the ninth

— устал? мама стоит возле его дивана, выступающего в роли кровати, где киса спит столько, сколько себя помнит. он показательно вытянулся на полу с руками по швам, чтобы облегчить страдания больной спины, которая сегодня вообще его не щадила, иногда схватываясь так, что слёзы на глазах выступали. конечно, сначала ебаные подносы в ресторане, потом ебаные подходы в зале; всё по расписанию, за последние несколько месяцев выдроченному до идеала. на следующей неделе весенние игры (киса надеется, что это его последние непрофессиональные), и анатолич сходит с ума ещё больше, выжимая из своей дурацкой команды последние соки. сокомандники говорят, что это ему ещё повезло, что он на пятничные тренировки не ходит: там хенкину особенно башню рвёт. — конечно, устал, — закатывает киса глаза, улыбаясь. дежурный вопрос, иногда в меру бесячий, который значил, что ей нужно с ним поговорить, а как начать разговор неясно. ваня давно понял, в кого он такой. — я тут… — лариса вздыхает, садясь на диван и как-то странно подбираясь; киса уже догадывается, о чём пойдёт речь, — у меня… — появился ухажёр? киса садится по-человечески, чувствуя, как спину приятно тянет, а лариса виновато опускает глаза, кивая. — окей, — он пожимает плечами, хотя от груди к горлу растекается знакомое ревностное-неприязненное чувство, знакомое ему с детства. но ему уже давно не тринадцать, чтобы сбегать чёрти куда в ночи; за всё это время уж стоило бы привыкнуть, что он не может ожидать от мамы вечного одиночества ради него, глупого и кудрявого и на неё внешне не прям и похожего. опять же, киса давно понял, что этим он тоже в неё, — если вы пару месяцев подождёте, то я съеду, и живите себе. папой я его звать не буду, ты знаешь. — это да, — она усмехается, потом опять будто бы собирается с мыслями, — я и про твой дальнейший переезд тоже хотела поговорить. — ого. — вань. — мам. он смотрит на неё снизу вверх, будто смотря на неё прямиком из детства; но в тёплом свете настольной лампы он видит, как маминых рук касается старость, несмотря на то, с каким усилием она их трёт всеми этими бесполезными кремами. киса не понимает, что чувствует по этому поводу. он давно бросил пытаться понять, что вообще чувствует по поводу своей матери. то есть, понятное дело, что он её любит, и она его тоже. так ли сильно, как следовало бы? наверное, нет. заслуженно? наверное, да. ваня в какой-то момент запутался в своих “наверное”, смирившись с тем, что даже у собственной матери никогда не сможет быть на первом месте. — ты точно решил, что не будешь поступать? ваня цокает. — я тебе ещё лет пять назад про это говорил. да, не буду. — я просто переживаю… — …что всё будет нестабильно, и я вылечу на улицу, и буду дворником, или побираться, потому что у меня не будет вышки. я это всё знаю, и ты тоже. я специально для этого ушёл после девятого. он проглатывает обидное для мамы “у самой-то сколько образований?” и смотрит на свою излюбленную клюшку, выглядывающую из сумки. потом на плакаты с гретцки, малкиным и овечкиным, и на форму соколов, свисающую со стула. конечно, он точно, блять, решил. — ты просто не веришь, что из меня что-то нормальное получится, — добавляет киса, перебираясь на диван. глубоко в душе хочет, чтобы мама его переубедила, но знает, что даже это не будет правдой. — ну нет… — да что нет-то? — ваня звучит спокойно, но только потому, что уже смирился с тем, что пока чего-то стоящего не добьётся, его никто не будет поддерживать. кроме, скорее всего, гендоса, — ты хоть на одной игре моей была? лариса молчит, по-прежнему смотря в пол. — я всё сам знаю. и что ты работаешь, и поэтому не можешь, и что тебе тоже нужно личную жизнь устраивать. но… — киса собирает яйца в кулак, внезапно набравшись смелости сказать то, что с тринадцати лет оседало на языке и превращалось в злые слёзы, не в силах выйти наружу словами, — я не думаю, что учитывая это всё, я могу прислушиваться к твоим советам по поводу моего будущего. ты всё ещё мне мать, и я всё ещё… тебя люблю, но не тебе мне советы раздавать. не обижайся только. и вот опять она плачет. киса ненавидит, когда она плачет. или когда говорит, что он прав, и что ей не на что обижаться. киса всё ещё много чего ненавидит, и ему всё ещё есть много чего сказать, но пока что только и остаётся, что обниматься с мамой, говоря, чтобы она не плакала. киса это тоже ненавидит.

***

— давай только не как вчера, — говорит боря, поправляя шнурки на своих коньках. киса сидит рядом с ним, подёргивая ногой, и ей же пихает его в плечо за несколькими слоями одежды и защиты. — давай только не как всегда, — говорит ваня, продолжая в оба глаза пялиться на огромную областную арену, где раньше был только для того, чтобы посмотреть на какую-нибудь игру с трибун. теперь где-то там на него смотрит гендос, точняк уже скидывающий ему кружочки с ним же; на следующих играх его не будет, но на первой, по его мнению, он просто обязан быть. киса пытается прикинуть, сколько человек она вмещает, и не может. много семей, пришедших поддержать своих немощных козявок, и много друзей, пришедших поддержать своих бесталанных друзей. ваня нервничает. он знает, как держать клюшку, и хорошо стоит на коньках, и вообще не последний в хоккее человек, но страх того, что от нервов он всё забудет, заставляет его нервничать ещё больше. он облегчённо выдыхает, когда их наконец-то выпускают постоять-поразминаться на льду. до начала считанные минуты, и киса не понимает, рад или нет тому, что начнёт игру хенкин, а не он. так и так дохуя напряжно, и от мандража он едва ли может усидеть на скамейке после начала матча, и подрывается, когда понимает, что пора меняться. хенкин перемахивает за бортик, и киса тут же делает то же самое, но чтобы на лету и без перерывов встать на лёд, по ощущениям чуть там не растянувшись. на катке он, ожидаемо, чувствует себя даже лучше, чем дома. противники опрометчиво никого не меняли, но киса понимает, почему боря уже так вымотался; катаются они нихуёво, зато меткость это вообще не про них. егор хорошо блокирует все их попытки забить, и ваня лавирует между своими и чужими нападающими и защитниками, ведя шайбу к чужим воротам. у него её пытаются выбить, и он чувствует, как его подводят колени, но только сильнее сжимает зубы, наоборот ускоряясь. рывок, удар клюшкой по льду, подача, шуршащий скрежет лезвий и глушащий писк, означающий, что он забил; он и ещё несколько сокомандников уходят со льда, когда подходят другие, и противники делают то же самое. киса не запоминает, как отслеживает движения второй команды, но помнит, как активно следит за тем, как мечется туда-сюда младший хенкин. влюблённость никуда не ушла, а только разрастается всё больше и больше с каждым днём, когда ваня видится с ним на тренировках, или когда переписывается до полуночи (“папа ругаться не будет, что ты так поздно не спишь?”), или тем более когда гуляет. но делать какие-то первые шаги ваня боится, потому что боря так очевидно любит девушек, а ване так очевидно не нужны проблемы или слухи, которые могут зафакапить его ещё не начавшуюся хоккейную карьеру. счёт больше не двигается до второго периода, а потом с сопернической командой что-то происходит, и они группируются, начав целиться гораздо лучше. как будто в первый период над ними просто прикалывались, а теперь они будут играть нормально. киса с егором держат счёт в свою пользу, но боря с ильёй пропускают одну шайбу в свои ворота, и счёт выравнивается, накаляя обстановку. ваню опять выпускают на лёд, и когда он только набирает нужную скорость и правильную траекторию для подачи, наступает время опять меняться. решает не рисковать и моментально жалеет, потому что соперники опять забивают. боря и сам знает, сколько на нём ответственности, и киса вместе со всеми репортёрами, спонсорами, зрителями, комментаторами и тренерами видит, что он выкладывается на полную, чтобы забить под самый конец второго периода, опять вытягивая счёт вничью. ваня не смотрит и не думает о том, какой он красивый, когда красный и растрёпанный пьёт воду из бутылки, а конечно же слушает наставления анатолича. ваня даже не думает о том, что им, скорее всего, ещё много лет придётся играть бок о бок в одной команде; это если не брать в рассчёт, что кто-нибудь из них двоих умотает в другую команду на другой конец планеты (и киса не очень секретно хочет, чтобы это был именно он). ваня и не сразу понимает, что на себе вытаскивает свою команду под самый конец матча, забивая сразу две и не уходя в овертайм. эта победа совсем ничего не значит для хоккейного мира и только двигает их по турнирной таблице вверх, но это так, так приятно. ждать следующей игры, принимать какую-то похвалу от хенкиных (киса рассказывает гене в подробностях, как анатолич кивнул ему, улыбнувшись, и как он сам чуть не сдох, когда боря хлопнул его по спине, притянул к себе за плечи и сказал “можешь же, когда хочешь”; как будто они не трогают друг друга при каждой выпавшей возможности), читать статьи каких-то второсортных онлайн-газетёнок о том, как “соколы хенкина в очередной раз доказывают [вставить нужное слово]”, и заскринить два каких-то упоминания “демонстрирующего себя новичка под девятым номером”, “по слухам, совсем недавно присоединившегося не только к “соколам”, но и к хоккею в целом”.

***

игра, игра, ещё одна, ещё две, финал. автобусы, вокзалы, сработанный с ним боря, два дня назад сказавший, что будет пробоваться в папину молодёжку, и без конца и края названивающая кисе управляющая. ваня одновременно на нервах, что деньги кончаются, а работу такой посещаемостью он очень скоро проебёт, и одновременно похуй, когда ритка публикует много-много фотографий с финала и пишет в своём нишевом канале в телеграме о том, какой киса крутой — это если вкратце. толком он с ней так и не познакомился, оставаясь в формате друзей знакомых, вместо этого подружившись с её бойфрендом, теперь носящим неброское погоняло мел и тоже метящего в хенкинскую молодёжку. это полезно: дружить с лучшим другом твоего будущего бойфренда. так киса узнаёт, что егор ни сном, ни духом про борину несбыточную мечту о фигурном, и лично с хенкиным кичится этим в два раза больше, упиваясь тайной, покачивающейся между ними. боря, ныне крещённый кисой хэнк, это терпеть не может, краснея каждый раз, но всё равно отвечая ему с не меньшей дерзостью. выбирает не обращать внимания на то, как ваня постоянно пытается встать к нему поближе, или предлагает выбраться погулять после забитого, в его случае, работой и тренировкой днём, чтобы потом ныть ему в дм, как у него всё болит, или как заглядывает ему в глаза, выворачивая душу наружу, потому что боря совсем не умеет врать. так хэнк играет с ним в ответ, двигаясь в своих насмешках слишком близко к его лицу и ухмыляясь, проверяет границы дозволенного, копируя ванины подколы на льду. киса ему всегда и всё дозволяет, ни разу не сдавая назад, но сам боря всегда тормозит, когда тот внезапно смотрит исподлобья и слишком честно, и слишком замирает, слишком дуя губы, задумавшись, или слишком небрежно поправляя растрепавшиеся за офпшку кудряшки — для бори это всё слишком-слишком-слишком. киса с ним что-то делает, сам вряд ли понимая, что именно, и хэнку это нравится. и это вряд ли хорошо и точно не стоит никому рассказывать. боре выпадает уникальная возможность первому увидеть, как кисины глаза блестят радостью и детским восторгом, когда они выигрывают финал, и разделить с ним и их командой не самый цивильный праздник очередного кубка для коллекции их клуба, где киса наспор выпивает залпом три рюмки водки и не кривится. хэнк не верит до последнего, что у них получилось всем коллективом уломать родителей на пьянку по такому поводу (потому что было бессмысленно ожидать, что чья-то семья не догадается, что на даче кудиновых они всем составом соберутся не в шахматы играть и решать математику), и что он в свои неполные восемнадцать (осталось-то всего нихуя до совершеннолетия, ну) в первый раз на таком мероприятии. — повторить? — киса ему подмигивает и кивает на пластиковый стаканчик, взявшись на этот вечер барменствовать, потому что “щенки, вы ни дня в жизни не работали, ниче в алкоголе не понимаете, дайте умному человеку этим делом заняться”. — да можно, — он не отказывается, ведомый желанием быть одобренным обществом сверстников или ещё чем-то заумным, что ему полчаса назад на ухо наговорил мел. ваня намешивает ему свою авторскую бурду, которую, справедливости ради, делает так, чтобы непривыкший хэнк не совсем охуевал от количества в ней водки, хотя он видел, как другим он лил чуть ли не половину стакана (и это что-то значит). боря хочет назвать свой напиток “просроченный апельсиновый сок”. и если бармен в доме присутствует и понимает, что он делает, то диджей играет какую-то хуйню, которая долбит по ушам и совершенно не помогает настроиться на что-то позитивное. хенкин оказывается вынужден не зависящими от него обстоятельствами и зажимающимся с ритой егором позвать кису подышать на улицу, на что тот соглашается, не думая, и оставляет купленный на чужие деньги алкоголь на кухне. на улице самый конец апреля, и боре бы, по-хорошему, готовиться к экзаменам, а не играть в хоккей и распивать спиртные напитки на чужих дачах, но в воздухе приятно пахнет чем-то особенно весенним, почти летним, и на пороге кудиновского загородного дома рядом с ним стоит взъерошенный ваня, который за последние месяца три как-то слишком сильно и странно прижился. из-за него хэнк уверен, что хочет играть в папиной молодёжке, — “у тебя и данные есть, и вся хуйня, а ты ломаешься как целка. и ради чего?” — и думает после выпускного воплотить давнюю детскую мечту: явиться домой с разноцветными волосами. предпочтительно синими, потому что киса сказал, что на его блонд “охуенно ляжет”, и что к его глазам подходит, но там уже как получится. сейчас он ничего такого не говорит, подкуривая и обходя борю с другой стороны, чтобы его не кутал в себя сигаретный дым. — чё ты на день рождения хочешь? — что? хэнк не сразу понимает, что киса говорит. поворачивается на него, ожидая, что он без выебонов повторит сказанное, но ваня зажимает зубами сигарету, тяжело вздыхает и закатывает глаза, тоже на него поворачиваясь. — чё ты на день рождения хочешь? — ну, папа говорил, что на восемнадцатилетие надо что-то значимое дарить, поэтому я думаю, что тачку… — дебил, — киса опять цокает, красиво выдыхает в сторону и опять смотрит на него, — от меня ты чё на день рождения хочешь? — а. про это он как-то и не подумал. боря смотрит на едва ли различимое дно своего стаканчика, зачем-то встряхивая его и заново перемешивая всё жидкое и не совсем (апельсиновый фрэш у кисы пока что, честно говоря, не очень). — не знаю. я не думал, что ты мне что-то дарить будешь, — признаётся он, — я и не думал, что ты знаешь вообще, когда у меня день рождения. — только потому, что ты не знаешь, когда он у меня, не значит, что я не знаю твой. — двадцать пятого октября у тебя, — без лишних раздумий говорит боря. киса открывает и закрывает рот. вспоминает, что в телеграме у него стоит его настоящий день рождения, а не какой-нибудь прикол, как у гендоса, и успокаивается. — ну, если надумаешь что-нибудь, напишешь. — да мне не надо ничего, особо-то. — негоже подарки от плебея принимать? — киса ухмыляется, опирается о перила и смотрит в тёмный перелесок. в его волосах и на его спине играют в догонялки неон с тенями из окон в пол, где танцуют и пьют другие хоккеисты и их подруги; хэнку это кажется эстетичным. — да опять ты со своей хуйнёй этой, — вздыхает хенкин, тоже несколько сгибаясь и опираясь о перила так, что их локти почти касаются друг друга. — я шучу. какой я тебе плебей? — ваня затягивается, потом выпускает колечко дыма изо рта, — так, нищеёб. хэнк мягко пихает его плечом в плечо, не задирая, а скорее просто слегка коря за такие слова в свой адрес. киса и правда особенной мажористостью не отличается ни по характеру, ни по финансовым каким-то меркам, но, кажется, именно этим тянет к себе. киса честный, и не станет говорить, что у хэнка нормальная причёска только потому, что у него крутой батя; и киса постоянно придумывает какие-то новые приколы и развлекаловки (оказывается, что сидеть у гендоса дома и пить невкусное горькое пиво гораздо веселее, чем в цивильном кафе), с ним никогда не соскучишься, а не как с теми же кудиновыми, которые только и могут, что либо бухать, либо играть в ебаные шахматы. — я придумал свой подарок, — вдруг выдаёт боря. — н-ну? — покажи мне свой дом. кису от этого слегка передёргивает. — хэнк… — пожалуйста? а ещё у вани есть какая-то странная идея фикс о том, что хенкин ни при каких обстоятельствах не должен увидеть то, как он живёт. он сам у бори дома был не раз и не два, но к себе домой он его никогда не пускает даже несмотря на то, что его мамы там “почти никогда нет”. просто — незачем, просто — он ему, наверное, не доверяет. — нечего тебе там делать, — ваня некультурно тушит окурок о деревянные перила, оставляя маленький чёрный след. — я хочу знать, как ты живёшь? — на дороге от работы до тренировок я живу, — он ощутимо заводится, сбрасывая с себя прежнее озорство. — я серьёзно! ты сколько раз у меня дома был?! — какая разница? — большая! я думал, что мы друзья! — это же не значит, что теперь тебе проходка в мою хату выдана! ваня цепляется руками за перила, не по-детски раздражённый и внезапно встревоженный. их посиделки, которые не заканчивались потасовками, можно посчитать по кисиным пальцам левой руки; кажется, эта пойдёт не в счёт. — а что это значит? — что… что тебе там нечего делать, всё! разговор закрыт. — почему? боря наклоняется ближе, заглядывая ему в глаза и дыша на него алкоголем. киса вдруг сжимается под его взглядом, никогда раньше на такое не поддающийся, и намеренно отворачивается от него, прижимаясь щекой к своему плечу. — ну почему? — потому что тогда ты… — тогда я что? — хенкину не терпится услышать настоящую причину кисиных заскоков. ещё секунда, и он обернётся вокруг него как змея. — ну? хэнк играет с зажигалкой на заправке своим «ну?», но в этот раз ему отчего-то везёт, и ваня не загорается ещё больше, просто — прячется. — потому что ты живёшь в хоромах, — бубнит он, — а я — в халупе. и я ебать как не хочу, чтобы ты сам это видел. ок? киса вскидывает голову резко и высоко, слегка заезжая головой по бориному носу и встречаясь с ним глазами чересчур близко. ему физически хуёво от всяких мыслей, крутящихся сейчас вообще не возле ваниного дома, потому что у хэнка внимательные голубые глаза, растрёпанные вьющиеся волосы и красноватые щёки, а ваня очень, очень слабый человек. — почему ты не можешь просто принять, что мне нормально, что ты такой? что… что мне похуй, какой у тебя доход? ты сам только и делаешь, что думаешь о деньгах, а мажор схуя-то я, — довольно спокойно спрашивает боря как ни в чём не бывало, когда у кисы ноги подкашиваются из-за того, что он тоже опирается о перила одной рукой, и теперь они едва ощутимо касаются пальцев друг друга. — потому что так работает мир. он крутится вокруг денег, и я тоже, — ваня прикусывает нижнюю губу изнутри, чтобы не завыть; блять, какая, нахуй, разница уже, кто там сколько денег делает, когда ему нужно податься вперёд всего на десять сантиметров, чтобы поцеловаться с хенкиным? — то есть, в твой дом мне так и так нельзя? боря чуть наклоняет голову в бок, специально смотря немного исподлобья, и ваня не может ничего, кроме как отрицательно помычать. как же жёстко он будет дрочить на это воспоминание в туалете, мама дорогая. — мне с тобой интересно, — вдруг пьяно откровенничает хэнк, отступая на шаг и опираясь обоими локтями о перила. киса не понимает, к счастью это или нет, — как раз потому, что ты не такой, как все кого я знаю. ты можешь хоть все брендовые шмотки скупить, но ты в своём этом вот этом… свободный, короче, что ли. и честный. — в плане? — в плане, что ты говоришь и делаешь что и когда хочешь. тебе не нужно ни перед кем отчитываться, где ты и с кем, или что ты сам себя… делаешь человеком каким-то, понимаешь? ваня хмыкает. мажор. — понимаю, только в этом-то и есть вся хуйня. я так жить не хочу. — а я хочу. я ж всю жизнь под то папиным, то маминым контролем, а когда повзрослею, то что? я ж не умею нихуя сам, и сам нихуя не добился, — усмехается хэнк, зарываясь пальцами в волосы. — да, только у тебя есть родители, которые когда ты повзрослеешь тебе если что смогут помочь: снять хату, купить жрачки, закинуть денег на бензин. а у меня — нет. киса умолкает, хэнк тоже. за их спинами уже звучит лсп, ваня слабо качается в такт, шепча знакомые текста, а боря что-то анализирует. — хоть на день бы жизнями поменяться, — в итоге выдаёт он. киса вопросительно смотрит на него, и хэнк продолжает: — я бы с кайфом это всё отдал за то, что есть у тебя. — так у меня и нет ничего, — смеётся ваня. — в этом и суть, — улыбается боря. — какой же это бессмысленный диалог. — так и я пьяный. киса опять смеётся, хэнку отчего-то хочется слушать его смех всю следующую вечность.

***

не сказать, что анатолич в восторге от ваниного на его сына влияния. наоборот: он в ужасе и даже некотором ахуе. сначала он тащит его гулять по всяким заброшкам, потом на выпускной заваливается с какими-то тюльпанами, затем вообще, как оказывается, собственноручно красит ему волосы в синий цвет. боре ужасно не идёт, а ване ужасно повезло, что он что-то понимает в хоккее. иначе хуй бы он тут уже стоял и тянул лыбу. — господи, — только и может, что причитать марина. оксана, стоящая рядом с ней, неумело прячет ухмылку, и ничего не говорит. у кислова синие руки, подтверждающие, что он причастен ко всей этой истории, и глупая ухмылка на половину лица; опирается об угол в их прихожей чуть позади своего друга. боря неловко прячет глаза, но тоже не может перестать лыбиться, зарываясь руками в разноцветные волосы. — ну и долго это чудо держаться будет? — в конце концов говорит константин анатольевич. — месяц-другой, пока не вымоется, — вместо младшего хенкина отвечает ваня, явный эксперт в области волос на голове. — к сезону чтоб этого безобразия не было, — почти приказывает старший хенкин. — а вы откуда, кастнтиннатолич, знаете, что он в сезоне будет? — щурится кислов, пряча руки за спину. не дай бог на обоях след останется. — оттуда же, кислов, откуда знаю, что и ты в сезоне будешь. всё, убирайтесь, не делайте мне нервы. он отмахивается от них и уходит обратно на кухню, пока ваня тянет борю за собой, на улицу. лето в полном разгаре, а ваня всё равно носит такие большие футболки, что их рукава ему почти по запястья, и вообще в них поштучно можно втроём вместе с гендосом влезть, если сильно захочется. если не футболки, так толстовки и шорты такие длинные, что уже почти что и штаны, чего боре тоже не дано понять. но кисе идёт, тут нельзя ничего сказать. подлецу всё к лицу. киса тут же лезет прикурить, едва завернув за угол так, чтобы их не было видно ни из одного окна квартиры хенкиных, и хэнк тянется к нему, но тут же получает по рукам. — по одному подростковому бунту в день. хэнк цокает и закатывает глаза, мямля обидную своей бездарностью пародию на кису, но больше послушно не лезет. в какой момент боря тоже стал курить ваня не словил. просто отвернулся один разок — и вот хэнк уже затягивается у гены так, будто всю жизнь курит. и хотя киса ему пятьдесят раз только за последнюю неделю сказал, что это он зря, и это того не стоит, и вообще курение для пидоров, переубедить борю оказывается ещё сложнее, чем просто убедить. ваня понимает, что он сейчас навёрстывает то, что он сам прошёл ещё в тринадцать-пятнадцать лет, но именно в борином случае это выглядит как какое-то неистовое желание омолодиться; он только в одном мае скинул хенкину стикер с бабкой “хайпует плесень” тридцать четыре раза, он считал. — “к сезону чтоб этого безобразия не было”, — дразнится киса, шагая куда-то в сторону частного сектора. — может, мы меня к сезону ещё во что-нибудь покрасим? мы. ваня хочет думать о чём-то романтичном, но вместо этого в голову лезет ехидное “а то ты весь обкрасился”. — так синий хуй вымоется, — зажав в зубах сигарету, со знанием дела говорит он. хэнк смотрит на него с недоверием, и киса объясняется, — синий и красный это самые тяжелосмываемые пигменты. твой синий вымоется, но в зелёный. тут только отрезать, либо отбеливателем поработать, но велик шанс остаться лысым. в смысле, прям вообще без волос. боря опять смотрит на него, хлопая глазами, и даже останавливается посреди тротуара, будто это поможет убедиться, что ваня не пиздит. — так у тебя так и так волосы отрастут до сезона, не парься. но под ноль тебе не пойдёт, сорян, — пожимает плечами киса. — а папе ты зачем соврал? — тебя только это волнует? хэнк на секунду замирает, успевая покопаться в себе, и хмыкает с каким-то странным внезапным пониманием, что да, его только это волнует. — чтоб он нас не убил, — продолжает ваня, выбрасывая окурок в железную мусорку. — мне ещё хочется в молодёжку. боря кивает и не знает, что на это сказать. что ему тоже? он и не понимает, хочется ему или нет. непривычно думать о том, что больше никогда не придётся сидеть в школе и страдать над домашкой, а вместо этого гонять по льду и ебашить в зале, но это не придаёт ни какой-то радости, ни даже расстройства. мел как-то раз попытался ему объяснить, почему он всё с собой случающееся принимает как должное, опять копнув в его детство и всю эту хуйню, но боря тогда чуть не расплакался, поэтому не стал дослушивать. киса, вот, в его травмах не копается, если они не физические, и поэтому с ним легко. он может его отпиздить ногами (чего он, конечно же, никогда не станет делать, потому что это против мнимых пацанских принципов), но не станет лезть в душу, и это обычно работает против хэнка. он опять лезет на ржавую крышу гаража, чтобы там сидеть, поджав к себе ноги, и боря подражает ему, принимая такую же позу рядом. неудобно, потому что в жопу впиваются какие-то разъевшиеся дождём и временем кусочки железа, но хэнк решает не ёрзать и не привередничать, чтобы киса не вспоминал, что он “голубых кровей”. и так достаточно шуток про то, что он теперь голубой. — а когда мы в молодёжке будем, — вдруг нарушает выстроившуюся между ними тишину боря, уже с десяток секунд пялящийся на ванин профиль, — ты бы с кем хотел жить? у кисы от неожиданности желудок делает сальто назад, которое он сам всегда хотел научиться делать, чтобы юзать как эмоцию при любой непонятной ситуации, и он резко поворачивается на хенкина, тут же вспоминая, кто он такой, и что нужно сохранять лицо. слегка наклоняет голову вбок и улыбается уголком губ. то есть, ваня, конечно, знает, что хоккеисты вольны сами выбирать, с кем будут жить в клубных квартирах во время сезона, и ему собственный выбор был давно очевиден, но чтобы хэнк и так прямо спрашивал… ну чудеса. — какой ответ ты хочешь? — честный. гадина, тоже хвостом виляет. ну ничего, время покажет, кто из них киса, а кто крыса. — ну, учитывая то, что кроме тебя и мела я больше никого не знаю… с мелом, — шире улыбается ваня. они оба знают, что они будут жить по трое. — жалко, — боря отворачивается, делая долгую паузу. — я хотел с ним жить. — можешь вписаться третьим в нашу семью, так уж и быть, — киса легко пихает его плечом в плечо, замечая у него на шее застывшее пятно синей краски. — как мелстрой в семью дилары и бустера? ваню корёжит от этих слов, но он смеётся, опьянённый собственной влюблённостью и абсурдом того, что боря реально вник в тонну кисиных нишевых ультрасмешных тиктоков. его мама вчера выбросила своего хахаля на улицу, сказав, что он алкаш пропитый, и полночи проплакала на кухне, и киса знает тысячу и одну призказку про то, что от осинки не родятся апельсинки, но хэнк смеётся вместе с ним, и так хочется в них не верить, что даже немного неудобно.

***

      — готов? хэнк спрашивает это так, будто киса не был готов к этим пробам всю свою жизнь. будто он не знал с тринадцати лет, что будет самым настоящим хоккеистом, и не высасывал из себя самого душу тренировками последние полгода; будто хэнк сам не знает, что киса из кожи вон сейчас вылезет, чтобы пройти в папину молодёжку. — я-то готов, а вот готовы ли товарищи судьи, — он кивает на тренерский штаб чуть позади них. боря фыркает и протягивает ему кулак, который киса поспешно отбивает. ваня зачем-то смотрит на торчащую из-под его шлема прядку волос, всё ещё явно отливающую зелёным, и которую хэнк активно отказывается отрезать, потому что тогда будет слишком коротко, и ему не пойдёт. — ты тоже не расслабляйся. это на кисином языке слова поддержки. — и не собирался. благо, боря им уже более-менее владеет.