимой. Орин медленно наклонилась и поцеловала край ее туники у колена. Затем, не отрывая взгляда, ее губы начали медленное, мучительно медленное восхождение вверх по ее бедру. Рианнон не двигалась. Она наблюдала, холодная и отстраненная, как ученый наблюдает за поведением подопытного животного. Эта игра ей была знакома. Орин часто так делала, размывая границы между ученичеством и соблазнением. И Рианнон ей это позволяла. Это был один из инструментов контроля. Ее губы коснулись ее кожи, горячие и влажные. Она целовала ее бедро, медленно продвигаясь выше. — Позволь мне… — прошептала Орин, ее дыхание обжигало. — Позволь мне послужить тебе. Не как ученице. Как… женщине. Я хочу узнать всю твою силу. Ее рука скользнула вверх по ноге Рианнон, ее прикосновение было одновременно и заискивающим, и требовательным, пальцы слегка царапали кожу. Это была прелюдия. Опасная, запретная. И Рианнон знала, что должна ее остановить. Она всегда останавливала ее на этой грани. Но сегодня… что-то было иначе. Может, остаточный экстаз ритуала, или просто холодное любопытство экспериментатора. Она позволила ей продолжить. Позволила ее руке скользнуть выше, под край шелковой туники. Позволила ее губам коснуться внутренней стороны ее бедра. Вздох, который сорвался с губ Орин, был полон триумфа. Она думала, что победила. Что ледяная королева наконец-то тает. Она подняла на нее глаза, ее лицо было совсем близко, ее белесые глаза горели безумным, торжествующим огнем. — Я знала, — выдохнула она. — Ты тоже этого хочешь. Ты такая же, как я… Она потянулась к ней, чтобы поцеловать, чтобы наконец-то сломить последнюю преграду. И именно в этот миг Рианнон действовала. Ее движение было почти ленивым, но молниеносным. Она не оттолкнула ее. Она просто положила свою ладонь на плечо Орин. И слегка надавила. В этом простом давлении была вся ее воля. Вся ее сила. Она не использовала магию. Не причиняла боли. Она просто… остановила ее. Так же легко, как останавливают расшалившегося щенка. — Нет, — сказала она. Голос ее был тихим, почти нежным, но в нем звучал холод вечности. — Ты ошибаешься. Мы не одинаковые. Орин замерла. Триумф на ее лице сменился сначала недоумением, а затем — унижением. Таким глубоким, таким острым, что Рианнон почти физически его ощутила. Она отвергла ее не как любовницу. Она отвергла ее как равную. Она указала ей на ее место. Внизу. У своих ног. — Страсть — это топливо, Орин, — продолжила Рианнон, медленно убирая руку с ее плеча, но продолжая удерживать ее своим холодным, изучающим взглядом. — Она нужна, чтобы разжечь огонь. Но ты должна управлять этим пламенем, а не сгорать в нем. Твое желание… оно делает тебя слабой. Непредсказуемой. Ты тонешь в нем. А я… — она сделала паузу, — ...я стою на берегу и наблюдаю за штормом. В этом наша разница. И поэтому я — Избранная, а ты — лишь моя тень. Иди. Остынь. И подумай над своим уроком. Она отвергла ее. И не просто отвергла. Она унизила ее. Превратила ее страсть, ее одержимость, в "урок". Орин медленно, очень медленно, поднялась с колен. На ее лице больше не было обожания. Только пугающая, ледяная пустота. Она ничего не сказала. Она даже не посмотрела на Рианнон. Она просто подобрала с пола клинок, положила его на стол и молча вышла из покоев. Рианнон осталась одна. Она чувствовала легкое удовлетворение от восстановленного порядка вещей, но и тень беспокойства. Она знала, что задела что-то опасное. Но она, в своей гордыне, считала, что полностью контролирует ситуацию. Она думала, что преподала своей ученице полезный урок. Рианнон резко разорвала ментальный контакт, ее собственное сознание было потрясено до основания. Теперь у ее демона было имя. И общая, чудовищная история с женщиной, стоящей перед ней на коленях. В тот момент, когда их связь прервалась, артефакт на поясе Шедоухарт, все это время слабо светившийся, вспыхнул ярким, чистым светом. Влияние Абсолют, державшее Минтару в тисках, было полностью отрезано. Разум Минтары прояснился. Тишина. Впервые за долгое время в ее голове была полная, благословенная тишина. Первое, что она увидела, было лицо Рианнон. На ее лице больше не было той пугающей улыбки. Только странная смесь боли и… узнавания? Ярость. Инстинкт. Ненависть к той, кто предал ее в тронном зале, захлестнула Минтару. Она с ревом бросилась на Рианнон. Но Рианнон не защищалась. Она просто перехватила ее руки, крепко, но не причиняя боли, и удержала ее. — Тише! — прошипела она ей на ухо, пока никто не слышал. — Это был спектакль! Я не враг тебе! Минтара замерла. Она смотрела в зеленые глаза и видела там не холод и не насмешку. Она видела… уязвимость. Понимание. И что-то еще. Ярость. Ярость, равную ее собственной. И она поверила. — Я… я надеялась… — выдохнула она, и вся ее сила, вся ее ярость, покинули ее. Она обмякла, утыкаясь лбом в плечо Рианнон, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий облегчения. — Она играла тобой. Она играла мной, — тихо сказала Рианнон, и в этих словах, сказанных посреди пыточной, родилось их настоящее доверие. — Ее зовут Орин. И пришло время сломать ее игрушки. Она отстранилась. Минтара, хоть и была ослаблена, выпрямилась, и в ее глазах снова горел рубиновый огонь. Дуэргарши, очнувшиеся от оцепенения, смотрели на них с ужасом. — Еретички! — взвизгнула одна из них, поднимая магический жезл. — Еще нет, — ответила Рианнон. Она посмотрела на Минтару, и на ее губах появилась холодная улыбка. — Я передаю тебе свою силу. Уничтожь их. Это был акт абсолютного доверия. Она позволила Минтаре стать каналом для ее собственной, необузданной магии бури. На губах Минтары расцвела жестокая, торжествующая улыбка. Она вскинула руки, и поток чистой, яростной энергии — молний, тьмы и льда — сорвался с ее пальцев и обрушился на ее мучителей. Рианнон стояла и с холодным, отстраненным удовлетворением наблюдала за их короткой, мучительной агонией. Бой был окончен. — Теперь пойдем, — сказала Рианнон. — Из Лунных Башен пора уходить. У нас новая охота. Они выбежали из пыточной, оставляя за собой два испепеленных трупа и разрушенный магический круг, готовые пробиваться к свободе.