the ninth

— и чё, чё мне теперь сделать-то? — скалится боря, держа ваню за воротник толстовки, выглядывающей из-под куртки. — переродиться, сука? чтобы “не быть с золотой ложкой в жопе”? он так отвратительно некрасиво пародирует кису, когда тот это говорил, что даже гена с егором, стоящие в трёх метрах от него, хмурятся. ваня не скупится на всякого рода выражения, пьяный ваня — тем более. зуев не раз и не два шутил, что ему однажды набьют ебальник за его базар, а потом в их жизни появился боря хенкин, и шутки перестали быть шутками. — да, — цедит киса вместо какого-либо примирительного ответа, и хенкину, конечно же, срывает тормоза. первым в снег летит он сам, по чистой случайности наступивший на особенно скользкий участок тротуара, и кислов берёт от этой возможности, всё, что только может, в том числе и оседлать его и навалять, как следует. меленин напрягается как струна, и было порывается их разнимать, но гена останавливает его, провожая глазами то, как они переворачиваются, и теперь боря подминает под себя ваню, чертящего плечами (успел подбородок к груди прижать, придурок, за причёску печётся) по льду в соли-щебне-грязи. кивает егору с мягким “пусть” и подкуривает, непроизвольно вздыхая. а ведь ему сразу эта идея с цивильными прогулками не понравилась. и если киса надеялся на то, что их несколько разнящийся социальный статус им в этом только поможет, зуев это понял моментально. ожидаемо, их обоих устраивало посидеть в машине или вообще завалиться к гене домой и культурно выпить, либо пошататься по холодной улице и потом завалиться к гене домой и культурно выпить. ожидаемо, голубой крови боре и егора хотелось подтянуться в какое-нибудь кафе и посидеть уже там, а не в гениной прокуренной тачке или квартире. справедливости ради, зуев так и так бы потягивал что-то безалкогольное, поскольку он так и так был бы сегодня таксистом, а киса так и так бы всосал бутылку пива и отвесил комментарий о том, что “ну конечно, вам лишь бы по кафешкам шляться”, и боря так и так бы завёлся, и они так и так бы подрались. так что эту ситуацию они бы не предотвратили ни в одной из теоретических вселенных. у вани из-за его дрыганий и пыхтений каким-то чудесным образом слетает кроссовок, и активно толкать борю в пузо, защищённое неудобной курткой (вот тоже малышня, да? нет бы раздеться, чтобы меньше шуршать и больше делать) и свитшотом, он продолжает ступнёй в носке. генке бы его упорство да направить во что-то адекватное. киса дотягивается до какой-то ледышки и в секунду забрасывает хенкину за шиворот, вынуждая его отвлечься на вытаскивание её оттуда с каким-то шипящим звуком, и выскальзывает из-под него в сторону своего кроссовка, после чего тут же отбегает к зуеву с мелениным. хоть бы помог кто, тоже уже. боря негласно принимает окончание их драки, почти сравнимое с перемирием, и тоже встаёт, стряхивая с себя ледяную крошку, снег и какую-то особенно липучую слякость и более не пытаясь ваню задеть физически. это не значит, что у них сейчас начнётся пиздец дружба. — если проблема в том, что вы не… — хенкин никогда в жизни так не выбирал слова, как сейчас, когда на него так испытывающе смотрит киса и пытается отдышаться приоткрытым ртом, — хотите тратить на условное кофе денег, я могу заплатить. за всех. — ещё подачек нам твоих надо не было, — плюётся киса, опасно близко подходя к нему, и тут егор всё-таки влезает между ними, цепляясь своим комично длинным шарфом за кисину мокрую куртку. — давайте без этого, пожалуйста, — он давит на них последним словом, и ваня сначала долго смотрит на борю, а потом всё-таки отходит. — давайте просто скинемся на цу-е-фа, и всё. а там посмотрим, кто за кого платить будет, — пожимает плечами гена, туша сигарету и выбрасывая её в ближайшую мусорку. кису так, так бесит, что боря даже тут его выигрывает. он едет на переднем пассажирском самый обиженный и надутый, и даже не диджеит, как обычно ему это положено. вместо него переключает туда-сюда песни татьяны булановой и комбинации гена, задорно подпевающий, вообще-то, грустным песням, и ваню это ожидаемо веселит. выбранное кафе работает ещё три часа, и киса в такие места обычно не ходит. не потому, что работает допоздна или дорого (хотя и это тоже), а потому, что персонал точно должен раз в полчаса собираться и обсуждать, чё за нищета сюда ходит, и кто ваще пьёт кофе в семь вечера, и как их заебали фундучное-банановое-какое-угодно молоко. или вообще что угодно; на улице вон чё за погода, все по домам уже должны сидеть. кафе оказывается не кофейней с двумя баристами, как ожидалось, а кафе с баристами-официантами, что для кисы — ад даже как концепт, и он уже с порога сочувствует всему персоналу. а хенкин вообще не понимает, как что в этой жизни устроено. сначала он хочет занять стол на шестерых, и киса чуть ли не насильно оттаскивает его в сторону стола как раз на четверых, куда им изначально и сказали сесть. затем официантка у них спрашивает, готовы ли они заказать, он говорит да и продолжает смотреть в распечатанное (в кофейне-то! тоже нихуя себе уже) меню; кисе так стыдно в жизни не было никогда, и он впервые что при гене, что при боре с егором рассыпается в извинениях, напрямую связанными с унижениями недовольного хенкина. потом вообще чёрти что начинается: боря не понимает, зачем расчищать стол, когда им несут еду, и почему нужно складывать одну пустую тарелку в другую. гена непременно чувствует себя как дома, потому что только там он мог услышать такие ругачки из-за какой-то посуды, пусть он и понимает, что это у кисы профдеформация. но в остальном всё очень даже нормально. ваня сидит справа от гены и напротив бори, по правое плечо от которого сидит егор, рассказывающий о каком-то очередном полупоэте-полупокере, которого слушает только гена, прочитавший за всю жизнь две книги, одной из которых была карманная библия на польском, купленная по приколу на барахолке за девяносто рублей, а другой руководство к его домашней кофемашинке. хотя, стоит отметить, что это неправда, и гена очень начитанный человек, просто осознанно выбирает быть быдлом. сложно его осуждать, когда киса, вот, в действительности прочитал и запомнил только две книги, и даже сейчас не вслушивается в меленинскую лекцию, а пялит на скучающий профиль хенкина, который только делает вид, что слушает. у него ресницы длинные, пусть и светлые, и вместе с бровями и волнистой чёлкой ловят на себя тёплый свет помещения; скулы высокие, но не такие выраженные, как у кисы (конечно, куда ему до кисловской красоты и изящества), и нос не то кривой, не то нет, одним словом — непонятный. на щеке красуется маленькая царапка, оставленная кисой в подарок. на его губы ваня старается сильно не пялиться, чтобы никто ничего лишнего не подумал, но взглядом всё равно на всякий случай обводит, чтобы убедиться, что ему не кажется, и они действительно такие, сука, большие. он, гад, ещё их и дует, типа неосознанно, пока слушает егора. может, он совсем кисе и не нравится, это просто научный интерес — каково это, целоваться с человеком с такими губами; у него таких не то, что бойфрендов (да и гёрлфрендов тоже), приколов на одну ночь не было. может, ваня с ним пососётся разок, всё встанет на свои места, и гене больше не придётся мучиться с кисиной необъятной любовью к славянам. потом разговор переходит в хоккей. не очень плавно, скорее даже наоборот, потому что хенкин внезапно перебивает меленина и спрашивает, что они думают по поводу вчерашней сезонной игры между торонто и детройтом. егора это, кажется, не задевает. киса не в первый раз замечает какую-то чрезмерную борину то ли надменность, то ли неприязнь, когда егор слишком долго разговаривает, и не может понять, из-за того ли этого, что они лучшие друзья, или из-за того, что боря его секретно недолюбливает. хотя стал бы он его тащить с собой на прогулку с (пока что) чёрти кем? тоже хуй пойми. не борис хенкин, а загадка человечества, блять. ёбаный сфинкс. — канадосы в этот раз жёстко всосали, — со знанием дела говорит гена, потому что эту игру они смотрели вместе с кисой, и они оба чуть башкой там не тронулись от бездарности. — так “листья” же вообще сосут стабильно последние лет… пятьдесят, — кивает ему боря, отпивая из своей кружки. — я надежд вообще не питал. — а они же ещё с этими завтра играют… — киса щёлкает в воздухе пальцами. на роль сурдопереводчика и суфлёра вызывается боря. — нью-джерси? — нью-джерси! во! мне кажется, там норм шансы на победу. — ну не знаю, — хенкин пожимает плечами и мимолётно переглядывается с егором; что ж ты будешь делать, — если канадские команды брать, то лучше монреаль или эдмонтон. — так у них форма уродская, — говорит ваня так, будто это какой-то весомый аргумент в хоккейном споре. боря прыскает. — ага, а ещё пол команды русские, — хрипит зуев, — выводы делаем сами.       время за разговором не тянется, а летит. киса бросает взгляд на часы и обнаруживает, что кафе закрывается через час, что означает, что кухня уже точно потихоньку начинает замываться, в зале помимо них только два стола, которые тоже, кажется, только точат лясы друг с другом и печатают свою хуйню на ноутбуках. и пусть ещё, грубо говоря, полчаса на посидеть у них есть, у вани уже жопа стала квадратной, так что пора бы куда-нибудь уже и выдвигаться. на удивление, в этот раз его предложение не заканчивается дракой с поножовщиной (официантка непредусмотрительно оставила им ножи на столе), а единогласно принимается, с поправкой на то, что хенкин говорит, что хочет сестре взять пирожное. при её упоминании гендос незаметно для посторонних глаз, но абсолютно очевидно для кисиных погружается в загадочную микротоску. и вот он про ванину-то любовь к славянам что-то вякает?! а сам-то! позорище. дважды в машине посидели, один раз чуть не поцеловались, и у него уже крыша съехала от влюблённости. фу, гетеро. боря возвращается через минуту с пирожным, и пока ваня складывает все тарелки с кружками друг на друга, прикидывая, как эту навороченную посуду будет удобнее нести, к ним подходит официантка, чтобы эту самую посуду забрать. киса мимолётно рассматривает имя на бейджике, — валерия, — но это ему просто для общего развития, потому что по себе знает, что когда случайные покупатели зовут по имени — это крипово. спрашивает, нужно ли подходить к кассе, чтобы заплатить, или она может принести им их чеки, а валерия только робко указывает на хенкина, говоря, что “молодой человек уже за всё заплатил”, и уходит на кухню с полным посудой подносом. — и нахуя? — спрашивает киса борю, поджимая губы. — я же сказал, что заплачу, — он пожимает плечами, как ни в чём не бывало. — а я сказал, что нам твои подачки не нужны, — цедит ваня, слегка подаваясь вперёд. зуев кладёт ладонь ему на спину, но он скидывает её резким движением. — сколько с нас? — ну я вообще не против, что за меня заплатили, — вставляет свои пять копеек гена. кислов смотрит на него, как на предателя. сжимает челюсти и выдыхает, поражённо вскидывая руки и рассматривая свои колени, чтобы прям здесь не вцепиться хенкину в глотку. мажор ёбаный. — хорошо. на чай ты ей сколько оставил? — нисколько, — так же просто отвечает боря, и киса за себя уже почти не ручается. — фантастика. на сколько чек вышел? — он лезет в кошелёк в поиске купюр, которые носит как раз для подобных случаев (или если не успел положить их на карточку). — я не скажу. — ну и долбоёб. ваня фыркает и поднимается из-за стола, чтобы подойти к кассе. названная валерия моментально материализуется с другой стороны, спрашивая, чем может ему помочь. — это вам, — он протягивает ей пятихат, в своей обычной манере очаровательно улыбаясь, — извините моего… друга, это его первый день в обществе. — да ничего страшного, спасибо большое, — она тоже улыбается, положив купюру куда-то в невидное кисе место. — коллега? — коллега, — ваня кивает, — кофе у вас отменное, конечно, я б такого никогда не сварил. — ой, если б ещё я знала, что это за кофе. но спасибо. она хихикает, он хихикает тоже, и после обмена ещё несколькими репликами они жмут друг другу руки, и киса возвращается к своему столу, кивая (в основном) гене, что уже пора бы закругляться. а на борю он невербально обижен, и пускай сам об этом догадывается, а то самый умный и богатый, посмотрите на него. ну уёбище же! и куртка у него долбоёбская. по дороге домой за воображаемую диджейскую стойку садится киса, включая самый отвратный русский рэп, который боря когда-либо слышал. под него качается он сам и гена, пока егор, сидящий рядом с ним на заднем, делает кружочек рите. хенкин слабо улыбается, маша рукой, и продолжает наблюдать за ваней с геной, теперь попеременно читая запомнившиеся строчки. киса краем глаза видит ведущуюся видеосъёмку и оборачивается, корча рожи в камеру. тянет уже нараспев “мне всегда-а говорили, мои руки — золотые” и смотрит на свои же ладони, тут же рассыпаясь в смехе. гендос тоже посмеивается, крутя баранку, и заезжает на парковку перед домом егора, которого договорились высадить первым. об этом ваня жалеет сразу же, как меленин вылезает из машины, благодарит за вечер и поездку и хлопает дверью. его смятение чувствует зуев, выдавая первое, что придёт на ум. — может, своё что-нибудь поставишь? — да тут осталось-то… минуты три ехать, — вежливо отказывается боря. — как раз успеем один тречок заценить какой-нить, — щербато улыбается гена в зеркало заднего вида. — хуйню слушаешь, так и скажи, — киса тоже недолго думает над тем, что сказать. — своё-то слышал? — слышал, да куда тебе. нормисне не понять. зуев ловит недобрый огонёк в бориных глазах и поскорее поворачивает ближе к его дому. не дай бог они прям в машине опять в драку полезут, у гены и так уже нервов ни на что не хватает. кто б его предупредил хуеву тучу лет назад, что вместе с “опекунством” над почти что беспризорным кисой потом будет прилагаться и детский сад в том числе. — да чё ты, кисунь, не хочет — не надо, тут и правда осталось-то… — не кисунькай, — шипит ему ваня, косясь на хенкина. — да, кисунь, пыл свой поумерь, — скалится боря, откидываясь на заднем сидении и уже замечая за окном знакомый двор, — послушай умных людей. — слышь, чё ты начинаешь-то? — киса разворачивается на него насколько может и хмурится, окидывая его взглядом с головы до ног (или колен, в их случае). его чёлка закрывает ему глаза, и хенкин не понимает, нравится это ему или нет, — мы ж заключили этот, блять… мирный договор. — так ты начинаешь, мы нормально общались, пока ты хуйню свою не начал. — братцы, — зуев их прерывает, паркуясь под окнами бориного дома и подкуривая, — давайте я выйду, а вы тут всю свою хуйню разберёте, но без драчек, окей? — давай мы выйдем, — не отрывая глаз от кисы, гипнотизирующего его в ответ, говорит боря, — а там посмотрим. зуев пожимает плечами и молча кивает им в сторону дверей, мол, он их тут не держит. киса выходит первый, на ходу и мельком поправляя чёлку. он пока не определился, стоит ли храбриться и лезть на рожон, или пожалеть свою курточку, потому что под ногами теперь только лужи и слякоть, уже и без того испачкавшая его джинсы в пол. ублюдство; ну и когда он в последний раз признавал вслух, что не прав? — ты же правда первый начал, — как-то даже не совсем агрессивно и несколько обиженно говорит боря, сжимая в руке крафтовый пакетик с пирожным, про которое киса уже и позабыл, — то в парке прицепился ко мне с тем, что я мажор, как будто я выбрал в этой семье родиться, то в кафешке завёлся, что я долбоёб, что лишних денег не отсыпал официантке. это ж даже не мои бабки. — так и заплатил бы за себя, — сопереживание отходит на второй план, и у кисы опять кровь в жилах закипает, потому что хенкин только, сука, что признался, что мог бы и не платить за всех. он чё, реально думает, что у них с гендосом нет денег заплатить за ебаный кофе? — а я не захотел заплатить за себя, — копируя его интонацию, по-идиотски кривит лицо боря. опять его пародирует и опять так отвратно, что ж за напасть. — да это ебаный этикет, понимаешь? если ты идёшь в место, где тебя обслуживают, тебе нужно оставить чай, если ты, сука, при бабках! человек целый день на ногах туда-сюда бегает… — не мои это бабки, кис! — сотку добавить жалко было? хенкин не сдерживается и хватает его за шкирку обеими руками, прижимая к грязной машине и тут же отпуская, опомнившись. пакетик с пирожным шуршит, сминаясь, и боря оправдывается перед собой именно этим. ну и тем, что нехуй тут кулаками махать, не под окнами его дома с вездесущими соседями. — ты ей на чай дал? дал. в чём проблема? — в том, что ты базовых вещей не понимаешь, — цедит киса, медленно остывая и ловя себя на мысли, что им, так-то, незачем это продолжать. претензия о том, что боря считает его нищетой, отступает на второй план. хотя ему понравилось, когда его к машине припечатали, — тарелку на тарелку тяжко сложить. — ну хорошо, — вымученно стонет боря, — теперь буду складывать посуду после себя. дальше что? нахуй сцену из-за этого устраивать? киса, если честно, сам не очень понимает, но признаваться в этом уже поздно. он тупит взгляд и вздыхает, озвучивая безрассудную и тревожащую его весь вечер мысль, уже полностью остывший. — я думаю, что зря тебе дружить предложил. мы с тобой очевидно на разных социальных уровнях, сытый голодного не поймёт и вот это вот всё. меня бесит, что ты, ну… ну мажор, ёпта, нет этому другого слова! и ты думаешь, что я себе ебучий кофе купить не могу! — кис, — боря закатывает глаза, — я не думаю, что ты не можешь себе купить кофе. ты же работаешь, конечно ты себе можешь купить кофе. я заплатил за всех, потому что я же вас туда и позвал. это форма вежливости. он проглатывает “понимаю, тебе такое не знакомо” и пялится на кису, чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд из-за занавески первого этажа. он даже догадывается, чей именно. ваня пялится на него в ответ, явно не ожидая конструктивного ответа вместо какой-то язвительной хуйни, поэтому боря снова открывает рот. — в следующий раз погуляем так, как вы там хотели. идёт? — идёт, — киса цокает и пожимает протянутую хенкиным ладонь. даже не пришлось признавать, что зря вскипел. вечер всё лучше и лучше. боря улыбается уголком своих блядских губ, после чего переводит взгляд куда-то за кису, и он рефлекторно оборачивается, не расцепляя с ним рук. за тонкую занавеску на первом этаже мелькает чья-то светлая фигура, которую ваня никак не определяет и поворачивается на хенкина, засовывающего руки в карманы. — сестра, — коротко поясняет он, ваня кивает. хенкин опускает детали того, что она там, скорее всего, потому что уже совсем скоро десять, и ему пора быть дома, а локатор показывает ей, что он перед домом, и она высунулась проверить его перед тем, как отчитаться маме. боря никогда так не был никому благодарен, как когда с его телефона в четырнадцать лет сняли родительский контроль и просто доверили его геолокацию оксане. — ну, тогда давай, — первым обратно протягивает ладонь киса. — давай, до завтра, — боря отвечает на его хлопок, на мгновение прижимаясь к нему плечом и торопясь к подъезду. — меня не будет завтра, — не подумав, кричит ему вслед ваня. — чего так? он останавливается в двух метрах от кисы, искренне удивлённый, и кисе больше всего на свете сейчас хочется только сделать пару шажочков к нему навстречу и чизбургер. — работаю. пятница — самый запарный день, там нихуя без меня не могут, — он улыбается, открывая дверь машины с намёком на то, что нужно уже расходиться. типа ему похуй. — ну ладно. хорошей смены тогда, — нихуя себе, — до-о… понедельника, получается? — не хотелось бы смену до понедельника, — хихикает киса и тут же жалеет, что открыл рот. какой же он убогий со своими шутками; слава богу, что боря тоже прыскает, — давай. — давай. он садится обратно в к гене по-дурацки улыбающийся и не сразу замечающий непривычную отстранённость зуева.

***

боря тихонько стучится в комнату оксаны, даже не переодеваясь в домашнюю одежду, а так и оставаясь в парадно-выходном свитшоте. она тут же запускает его внутрь, тихо приоткрывая дверь и так же тихо закрывая её. хенкин держит в одной руке клятый громкий пакетик, а в другой кружку с тёплым зелёным чаем, оксанкиным любимым. — тебе. подгон, — улыбается он и протягивает ей еду, после чего без разрешения садится на край её кровати. — в грязных штанах, — вместо “спасибо” говорит оксана, улыбаясь уголком губ. распаковывает пирожное и качает головой, — если я это съем, то завтра в форму не влезу. — давай без этого. боря назло оксане падает спиной на чуть смятую белую в розовый горошек постель и пялится в потолок. у неё тут почти всё бело-розовое, включая стол со множеством бумажек и наклеек, которые даже в своём “бардачном” виде всегда выглядят очень даже упорядоченно; шкаф белый, на её собственных распечатанных фотографиях с давнишних соревнований она в розовом блестящем костюме (и боре кажется, что вешать эти фотографии было актом мазохизма), и даже вся техника у неё бело-розовая, включая маленькие напольные весы в углу. почти всё, потому что в шкафу для одежды у неё есть олимпийки бело-сине-красного цвета и спортивная чёрная форма, а также разноцветные одноразки в самой дальней коробке от обуви, куда мама редко залезает в своих редких уборках “потому что у вас тут ни пройти, ни проехать, просто безобразие какое-то”. для бори всё ещё немного странно, что оксане в следующем году уже двадцать, а она до сих пор боится, что ей мама скажет по поводу её курения, но он понимает, откуда у этого страха ноги растут. оксана спрашивает у него о том, как он погулял, пока медленно ест своё пирожное и пьёт чай; боря не особенно вдаётся в подробности, упоминая только то, что киса (“ну и погоняло”) ни с того, ни с сего всю прогулку бесился, а потом предъявил ему за то, что мажор. — вы втроём гуляли? — невзначай спрашивает она, собирая в ладони маленькую кучу кокосовой стружки. — не, там ещё кисин кент гена был, ну, на тачке этой древней, ты видела, — отвечает боря, всё ещё лежа на её кровати с руками, сложенными за головой. — киса пока не умеет водить. оксана кивает, продолжая свою ночную трапезу как ни в чём не бывало. — а что? — боря поворачивается на сестру. она смотрит себе под ноги, будто решаясь, стоит ли ей открываться. потом вздыхает и откладывает оставшуюся от пирожного четвертинку на пакетик на кровать, грея руки об остывающий чай. — помнишь, у меня где-то полтора года назад ухажёр был? которого папа бы точно не одобрил? — ну? — возможно, этот ухажёр водил точно такую же тачку. и возможно его тоже звали гена… боря не даёт ей договорить, подрываясь на кровати. — ты угараешь?! — вскрикивает он неожиданно громко, и она шикает на него, пугаясь, что он сейчас всех перебудит, — ты угараешь? он же страшный! — ты-то чё в мужской красоте понимаешь? — оксана заливается румянцем, уже жалея, что поделилась с ним. — не надо чё-то в мужской красоте понимать, чтобы увидеть, что он уродец! — не уродец! она отворачивается, скрещивая руки на груди и супясь на него. боря закатывает глаза, крепясь, чтобы не сказать ещё какую-нибудь гадость. — может быть чуть-чуть уродец, хорошо, — сдавшись, соглашается оксана, — но он очень хороший был! и ухаживал за мной тоже классно, помнишь, какие я букеты огромные домой таскала? — так и чё теперь, на шею ему вешаться из-за букетов? — нет, ну… ну ты вообще ничего не понимаешь! — сестра падает спиной на кровать, закрывая лицо руками. — это было очень романтично, как в “леди и бродяге” почти что. он был весь такой… уличный, знаешь, а я нет. ни гроша за душой, но очень искренний и честный. — и что, он тебе нравится, что ли, до сих пор? — боря точно ничего не понимает, хмурясь и почти нависая над оксаной. та ничего не говорит, всё ещё прячась под ладонями, и он всё понимает без слов, — ну ты и дура, окс. чё ж вы разошлись тогда? — потому что я ду-у-ура. мне с детства твердили, что надо выбирать того, у кого денег побольше, ну я и выбрала! — этого, блять… на мерсе? андрея? — да, — тяжело вздыхает оксана, принимая обратно сидячее положение и доедая своё пирожное. боря молча наблюдает за ней, сидя рядом и анализируя всю на себя свалившуюся информацию. он, конечно, очевидно не женщина, но если банально выбирать между тем, кто ездит на какой-то битой-перебитой развалюхе, и тем, кто ездит на мерседесе, то выбор очевиден. особенно учитывая то, что они оба одинаково страшные. тот, что на мерсе, хоть обеспечить может, чуть что, а у этого даже печка в машине работает через раз. пусть эта информация уже и неактуальна, и оксана кинула и андрея по какой-то лишь богу известной причине. — я ничё с этим сделать не могу, — оправдывается оксана, не поднимая глаз. — если б тебе хоть раз в жизни кто-то нравился, ты бы меня понял. — мне нравился. нравилась, — исправляет сам себя боря. — кто? катя, с которой тебя мама познакомила? — фыркает оксана. — ну да. — а чё расстались-то? — разонравилась, — пожимает плечами боря. следующие пару минут они говорят на отвлечённую тему, в основном состоящую из того, что оксанины дети — под этим термином всегда имелась в виду малышня, которую она учила стоять на коньках и потом прыгать — совсем разленились, а борина команда не готова к весенним соревнованиям. но он не может перестать думать про то, что оксана ему рассказала. чем вот он ей мог понравиться? неужели реально честностью? он, поди, ещё и темки какие-нибудь там двигает помимо барменства или вообще рэп пишет, не дай бог. правду говорят, что девочкам всякие долбоёбы нравятся. боря зевает, и оксана вдруг вспоминает, что её младшему братику завтра в школу, поэтому пытается столкнуть его с кровати своими немощными потугами. он тихонько смеётся, но всё равно выталкивается и поднимается, направляясь к двери, пока оксана уже в более шутливой форме толкает его в спину и приговаривает, что он разожрался, и совсем скоро от голода и её саму ненароком проглотит. — окс, — он разворачивается к ней лицом, улыбающийся из-за её игрищ, но с очень серьёзным вопросом в голове, — и всё-таки, чем тебе гена понравился? — да хорош уже с ним! — я серьёзно. у меня спортивный интерес. она перестаёт паясничать и задумывается, ища ответ где-то на полу. — если я скажу, ты уйдёшь? — скорее всего. — он мне показал, как бывает по-другому. сойдёт такой ответ? — наверное, — боря пожимает плечами и аккуратно открывает дверь её комнаты, бесшумно выходя, — спокойной. — спокойной. спасибо за пирожное.