the ninth

      когда егор говорит, что она может прийти на их тренировку поснимать для очередного конкурса, рита не может поверить своему счастью; когда на льду появляется ещё и киса в своей ярко-красной форме, она вообще чуть с ума не сходит со своей ручной сони, которая любому запечатлённому на себя событию добавляет “плюс вайба”. егор упоминал между делом, что ваня так или иначе трётся возле константина анатольевича, но оно и понятно — если бы ритина карьера (читать как: дело всей жизни) зависело от её усилий и, возможно, одного известного человека, она бы тоже вокруг него крутилась. а кто бы не? а тут он с какого-то перепугу под наблюдением старшего хенкина разминается вместе со всеми, такое ярко-красное пятно на фоне белого льда и голубой формы соколов. потом его переодевают в чёрную тренировочную джерси, чтобы он сливался со своей половиной соколов, и на фоне всех остальных он ничем больше не выделяется, если не знать, как он выглядит. рисковать брать объяснения для такого неожиданного гостя у константина анатольевича она постеснялась — ей чётко сказали, чтоб она сидела себе тихонечко и не мешала. а константин анатольевич человек не из терпеливых, и если что-то будет не так, как он хочет, то никак не будет; хотя рита, честно говоря, взрывается от нетерпения допросить хотя бы самого ваню, потому что её непутёвый парень ничего не знает и ничем не интересуется. она подснимает и его в том числе, конечно же; в большинстве своём, для личного архива и сторис в инсте (егоровой в том числе, а то он ничего без неё не может, немощь). потом начинается тренировочный матч, и константин анатольевич ставит своего сына на его привычный центрфорвард против кислова, который сегодня вместо удачно заболевшего ромы, так что рита мысленно извиняется перед егором и всматривается исключительно в их дуэт, хоть иногда и переключает на него внимание, когда к воротам подходят уж слишком близко. любовь к хоккею у риты с детства и досталась ей по наследству от папы, который до потолка прыгал, узнав, что дочь решила стать спортивной журналисткой. сама она в спорт никогда не лезла, кроме гимнастики до двенадцати лет, но сам концепт ей нравился, особенно, если был связан со льдом, поэтому это казалось лучшим решением для её заточенного под гуманитарные науки мозга. в любом случае, передумывать уже поздно: у неё последние лет пять жизни заточены под журналиста.       борина команда забивает, откровенно, только из-за того, что соколовские защитники на ваниной стороне не стремятся его защищать, а младший кудинов на воротах вообще держится из последних сил; а это тяжело — играть, когда твоя собственная команда мало того, что с тобой не сработана, так ещё и откровенно против тебя. егор на бориной стороне льда отлично блокирует каждую шайбу, что рита не может не отметить и немножко им погордиться (но не сильно, чтоб не звездился), и что ваню невероятно злит. рита в курсе, что со своей командой он общается матом и криками, несмотря на настоящее, а не как тут, сплочение, но здесь он себе такого не может позволить, поэтому отчаянно пытается играть сразу на шести позициях, выбиваясь из сил где-то к середине, как раз когда хенкин останавливает тренировку, чтобы поуказывать им на их ошибки. он ничего не говорит про неприязнь кисиной половины команды к нему, хотя это видно невооружённым взглядом, и рита вроде бы понимает почему, а вроде бы и нет. вряд ли он этого не видит, скорее не хочет подавать виду, что что-то не так (?) или что-то типа того. ваня тяжело дышит, явно желая выползти из катка попить воды, но вместе со всеми остальными слушает тычки хенкина в их проёбы. рите тяжело разглядеть со своего ряда, но даже по общему положению тел кажется, что он единственный из всей толпы, кто действительно вслушивается в слова константина анатольевича, что она подснимает и записывает. попить воды у него всё-таки выходит, как и у всех остальных желающих, а потом их отправляют снова заниматься, на этот раз меняясь половинами катка. вторая часть тренировки проходит более ожесточённо, чем первая. рита даже подбирается на стуле и снимает одну ногу с другой, всматриваясь в зарождающуюся между двумя центровыми потасовку. сначала киса давит ведущего шайбу борю к бортику, и рита не слышит в стуке клюшек и шорохе лезвий, но готова поклясться, что он что-то ему говорит (и не нужно быть большого ума, чтобы сообразить, что это вряд ли комплимент его блестящей игре), и хенкину это не нравится. у вани получается сбить его с толку, отобрать шайбу и забить, сделав что-то интересное клюшкой, что потом придётся отсматривать для деталей. потом он опять уводит шайбу, и в этот раз к бортику его давит боря, а ваня давит его от себя, сжимая зубами чёрную капу. рита даже встаёт с места и резво подбегает к краю катка, оставаясь на расстоянии от борта и снимая их, соревнующихся уже лично друг с другом. мимо них ездят туда-сюда защитники из обеих команд, карауля шайбу, которую хенкин с кисловым не специально передают друг другу как горячую картошку. боря выезжает прямо перед ваней, резко тормозя, чтобы он переключился с шайбы на сохранение равновесия, но киса оперативно передаёт шайбу своему левому форварду и позволяет себе больно впечататься в хенкина. он это воспринимает в штык, хотя сам начал, и толкает кису в плечо, говоря что-то матерное и нелестное и тут же приводя его в действие; он отбрасывает клюшку и толкает его обеими руками в грудь, скидывая и перчатки на лёд. старший хенкин дует в свисток, останавливая тренировку, а младший копирует действия кислова, снимая перчатки и отскальзывая по льду чуть назад, но выставляя кулаки перед собой. боря его так, так ненавидит. киса ударяет первый и как-то смазанно. он вообще на ногах держится не очень уверенно, но хенкин на это не обращает внимания, ударяя его по челюсти, не прикрытой пластиком шлема. ваня стряхивает его с себя, стараясь уронить на лёд и борин шлем, и у него это получается всего со второй попытки. младший хенкин волочит его за собой по льду, держа за ворот, пока старший уже стоит неподалёку, контролируя ситуацию. честно говоря, у него это не очень получается, потому что ваня кривит лицо, обнажая зубы, и опять мажет по боре не в полную силу, в то время как боря его едва ли держит за джерси, и его удары свободной рукой прилетают ему в грудь и тут же по лицу. киса звереет, чувствуя, что получил по носу, и тоже бьёт его по лицу и уху, брыкаясь и пытаясь вырваться из его хватки, как рыба пытается слезть с крючка удочки. ваня успевает разбить ему губу и подбить глаз, а боря ему — нос и бровь, перед тем, как валит его на лёд, и вот тогда константин анатольевич разнимает их с присущим ему «ну всё, хорош уже! успокоились, я сказал!». брыкающегося в попытке вырваться обратно борю оттаскивает рауль, которому явно драка не понравилась из-за того, что закончилась, а кису, держащего ладонь под капающим кровью носом, поддерживает старший хенкин, и рите на мгновение кажется, что это не совсем честно. их уводят с катка, опасно дёргающихся в сторону друг друга, чтобы одному засунуть в нос ватку, а другому приложить к лицу прохладную бутылку воды. остальные в непонятках разбредаются кто по льду, кто по сиденьям, ожидая дальнейших указаний. рита подаёт егору его воду и всё пытается ненавязчиво высмотреть со своего места у бортика рядом с мелениным, что константин анатольевич говорит боре с ваней. ничего не слышно и не особенно-то и видно; даже обидно немного. — …вы два лба здоровых, — шипит старший хенкин, отвешивая сыну-зачинщику подзатыльник, — уже какой раз цапаетесь. — это часть игры, — закатывает глаза боря, — без драк не так зрелищно. — а у нас-то прям полные трибуны зрителей. — ну ритка же тут, — умничает младший хенкин, за что получает лишь замах на себя. — ей же экшн нужен, а то толку нас потных снимать? — экшн, ты потом перед его родителями отчитываться будешь за нос сломанный? кисе становится даже немного неудобно, потому что за эту часть хенкин может не переживать уж точно. да и вряд ли ему прям сломали нос — так, ещё сильнее искривили. не такой уж боря и боец, тоже уже. — не надо за меня ни перед кем отчитываться, — вставляет свои пять копеек кислов, — и я не сахарный, целый у меня нос. — вот! — младший хенкин показывает на него рукой как подтверждение своих слов. — повоткай мне! чтоб больше не дрались, — подводит итог своей очередной пламенной речи константин анатольевич. подумав, добавляет: — хотя бы на тренировках. ваше счастье, что оба нормально играете. боря с ваней уходят обратно на лёд, слабо толкаясь плечами. кислов встаёт на свою исходную позицию, чтобы дотренировать последние пятнадцать минут, и пока остальные медленно подтягиваются на свои места, показывает хенкину язык, ухмыляясь. рита успевает это заснять.

***

      — кис, — откашлявшись, начинает толстый. он стоит перед входом на арену, главный в клине моторов, которые толпятся, кто-то очевидно разозлённый, кто-то чуть смущённый и будто неуверенный. ваня, только что вышедший из гениной машины со спортивной сумкой, приподнимает брови и окидывает кучкующихся пацанов вопросительным взглядом, — у нас тут, ну… вопросы кое-какие имеются. — так? — киса покрепче сжимает ручки своей сумки. вместо вербального ответа паша выуживает из кармана очевидно заранее приготовленный телефон и показывает ему скрин его же сторис, которая на самом деле всего лишь репост из риткиной инсты, а он там всего лишь навсего отмечен. стоит упомянуть, что и её сторис — это он сам с ровной струйкой крови под носом, держащий хенкина за грудки; они оба взъерошены, и несмотря на то, что боря здесь всего лишь вполоборота, можно догадаться, что он тоже не в восторге. в углу подпись на английском про то, что рита над чем-то работает, которую киса перевёл через встроенный в инстаграм переводчик. ваня в деталях рассмотрел своё лицо, отчего-то нормально получившееся, и даже попросил у динамящей его уже второй день риты ещё каких-нибудь фотографий с того вечера. ну и что? — я тащу хенкина по льду, да, — ваня в непонимании смотрит на сокомандников. сзади него встаёт зуев, всматриваясь в скриншот и в чужие лица. кисе легче из-за того, что он тут, — и он мне разбил нос. если вы про это хотели спросить, то я в поряде. ещё что-нибудь? не сказать, что всё прошло; нос всё ещё немного опух, а на брови всё ещё тёмно-красная ранка. но это лишь доказательства кисиного честного боя, не более того. — мы хотели спросить, когда ты с ним успел подраться, — озвучивает толстый, — и почему нас там не было. — ты с птичками теперь тренишь, да? — напрямую спрашивает разозлённый вадик, стоящий по правую руку от паши. — просто с хенкиным пришёл поговорить, — пожимает плечами киса. ловит недоумевающие взгляды и поправляет сам себя: — со старшим, в смысле. константиннатоличем. — если ты не хочешь с нами больше играть… — говорит толстый, но его тут же перебивают. — нашёл себе команду покруче, конечно! по разноцветной и, в большинстве своём, дрищавой толпе проходятся осудительные возгласы и согласные друг с другом кивки, означающие, что кисе теперь придётся оправдываться за своё поведение. а киса ненавидит оправдываться. и ритку теперь тоже. нашлась журналюга. рентв в ахуе. — да, и с сумкой этой ебаной приехал к вам на тренировку, чтобы сбить вас с толку, — язвит ваня, — пацаны, ну вы головой-то думайте хоть иногда. константиннатолич предложил мне показать, каково это, тренить с тренером, и всё. — а ещё чё он тебе предложил показать? — опять высовывается вадик, нарываясь. а у кисы и так плохие нервы. он роняет свою сумку на покрытый сантиметром мокрого снега асфальт и рвётся в сторону вадика, предусмотрительно схваченный гендосом поперёк тела. вадима же держат двое моторов под руки, и он тоже сопротивляется, показывая, что готов подраться, если нужно. они оба шипят оскорбления, скрипя зубами, но только вадик позволяет себе выкинуть ногу вперёд, чтобы пнуть ваню. не достаёт, поскольку его тянут назад, но это распаливает и без того ярко полыхающего кислова. — да, я тренил с ними! — кричит он, злой и рыпающийся, — потому что хенкин видит во мне талант, сука! а вы только и делаете, что угараете надо мной! — да потому что хуй ты куда пробьёшься! по первой указке побежал подсасываться к тем, кто покруче, а про нас забыл! — ты сам знаешь, что хуйню несёшь, — шипит киса, свесившись вперёд, потому что зуев держит его уже только под локти, — про вас, сука, хуй забудешь, а в лигу я пробьюсь тебе назло. вадик висит почти в том же положении, только его держат поперёк груди нескоординированные руки. тяжело дышит, будто и вправду не верит, что у кисы что-то в жизни получится; а киса не железный, ему, вообще-то, обидно, что его друг про него такое говорит. он, конечно, знал сразу, что всерьёз его хоккейную карьеру никто никогда не воспринимал, кроме гендоса, но чтобы настолько… да, обидно пиздец. — друг, называется, — выплёвывает киса, стряхивая с себя генины руки и уходя нарочито подальше от оцепленного со всех сторон вадика, который вдобавок ещё и провожает его круговые движения глазами, — пошёл ты. пошли вы все! ваня широким жестом обводит всю толпу перед собой; зуев ощутимо напрягается, понимая, что драку с условным только вадимом они бы вдвоём точно вывезли, а вот с целой толпой — вряд ли. но он ничего не говорит, слепо доверяя кисе. — вам так важно, что я “предал улицу”, или то, что я реально что-то делаю для того, чтобы у меня хоть что-то в жизни, сука, было? — он ходит туда-сюда, никак не в силах успокоиться; спортивная сумка так и лежит на ещё белом снеге, ожидая своего часа, — никуда я, блять, от вас не собирался, хоть вам и похуй всем на проф.хоккей. от души, пацаны, рахат мощный! сами чё-то порешали между собой, ну и пиздуйте тогда сами по себе, а я лучше буду предателем, чем с вами в одной, сука, команде. ваня хватает с земли сумку и топает к машине под редкие неуверенные реплики о том, что они, вообще-то, изначально просто поговорить хотели, а не наезжать. кисе на них плевать; ему года два назад девчонка из дайвинчика нагадала по какой-то пентаграмме, что он человек “оторви и выкинь”, так вот моторов он уже оторвал и выкинул. пусть ему и, вообще-то, очень обидно. не чужие всё-таки люди. были. гена идёт за ним как послушная собачка, которой и является, ничего не говоря и отъезжая в ему самому неизвестном направлении. кислов супится, загадочно пялит в окно и курит. потом привычно взрывается: “да пошли они нахуй”, “твари неблагодарные” и “ненавижу” в воздух выброшены оказываются запредельное количество раз, но зуеву не привыкать. он кису только слушает, своего мнения не выражает, потому что оно с кисой не совсем согласное, а сейчас для него не самое лучшее время. он понимает, почему ваня злится, но и почему пацаны на него злятся — тоже. зуев сам был в ахуе, когда киса ему про это рассказал, но его мотивацию притираться к соколам, пока есть возможность, он отлично знает, в отличие от парней, которые в него не верят. маловероятно, что на кису после этого упадёт нежданная-негаданная слава, поэтому гене остаётся только надеяться, что он вывезет просмотр в молодёжке, какая бы она ни была, а дальше будет играть как в последний раз; легко сказать, а попробуй сделать. ваня, будучи привычным собой и сердечно любимым (по-братски, конечно) геной придурком, где-то через полчаса бесконечных покатушек и ещё полчаса стояния на парковке на окраине просит высадить себя не дома, а на арене, “ключи-то есть, а дома я с мамой подерусь, скорее всего”. зуеву не очень нравится эта идея, что он ему озвучивает, но всё равно едет с ним на каток, сдаваясь под тысячей “да я же уже ночевал там” и “ну пожа-алуйста, или я пойду напьюсь”. кисина черта отходить после малейшего эмоционального встряса целую ночь гену тоже порядком подбешивает; это распространяется и на проигравшую любимую команду, и на бесячих клиентов, и вообще на что угодно. опять же, это не отменяет того факта, что зуев к этому уже привык и с этим тоже мирится. ваня всё ещё разбирает на молекулы психологический портрет вадика, которого “точняк в детстве пиздили, вот он мне и завидует”, но теперь он рассекает по льду, лениво шарясь клюшкой туда-сюда и не пытаясь уклониться от гендоса. — время десятый час уже, — напоминает он, кинув взгляд на экран телефона, — завтра на работу. — ну, едь спи, — пожимает плечами киса, держа в правой руке клюшку. — кис, — корит его гена тремя цензурными буквами, — давай без этого. — да кто знает, когда я ещё на катке окажусь. ничё со мной не будет, давай. ваня улыбается, протягивая ему руку, и гена по его глазам читает, что он хочет побыть один и без мамы/лучшего друга за стеной, и опять сдаётся. берёт с него обещание не глупить и крепко-крепко обнимает, говоря, чтобы не накручивал себя и если что звонил. киса ещё глупее улыбается, прижимаясь к зуеву, и отпускает его домой, добавляя, что на смене будет вовремя, “тут же даже ближе”. пишет маме, что останется у гены, потому что ей будет значительнее тяжелее объяснить, почему он ночует на катке вместо тёплой кровати в хотя бы напоминающей спальню комнате. покатав ещё с полчаса, он наконец-то устаёт и готовится ложиться спать на сиденьях, плотно закрывая входные двери и оставляя включенными только четыре лампы на другом конце потолка. всё-таки в полной темноте тут должно быть пиздецки страшно. киса выбирает себе сиденья подальше от “коробочки”, подкладывая под голову форму (сумка для таких приколов была слишком тяжёлой, угловой и грязной) и подтягивая к себе ноги. он не в первый раз спит на этой арене, потому что ему безумно сильно нужно собственное личное пространство чуть больше, чем комната-зал два на два, и потому, что ване так кажется, что он единится со своим хоккейным нутром. а ещё здесь самые удобные для сна сиденья в целой области — он во всех дк и аренах рассматривал и прикидывал, где был. да и в лёгком морозце крепче спится, пусть ноги и затекают. ещё бы кисе мозг не подкидывал новых причин для злобы на моторов и вообще несправедливость этого мира, вообще цены бы этому сну не было. он просыпается от ударившего в глаза в разы более яркого света и какой-то возни на льду; спросонья ему хватает мозгов, чтобы не заорать в негодовании, поэтому он только аккуратно поднимает голову, лишь макушкой и глазами показываясь из-за сиденья. киса вскидывает брови в удивлении, распознавая в силуэте на льду никого иного, как борю хенкина. он слегка растрёпан, будто только что встал и сразу пошёл катать; что-то то ли ищет, то ли печатает в телефоне, покусывая пухлые губы. ваня кривит рот, сдерживая хмык вслух. глупо было полагать, что хенкин тренировался только вместе со всеми. киса редко видел его в чём-то, непохожем на форму его команды. вживую — так вообще никогда, а сейчас он в обычном сером спортивном костюме. не в найк тэк и на том спасибо, что говорится. боря выходит на лёд, пошаркивая лезвиями, и оказывается так погружён во что-то играющее в одном его наушнике, что даже не замечает ванин заинтригованный взгляд. не то, чтобы кислов собирался записывать какие-то его секретные техники тренировок, просто… не хочется, чтобы хенкин думал, что он как бомж спит на катке. такое в его пробитой шайбами красивой башке вряд ли уместится. но хенкин не торопится становиться у ворот или что-то типа того; он не берёт с собой ни клюшку, ни шайбу, хотя ваня приметил их на полу. он встаёт в какую-то чересчур изящную для хоккея позу посреди коробочки и вдруг двигается по изрезанному вдоль и поперёк льду так изящно и легко, что киса понимает, что он катается так, будто у него завтра чемпионат по фигурному катанию. ваня улыбается не то от удивления, не то от восторга, что вообще на такое наткнулся, но поудобнее устраивается на локтях, всматриваясь в кружащийся по катку силуэт. кису никогда не интересовало фигурное, и уж тем более какой-нибудь там балет, но не нужно быть экспертом, чтобы сказать, что хенкин очень даже красиво кружится. ногами по льду перебирает, чтобы сделать оборот вокруг себя и затем повернуть налево, едва не врезавшись в бортик. он сам над собой смеётся, тихо и искренне, и снова уезжает в какое-то забвение, выгибаясь под нечеловеческим углом и, хоть и не касаясь льда, вытягивая руки. коньки запинаются о какую-то особенно глубокую царапину, и боря спотыкается в том же идеально сбалансированном положении, после чего летит на холодный лёд, больно ударяется затылком, но там и остаётся, рассматривая потолок и улыбаясь. что-то в этом есть. киса уже полностью сидит, внаглую пялясь на валяющееся тело, которое уже через минуту отмораживания почек поднимается со своего места и тут же пугается, замечая кучери, возвышающиеся над сиденьями (трибуной это сложно назвать). он так и остаётся в полуприседе, замирая, как жертва перед хищником; хлопает широко раскрытыми глазами и краснеет до ушей, не находя нужных слов. из всех, сука, людей в мире, именно ебаному кислову нужно было оказаться здесь прямо сейчас. зрительный контакт держится с полминуты, и боря, ожидаемо, нарушает его первым, уводя глаза в пол и поднимаясь. приосанивается под кисиной (не)доброй ухмылкой, стряхивает с себя невидимую ледяную крошку и вскидывает подбородок, всё ещё красный до ушей. — хули ты тут делаешь? — а ты? — мурлычет в ответ ваня, наклоняя голову вбок. он поднимается со своего места и спускается к коробочке, где хенкин стоит, будто приколоченный к земле. не понимает, стоит ли отшатываться, или лучше даже поближе подъехать, чтобы кислов не думал, что ему стыдно. — красиво, — продолжает улыбаться киса, опираясь руками о бортик со стороны сидений. — пошёл нахуй, — плюётся в ответ боря, беспомощный в своём чувстве стыда. — не подскажешь, что это за техника такая? — пошёл нахуй, — он дёргается в ванину сторону, угрожающе сжимая ладони в кулаки, но ему совсем не страшно. и ежу понятно, что хенкин ему ничего не сделает. — авторская, наверное, — тянет киса, опираясь подбородком о свой кулак. боря замахивается, ваня вовремя отходит от бортика, не прекращая улыбаться. хенкин тут же весь поджимается и скидывает с себя спесь, превращаясь в одно большое упрашивающее пятно. — что ты хочешь? — в плане? — киса вскидывает брови. — за молчание, блять. что ты хочешь? — хм-м-м, — он делает вид, что задумывается, и опирается руками на находящееся сзади сломанное сиденье, всё ещё стоя к боре лицом, — поцелуй. это у бори выбивает все оставшиеся в его тупой башке слова, и кисе так нравится это сомневающееся выражение его лица. долбоёб. — я угараю, — ухмыляется ваня, опуская голову и почти прижимаясь подбородком к собственной груди; его так страшно мотыляет туда-сюда в пространстве, когда рядом находятся красивые люди, — хотя судя по тому, что ты тут исполнял… — завали, — искренне просит хенкин, по-новой заливаясь краской. — так что ты хочешь? — мне от тебя ничего не нужно. я никому не расскажу, честно. потом задумывается и добавляет, раз уж они тут честно общаются: — кроме гендоса. но он мой лучший друг, я от него такое не смогу укрыть. — ему тоже не надо, — мотает головой боря, впервые такой открытый и искренний. — ну у меня даже за кругленькую сумму от него язык за зубами держать не получится, извини. он никому не скажет, бля буду. хенкина очевидно веселит ванина клятва, и киса подходит ближе, опираясь спиной о бортик правее от него. так, чтобы ваня мог видеть его, только повернув голову на девяносто градусов влево, но при этом оставаться по другую сторону, если боре вдруг в башку что-нибудь даст, и он решит на него кинуться. — нет, кое-что мне от тебя всё-таки нужно. — ну? киса всматривается в его синие глаза, которые на него смотрят исподлобья, будто он в чём-то провинился, а не только что спалил свой, похоже, самый главный секрет. хоть ваня и не видит в этом ничего такого, он может понять, почему боря не хочет, чтобы кто-то про это знал — это скажется как и на его репутации, так и на репутации его папки, который за неё трясётся настолько, что воспитывает в своём сыне непобедимого хоккеиста, а не нежную балерину. и плевать, что сыну ближе быть нежной балериной. здесь нельзя не упомянуть, что это не значит, что киса не в ахуе: образ сильного и озлобленного хоккеиста никак не вяжется с тем, что он тут видел пару минут назад. об этом хенкину знать не обязательно. — перестань делать вид, что мы с тобой заклятые враги. ты мне не ровня, я не ровня тебе, всё. уговор? — киса поворачивается к нему лицом и тянет руку, боря закатывает глаза, поджимая губы, кивает и тянется к его ладони, но ваня резко её уводит, ожидая от него вербального ответа, — уговор? — уговор, — скрипя зубами, говорит хенкин и пожимает ванину длинную ладонь, заметно контрастирующую с его собственной широкой. — но это правда красиво было, — киса кивает на лёд, боря опять смущается и злится сам на себя. какой же он уморительный. — да я серьёзно, клянусь. ты для чего-то тренишь, или просто? боря только сейчас додумывается отпустить ванину руку, которая тут же ныряет в карман; он возвращает свой взгляд к его глазам, пристально его изучающим. он мечется между желанием наконец-то поделиться с кем-то своей любовью к фигурному катанию и желанием окончательно закрыться от кисы. теперь он сам стоит спиной к бортику, но со стороны катка, пока ваня стоит к нему лицом, но может смотреть лишь в его профиль. — для себя просто, — пожимает в итоге боря плечами, рассматривая свои коньки. — давно? — года… три? типа того, ну, как мне четырнадцать исполнилось как раз. меня в какой-то момент потянуло самого на катке тренить, чтоб, вот, никого вокруг, а только я. и я как-то раз попробовал тайком ото всех покатать, и всё. но фигурное мне с детства нравится, у меня сестра старшая крутится только в путь, — он усмехается сам себе, добавляет: — а ей, наоборот, всегда хоккей нравился, прикинь? а папа… хенкин в этот момент поднимает голову, забыв, с кем разговаривает, а когда вспоминает, то осекается, не решаясь продолжать. нечего всем подряд рассказывать, что у них там в семье; из избы сор не выносят — или что там мама говорила? — а папа? — неважно, забей. — ладно. они молчат с десять секунд, потом борю вдруг озаряет: — а ты-то тут что делаешь? ой… киса чешет затылок, неловко усмехаясь, выбирая между 1) придумать что-нибудь эдакое, 2) съязвить, и 3) сказать правду. он решает, что раз боря (вроде как) ему доверился, то и отвечать ему стоит честностью. — я… со своей командой разосрался, — признаётся ваня, снова вспыхивая, — ну, не я разосрался, это они бунт подняли! короче, прихожу я на треню… и он рассказывает всё с самого начала, мол, что им там что-то показалось, несмотря на то, что он там, вообще-то, дерётся, и они против него настроили друг друга, и только, короче, гендос ему настоящий друг, а не хуй пойми что. боря улыбается на эту тираду, разворачиваясь к нему лицом; ноги, честно говоря, порядком устали и ноют от долгого неподвижного стояния, но он не решается ваню прерывать просьбой присесть. — …и я домой не поехал, потому что дома мама, а я очень легко срываюсь на всё подряд, и я не хочу хуйни наделать. а с гендосом оставаться тоже не варик, я его запрягать не хочу. вот. — а, ну, в отеле, например, остаться, раз тебя так легко отпускают? — робко предлагает хенкин. — “в оте-еле”, — издевательским тоном передразнивает его киса, улыбаясь, — забываю всегда, что ты у нас голубых кровей. на какие шиши я тебе в отеле останусь? — ну, ты же работаешь, — насупившись из-за комментария про голубые крови, бурчит боря. — …да и вообще, если бы я оставался в отеле, откуда бы я узнал, что ты как балерина по льду скачешь? — да иди нахуй вообще, — он небольно пихает кису в плечо кулаком. между ними висит неловкая тишина, когда хенкин не находит больше слов, а ваня перестаёт смеяться и просто держится за то место, куда в него прилетел борин кулак, скорее рефлекторно, чем из нужды легонько его растирая. киса не может не думать о том, какой он красивый; мудак тот ещё, просто мразь и гнида, но какой красивый. у кисы, к сожалению, как раз такой типаж. — мне пора, наверное, — говорит боря, бросив беглый взгляд на часы на своём запястье. — тебя точно не нужно никуда подвезти? у вани в груди теплится безрассудная иррациональная мысль, которая с течением его к боре симпатии будет только, сука, разрастаться, о том, что он пытается о нём забо-о-отиться (именно так киса это преподнесёт гене), пусть, по факту, он это говорит и просто из вежливости. да и то — из вежливости, нихуя себе! давно ли борис хенкин с ним вежливый? — не, спасибо. уезжал бы ты отсюда к утру, тогда да, нужно было на работу уже, а так, — ваня вдруг понимает, как это звучит, но решает не акцентировать на этом внимание, делая вид, что так и задумал. бля, неосознанно намекнуть боре хенкину, чтоб он оставался с ним ночевать на ледовой арене, это то же самое, что выкрасть принцессу и привезти её в коровник. учитывая его способности на льду — тем более. — ну, давай тогда, — он протягивает кисе руку, чуть согнув её для пожимательного хлопка, который все нормальные парни между собой делают для приветствия и прощания. — давай, — ваня хлопает его в ответ. — а, это… — начинает боря неловко, смотря в лёд, — ты же со своей командой ещё будешь играть? или вы… всё? — а хуй его знает. надеюсь, что не “всё”, но как будто бы да. — ага. хенкин кусает губы с мгновение, о чём-то думая. киса, вот, таким не страдает, и говорит, не думая: — а что? — ну, у нас второй форвард хочет слиться, короче, с команды. хз, почему посреди сезона, но это другой вообще разговор. и я подумал, что… мало ли, ты захочешь. к нам. ваня улыбается. не то от радости самого предложения, не то из-за того, что это предложение поступило от бори, не то от всего и сразу — неважно. жизнь начинает налаживаться. — я подумаю. отборочные нужно будет проходить, или вы и так в курсе, что я охуенный? — ой, блять, — закатывает боря глаза, уезжая к выходу с катка. — да я серьёзно! — мы в курсе, — цокает он. киса отходит к своим сиденьям, пока хенкин собирает свои немногие пожитки, и садится, рассматривая борин затылок. каков шанс, что кисе это всё снится? — свет выключать? — тот дальний оставь, — в зале так тихо, что ни ване, ни боре не нужно кричать, чтобы слышать друг друга. хенкин оставляет “тот дальний” свет, щёлкая всеми остальными выключателями, и уходит, плотно прикрыв за собой дверь. киса остаётся в зеленоватом полумраке с каким-то тягучим чувством в груди и полуулыбкой на лице. решает оставить эту историю гене на завтрашнюю смену, вместо голосового в телеграме, и ложится обратно. не сказать, что у него сразу получается уснуть.