the ninth

— я как будто мешки с цементом всю ночь грузил, — вымученно говорит киса, потягиваясь и кряхтя. — а вот если бы ты начинал утро с разминки, а не сигареты, — улыбается мел, тоже вышедший из своей комнаты. — ну мы же и так разминаемся утром, — хнычет он, стучась в ванную к хэнку, — побыстрее там! — открыто! — кричит в ответ боря, натопивший ванную настолько, что киса, открыв двери, будто бы в баню заходит. жить с борей и егором — странно. понимать, что они втроём теперь в молодёжке — ещё страннее. сезон начнётся через две недели, и ване кажется, что он не поверит в то, что уже стал самым настоящим взаправдашним хоккеистом вплоть до конца этого самого сезона. хотя гена вчера по телефону сообщил, что безумно за него рад, и уже скучает, и что новенький официант, пришедший на кисино место, до сих пор ничего не понимает, и вообще киса во всём самый лучший и всё такое. ну или не совсем так, но ваня так услышал. в режиме тренировок времени не остаётся почти ни на что, но ваня всё равно выкраивает два часа раз в неделю, чтобы позвонить маме на полчаса и помолчать в трубку минут пятнадцать в общей сумме, и полтора часа на гену, который опять подписался на оксану в инсте, но боится ей писать, и позавчера перебил половину бара по дурости. два часа на звонки, всё оставшееся свободное время на переварить то, какие у хэнка красивые плечи, когда он потягивается полуголый, и тот факт, что они живут вместе, и ване кажется, что он ему тоже-может-быть-наверное-но-я-не-уверен-точно нравится. местоимение “он” при созвонах было тактично заменено на “она”, а имя “боря” на “варя”; просто, если кто-нибудь подслушивает его разговоры через стакан на стене. и из всех возможных вещей быстрее всего киса почему-то привык к утрам, где он умывается и чистит зубы, пока боря моется в той же комнате за шторкой, а егор “ссыт сидя, как баба”. как будто так и надо было с самого начала. слава богу, это они ещё не додумались мыться всем вместе одновременно, как в душевых в раздевалке, а то у вани бы взорвалась какая-нибудь из двух голов, если не обе сразу. самым чистоплотным почему-то оказался именно хэнк, с утра и вечером стоящий под горячим душем минут по двадцать, не менее. меленин предпочитает мыться только вечером и по пять минут, в то время как ваня принимает только холодный душ и только вечером, и обязательно по полчаса, что всё ещё меньше, чем то, сколько времени боря в общей сумме в сутки тратит на то, чтобы поделать свои душевые дела. “а чё вы хотели, вы думали, что такие ебейшие кудри за одну секунду в красивую кучу складываются?” на завтрак они с борей спускаются вдвоём, оставляя мела разговаривать с ритой, нежданно и негаданно позвонившей ему с утра пораньше, и обещая, что они ему ничего не возьмут, если он опоздает, и даже более того — съедят всё за него. только невнимательный и, возможно, слепой человек не заметил бы, как сильно они сдружились за лето, проведённое целиком вместе, и последний месяц, в котором они вместе живут и ругаются исключительно по незначительным поводам. что удивительно, потому что обычно в парах (даже дружеских, что уж там) совместное проживание работает им не на руку, открывая глаза на настоящих друг друга. ещё и общагу им выдали нихуёвую, с разными комнатами, так что даже какая-никакая пародия на личное пространство есть, и со столовой на первом этаже, так что даже выходить морозиться никуда не надо. на час раньше них начинают свой завтрак кхльщики, тоже из хенкинского клуба, соответственно, и, пересекаясь раз в какое-то время в коридоре, киса всё ещё не может перестать пялиться на них, взрослых и состоявшихся. но он держит лицо, чтобы не показаться каким-нибудь глупым фанатиком, и притворяется, что никого не знает, только вежливо здороваясь, если надо. хэнк же общаться со старшими товарищами по клубу не стесняется, знакомый с большинством из них ещё с детства, когда папа водил его на свою работу и сажал на скамейку, пока вёл тренировки, чтобы он никому не докучал и набирался впечатлений. просто охуеть, киса, вот, в своё время только надышался краской на маминой работе, и вот, что с ним стало. на завтрак сегодня овсяная каша с кусочком масла, бутерброд с сыром, варёное яйцо, банан и кружка травяного чая, заваренного, видимо, по каким-то китайским традиционным рецептам. вполне терпимо, и киса даже не сразу рыгает от ощущения склизкой каши во рту, а только на половине тарелки. боря смеётся над ним, прикрываясь рукавом серой толстовки, чтобы на нечаянно проходящего мимо хоккеиста не полетела его каша, и предлагает покормить его с ложечки. ваня, если честно, не отказался бы, но вокруг них столько людей, что собирать лишние взгляды не хочется, и вместо этого приходится только запихивать в себя ненавистную кашу, зная, что перекус будет только к середине утренней тренировки, а до неё ещё надо как-то дожить. мел приходит как раз, когда хэнк разбивает яйцо о стол и начинает его чистить, собирая скорлупки в одну кучу. они едят молча, и ваня смотрит только на движения бориных рук, очень скоро залипая и приходя в себя только когда его толкают в плечо. — не выспался нихуя, — на ходу оправдывается он, поводя плечами. егор хмуро кивает, возвращаясь к своей еде; кисе очень не нравится его взгляд. в спортзале прохладно и приятно темно, пока разминающий их с утра “дядь игорь”, тоже в прошлом хоккеист, а сейчас тренер в штабе хенкина, не включает основной свет, слепя грифонскую молодёжку. ваня уже в который раз удивляется, откуда у него столько энергии с утра пораньше, и послушно тянется туда-сюда вместе со всеми остальными под попсу из нулевых. а это, между прочим, один из лучших плейлистов игоря, потому что бывали дни, когда разминаться приходилось под аллегрову; короче, грех жаловаться. потом перерыв десять минут на попить-переодеться, и на лёд, кататься и получать нагоняи от анатолича, зарядившегося общим предвкушением их первой чего-то стоящей игры; ну, то есть, не совсем “их”: в рядах грифонов помимо малышни типа трио мела, хэнка и кисы, есть и ребята постарше, кому по двадцать лет, и они в этой команде уже года по три-четыре. везёт, ничего не скажешь. выкладываться на сто процентов на каждой тренировке — сложно, но проигрывать в глазах тренера тем, кто опытнее — ещё сложнее, поэтому киса не даёт себе поблажек, расслабляясь только во время теории, в которую им показывают записи чужих игр и разбирают их ошибки. но и это лишь физическое расслабление, умственно ване обязательно нужно быть со всеми и смотреть на чужие проёбы, чтобы не совершать их и не оказаться хоккеистом четвёртого разряда. теперь киса боится этого больше всего: быть самым худшим среди самых лучших. где-то что-то не дотянул из-за того, что колени затянуло, или проворонил подачу, или ещё что, и всё, ты для тренеров и болельщиков уже не можешь вытащить игру во что-то стоящее. а это нихуя себе заявочка, потому что ваня может.

***

— всё норм? — боря тормозит возле него, поправляя шлем и тяжело дыша. за их спинами шумит толпа в пять раз больше той, какую киса помнит на своей самой большой игре. здесь и каток соответствующих размеров, и в пять раз больше репортёров, и в десять спонсоров. это его первый официальный выезд вместе с командой, и первая игра, победа в которой будет чего-то стоить. — нервничаю сильно, — признаётся киса, смотря хэнку в глаза. он, наверное, даже внешне заметно перепуган, но только для того, кто его хорошо знает. — давай без этого, — неопределённо поддерживает его боря. он усмехается больше от абсурдности, чем он настоящего желания посмеяться, и хэнк не придумывает ничего лучше, как подтянуть кису к себе за плечи и обнять, погладив крагами по спине. ваня слышит, как толпа тянет умилённое “о-о-о”, и знает наверняка, что на них сейчас сфокусированы телевизионные камеры, и комментаторы что-нибудь скажут про то, какие они молодые и сплочённые, и прижимается на секунду к бориному плечу головой, тут же отслоняясь, чтобы никто ничего лишнего не подумал. — всё заебись будет, — хэнк откатывается от него, возвращаясь к раскатке и показывая ему рукой, чтобы делал то же самое. на вбрасывание анатолич ставит ваню, не смотрящего в глаза сопернику и концентрирующегося на судье и шайбе перед собой. ладони потеют, киса гнётся чуть ниже, готовясь уводить шайбу от противника, и реагирует быстрее него, обходя его слева и мчась к воротам. грифонские нападающие, с которыми ваня уже сработан, караулят его сзади, и он вовремя отдаёт шайбу своему левому форварду, тесня чужого центра к борту и одновременно поджидая уже своего правого форварда. тот упускает шайбу на секунду, которой соперникам хватает на то, чтобы увести её к воротам грифонов, но приходит время меняться, и киса разом летит через борт к скамейкам, чтобы его мог без задержек сменить хэнк. можно смотреть вечно на три вещи: огонь, собственные сторис и то, как хенкин включается в игру, угадывая каждый следующий выпад соперника. ваня почти любуется тем, как умело он блокирует чью-то подачу на полпути к их воротам, не давая мелу даже шанса на то, чтобы самостоятельно её заблокировать. первый период заканчивается многообещающей ничьёй в 0:0, и пока им чистят лёд на смешной машинке, анатолич наперебой с игорем чистят им уши, говоря, в каком духе и что именно им продолжать, и с чем завязывать. в основном — с хоккеем. — соберитесь, мать вашу! — завершает свою речь хенкин, отмахиваясь от них.       на втором периоде вброс делает боря, тут же теряя шайбу, но не теряя самоконтроль, и пытается забить, но чужой вратать умело блокирует его подачу, и приходит время меняться. ваня вылетает на лёд как раз в тот момент, когда чужой нападающий в окружении своих сокомандников ведёт шайбу к их воротам, и киса разгоняется до неизвестной ему ранее скорости, отнимая шайбу и проезжая в считанных сантиметрах от бортика. он входит в кураж, не сбавляя скорости, и обманывает расслабившегося вратаря чужой команды, протискивая шайбу в их ворота на грани между допустимым и не очень. на повторе покажут и подробнее разберут то, под каким наклоном ему пришлось проехаться, чтобы провернуть это, и обязательно уделят внимание его общей технике. он скользит по льду к своей команде по другую сторону уже чисто на оставшейся от заезда инерции, меняясь с третьим центровым, и садится рядом с борей, пихающего его в плечо и говорящего, мол, нихуя он выдал. грифоны умело держат счёт 1:0 вплоть до начала третьего периода, выматывая соперника и друг друга. — не пытайтесь забить сейчас, слышите? не тратьте лишние силы! держите счёт и не пускайте их к своим воротам, этого хватит, чтобы выиграть! — перекрикивает анатолич толпу. киса первую половину его речи не слышит из-за визгов и гула, стоящего на катке, а вторую чисто по собственному желанию. соперники выпускают на лёд новых кадров, ещё не уставших и, считай, совсем свежих. грифонский третий центрфорвард позорно въёбывает вброс, и их спасает лишь профессионализм егора. кисе не терпится вырваться на лёд, и как только ему выпадает такая возможность, он быстро напоминает, что не все форварды в их команде — бездари ебаные; слушается хенкина и не старается забить, хотя очень хочет, сторожа чужих пихающихся защитников и отбивая шайбу от своих ворот. под самый конец на лёд в какой-то там по счёту раз выпускают младшего хенкина, который внезапно решает доказать, видимо, чья кровь в нём течёт. он даже запыханный и взмокший всё равно проворнее соперника, и умело отбирает шайбу у левого форварда, огибая всех встречающихся на пути хоккеистов, повторяя то же, что сделал киса один период назад: притворяется, что забьёт слева, подходя очень близко к чужим воротам, и резко выбрасывает клюшку с шайбой вправо, забивая, получается, справа, пока вратарь ловит мух слева. потом, конечно, впечатывается в борт, но оно того стоит, потому что всё гудит и пищит, означая, что матч окончен. — это было пиздец, как круто, — говорит мел, как только они оказываются на выходе из катка. папа смотрит на него со смесью гордости за то, что извернулся и забил, и неудовлетворением, потому что ослушался его величества. хэнк почти слышит, как он добавляет “и безрассудно” к реплике егора. — да не стоит благодарностей, я просто делаю свою работу, — вместо похвалы ёрничает киса, влезая между ними и улыбаясь. — да щас, ага, — улыбается ему в ответ боря, пихая его в плечо.       перед уходом с катка их ловят репортёры регионального телевидения, преимущественно заостряя внимание, конечно, на хенкиных, и непосредственно дебюте младшего в профессиональном хоккее. киса трётся рядом, светя красным лицом, потому что его так-то тоже тормознули, и вообще они с хэнком как котята в приюте — их нельзя разлучать.        — …это был большой риск, — говорит анатолич в микрофон, улыбаясь формальной улыбкой, которую взрослые натягивают на своё лицо перед незнакомыми людьми, а потом дома пиздят своих детей до кровавых соплей, — я сказал ребятам, что его не стоило на себя брать, потому что они уже выигрывали, но разве меня кто послушает? — в хоккее нельзя без рисков, — включается в разговор боря, с трудом перекрикивая трибуны. — иначе кто будет его смотреть? потом слово дают и кисе, спрашивая, тренировал ли он такой приём, и было ли это сработано с хенкиным; он, конечно, отвечает честно, и говорит дважды нет, отвешивая шутку о том, что боря у него всё украл и ничего без него не может. анатолич вскоре отпускает их переодеваться, а сам ещё около трёх минут объясняет, какие у них цели на сезон, и чего соперникам стоит от них ожидать. если вкратце: ничего хорошего, потому что “как видите, даже наши новички ещё, так сказать, могут дать жару”.       в раздевалке тесно, душно и воняет, и они с борей по очереди принимают на свои спины хлопки от сокомандников, поздравляя с победой их тоже. завтра рано утром им выезжать в другой город, да и это не такая уж и значимая победа, всего лишь немного двигающая их по турнирной таблице, поэтому широко праздновать никто не собирается, вместо этого разбредаясь кто поесть, кто поспать. у вани и самого глаза слипаются, но он видит три пропущенных от гены и сообщение “это было охуенно!!!” и перезванивает, уходя в коридор отеля, чтобы не разбудить уже посапывающего егора. зуев поздравляет его минимум пять раз и хвалит примерно столько же, вынуждая кису улыбаться до боли. добавляет, что очень им гордится, и уже даже видел его интервью вместе с хенкиными. ваня, слушая это, зачем-то проверяет генины подписки и обнаруживает там и спорт канал, на котором это самое интервью вышло, и аккаунт их клуба. это очень, очень приятно. — с оксанкой там что, вот что мне скажи? — переводит тему киса, поджимая к себе ноги и прижимаясь спиной к холодной стене отеля. подкладывает под голову тёплый капюшон чёрной неофициальной зипки их команды с его собственной фамилией и лого клуба, расслабляя шею. — да ничё пока, ну, — тут же стесняется гена. — ты вот пока яйца мнёшь, ей ещё какой-нить тип на мерсе понравится, и всё. — а сам-то. — а я-то что?! — протестует ваня, даже выпрямляясь от негодования. у него тут, вообще-то, карьера и личностный рост, и ещё то и это, и пятое-десятое. — когда сам какой-то прогресс сделаешь, тогда мне будешь чё-то говорить, — шутит зуев, — всё-о-о, тебя плохо слышно, еду в метро, пш-пш. — пш-пш, ты сам знаешь, что я всё похерить боюсь. и это нихуя себе разная ситуация! — я прикалываюсь, кисунь, я знаю. гена добавляет, что всё прекрасно понимает, но боится опять оказаться лохом перед хенкиной и считает странным “вот так с нихуя появляться”. ваня переубеждает его в этом, потому что оксана приняла его запрос на подписку, а, значит, заинтересована в том, чтобы он видел её сторис и посты. несерьёзная перепалка происходит ещё с пару минут, пока зуев не сдаётся и не садится вместе с ваней продумывать ей сообщение. как раз когда киса отбрасывает вариант начинать его с “йоу, собаки, я наруто узумаки”, у него всплывает сообщение от хэнка. b.henk ты где? ты в курсе, что у нас отбой полчаса назад был? ваня улыбается, не забыв сообщить и гене причину своей радости, на что тот только цокает, никак не смирившись с тем, что киса уже год мается со своей к нему влюблённостью. никогда такого не было, и вот опять. ну, не артём, и слава богу.

kislover

да

b.henk и?

kislover

и мне похуй?

отстань, я тут с любовницей

b.henk понятно — “понятно”? — смеётся зуев, — ревнует точно. — не подавай мне надежд, — киса тянет последнее слово настолько, что даже умудряется протянуть второй звук “д”, а ему на русском в седьмом классе говорили, что такое невозможно. — серьёзно тебе говорю, он тебя хочет. — возвращаемся к оксане!       хэнк не может уснуть. раньше с ним такого не было: не мешало даже сопение мела или какие-то посторонние шорохи за дверью. особенно после физических нагрузок, особенно после матчей, особенно после таких. в груди искусственно тянет, боря будто бы на что-то злится, но сам не понимает, на что именно. что киса шляется неизвестно где и неизвестно с кем, и ничего ему не сказал? скорее всего. хенкин приходит к выводу, что ему обидно, что кислов сейчас с кем-то, а не с ним, и, что главное, не поставил его в известность. он пытается уснуть, придя к такому выводу, но в итоге только сильнее злится, потому что ваня приходит обратно в номер как раз, когда он почти что уснул, и обо что-то, блять, спотыкается. уёбище. когда киса лезет на свою кровать рядом с ним и скрипит ею, хэнк не может сдержать громкий раздражённый цок, и переворачивается на другой бок, отворачиваясь от него. — ну извини, — шепчет ваня. — да пошёл ты, — таким же шёпотом отвечает ему боря, неожиданно даже для самого себя грубо. — охуеть просто, — киса замирает на кровати, смотря в темноту перед собой, где предположительно должен быть боря. если бы не мел, спящий на третьей кровати в той же комнате, ваня бы прямо сейчас на хэнка накинулся с кулаками. — просто меня выбесило, что ты не сказал мне, что уйдёшь после отбоя, тем более к кому-то. а потом пришёл, когда я почти уснул. по звукам скрипящей кровати киса догадывается, что хенкин сел, и тоже садится, теоретически смотря в его сторону. — и с чего бы мне тебе отчитываться? он зачем-то продолжает врать, хотя чувствует, что нихуёво так играет с огнём, и хэнка вряд ли темнота остановит от драки. но его уже это “выбесило”, и кисе так, так нравится, когда боря бесится; тем более потому, что думает, что ваня с кем-то был. — извини, что думал, что мы лучшие друзья. кислов готов поклясться, что слышал, как у него дрогнул голос от обиды. — не был я ни у какой любовницы, — тут же сдаётся он, слабый даже перед полупроцентным шансом того, что хенкин может заплакать, — я с гендосом на лестнице разговаривал, чтобы не будить тебя и мела. он привет вам передавал. боря продолжает молчать, но голос подаёт егор, как оказывается, всё это время не спавший. киса даже и не заметил, что он перестал сопеть. — идите в коридор беседуйте, заебали. он шуршит своей единственной не скрипучей кроватью, пока ваня привыкает к темноте и ждёт от бори ответа. — ему тоже привет, — только и говорит он, ложась обратно. — а ты спи. от сердца у хэнка почему-то отлегает, и спится ему очень даже спокойно.

***

ближе к зиме с ума начинают сходить вообще все, а не только “девяносто девятые”, как дуэт кислова с хенкиным начинают называть в интернете маленькие девочки, облизывающие каждое их взаимодействие на льду кисе на радость. анатолич между ними и своей кхльной частью клуба, ожидаемо, выбрал не их, и уехал колесить по стране вместе с ними ещё пару месяцев назад, теперь кошмаря свою молодёжку только по видеосвязи. кисин дебют, как ему всегда и хотелось, подорвал хоккейный русскоязычный интернет, который внезапно оказался крайне заинтересован в том, чтобы у “молодого и талантливого хоккеиста” помимо больных конечностей оказалась ещё и больная башка, потому что мотаться на всякие интервью покруче риткиных и думать, что стоит сказать, а что нет — это нихуя не легко. в то же время, помимо давления от прессы появляется и давление от команды вкупе с тренерами, потому что уже скоро декабрь, а они до сих пор без капитана и его ассистента, хотя старший хенкин их на эту тему дрочит уже месяц. ваня считает, что он заслуживает нашивку “к” на своей груди хотя бы потому, что он 1) крутой, 2) классный, 3) красивый, 4) кислов киса; боря же, в свою очередь, считает, что и он заслуживает нашивку “к”, а не “а”, потому что 1) он в хоккее дольше, 2) отчество у него на “к”, и 3) управлять толпой он умеет ничуть не хуже кисы. на этом фоне они подрались уже три раза, в один из которых хэнк приложил кису настолько сильно башкой об стенку, что он чуть не отъехал в травму, и боря потом аж три дня ходил вокруг него с очень виноватым видом, а ваня слушал на повторе трек алёны швец “вино и сигареты”. о том, что капитанство может быть отдано кому-то ещё речи в команде и не идёт: всем понятно, что если перенаправить конфликт между хенкиным и кисловым на кого-то ещё, то они сначала вдвоём этого кого-то загрызут, а потом продолжат грызться между собой. да и особенно желающих кандидатов на эту роль нет, потому что вместе с этим титулом на капитана и его ассистента возлагается ещё и ответственность, которой в хоккее и без того пруд пруди. пресса тоже ничем не помогает, засовывая свой жёлтый нос в их дела и раздувая этот конфликт ещё больше, подсвечивает многочисленные победы одного и проигрыши другого, будто им самим не понятно, что они соревнуются друг с другом, будучи в одной команде. вчера киса прочитал о них статью, в которой говорилось, что их борьба друг с другом “завораживает”, сегодня на том же сайте вышла новая статья с посылом о том, что это всё “ради привлечения внимания”, потому что клуб хенкина “последние несколько лет не радует фанатов опрометчивыми проигрышами командам посильнее”. анатолич с них шкуру за это спустит точно.       четыре голосований за один месяц — это много. четыре раза проголосовать на этих ебаных бумажках ровно поровну за каждого — это сильно. игорю искренне кажется, что они все договорились между собой. когда анатолич будет спускать с них всех шкуру, он начнёт именно с него.        — да чё мы ху… хернёй маемся, — тянет левый нападающий владик, обращаясь одновременно ко всем столпившимся в холле незнакомого отеля. — если честно не получается, пускай чинькаются на цы-цы-ко да и всё. киса переглядывается с хэнком, который озаряется осознанием того, что до этого можно было и самостоятельно додуматься ещё, типа, на втором голосовании. он выставляет вперёд кулак, за ним повторяет ваня, предупреждая, что первыми они будут выбрасывать ножницы. сначала оба показывают ножницы, потом оба бумагу, потом опять бумагу, и только на четвёртый раз хэнк выбрасывает ножницы, а киса — камень. напряжение между ними бориными ножницами нельзя разрезать, потому что есть высокий риск поломать пальцы, а они бы ему ещё пригодились. оно разрастается между ними в целую стену, за которой боря прячется вплоть до ужина, оставаясь в номере и оставляя кису на свидании с егором в отельном ресторане. мел быстро ужинает и с жирнейшим намёком сообщает ему, что уж очень хочется пройтись, поэтому он не будет сейчас подниматься в номер. кислов же поднимается, сначала неуверенный, надо ли это ему. надо ли это хэнку? в смысле, кисино притворное сострадание, как будто он не знает, что ване только дай повод почувствовать себя лучше всех. — есть будешь? я тебе два бутерброда спёр и набрал компота в бутылку. первым в голову почему-то приходит именно это. хэнк кинематографично стоит у окна и курит, забив на запрет курения в номерах. у него чуть взлохмачены влажные волосы, видно, после душа, и на голое тело накинута незастёгнутая толстовка клуба. такая же, как у кисы, но с бориной фамилией. ваня выкладывает украденное на письменный стол в номере, но смотрит всё равно на серебряную цепочку на его шее, подаренную им же на его восемнадцатый день рождения. дом тогда посмотреть всё-таки не получилось. — ты расстроился? киса подходит ближе, опираясь плечом об стену возле окна, когда хэнк, наконец, переводит на него взгляд. его опять мутит от того, что ему на глаза чуть спадают его светлые вьющиеся волосы, и что он не заботится о том, чтобы их поправить. в чём отличие вани от тёплого света от лампы на прикроватной тумбочке? он не знает, но прекрасно осведомлён, что они оба сейчас мягкие и рассеянные. боря делает с ним страшные вещи. — очень, — зачем-то без подвоха отвечает хенкин, туша сигарету о пепельницу. — я же либо лучший, либо никакой. они буквально вчера говорили на эту тему. о том, что от бори ждёт папа и пол страны, и о том, чего от вани не ждёт никто. киса это хорошо запомнил, потому что хэнк опять был полуголый, и если бы он концентрировался не на его рте, то разговор бы принял совсем другое русло. у него и сейчас ноги, кажется, сами по себе в разные стороны разъезжаются. — тебе же не нравится… хоккей, — выдавливает ваня, мысленно тормоша себя за плечи. — не прям не нравится, — кривится боря, садясь на кисину кровать, самую ближнюю к окну, и хлопая по месту рядом с собой. — но всё же. — я не знаю, как я к хоккею отношусь, окей? но и быть вторым мне тоже не нравится. киса смотрит на профиль хэнка, снова и снова обводя взглядом знакомые черты; ему бы один раз потрогать и успокоиться, но пока что только и приходится, что мысленно облизываться и тайком дрочить в душе. боря ему тут открывается, а он только и может, что про дрочку думать. ваню тоже нужно понять: он держит целибат уже второй год, а под боком регулярно находится… вот такое. блондинистое, накачанное и иногда смешное. а ему и так, сука, тяжко. — ты не второй. твоё мнение значит в команде столько же, сколько и моё. — тогда почему ты мне не уступил капитанство, м? хенкин поворачивается к нему полностью, не злой и даже не раздражённый, а скорее заранее знающий на свой вопрос ответ и оттого разочарованный. ваня поджимает губы и виновато уводит глаза в пол, заводя руку за свою шею и слегка почёсывая затылок. цепляет себя за завиток волос и слегка дёргает, будто приводя в чувства. — ну? — я скажу, — киса не ожидал, что боре действительно нужен вербальный ответ. почему-то ему показалось, что это риторический вопрос, — но ты очень на меня обидишься. — когда тебя это останавливало? — он шутит и даже сам улыбается, но ваня слышит, как в его голосе сквозит обида, давнишняя и глубоко засевшая. — хэнк. — от меня все ждут, что я буду самым лучшим, потому что я хенкин. это “генетическое”, это “порода”, — боря глупо пародирует слова, много-много раз сказанные ему неизвестными кисе людьми, — а я не могу быть самым лучшим. ваня смотрит опять на его щёку и вихры вьющихся волос над ухом, которые хэнк так упорно не хочет укладывать кудрявым методом, как киса, потому что “муторно” и “если тебе так хочется, то сам мне их и укладывай”. киса бы жизнь посвятил укладке его волос. — потому что есть ты. — что? лучше бы ему послышалось. боже, если ты есть, хоть бы ему послышалось. это даже хуже “я тебя люблю”, потому что киса и так от хэнка без ума, а тут он мало того, что признаёт, что он крутой, так ещё и самого себя ставит ниже него. кислов невольно подаётся ближе к нему всем телом, чтобы ухватиться за какое-нибудь недосказанное борей слово, если такое будет. — “ой, хэнкалина, спасибо за комплимент, мне очень приятно”, — говорит хенкин писклявым голосом. потом голосом пониже: — “да, кис, всегда пожалуйста, обращайся, если что”. это хорошо, что он различает, кто в их дуэте сео альфа, а кто омежка безвольная. — мы же с тобой теперь наравне, — противореча самому себе, переводит тему обратно ваня, со стороны абсолютно очевидно по уши влюблённый. — ты сам знаешь, что это не так, — усмехается хенкин, опять смотря на него, и чуть-чуть наклоняет голову, — я в хоккее с детства, а ты всего, сколько? четыре года? — технически девять. — в нормальной команде ты всего второй год, и мы всё равно на одной позиции. да если бы ты был в другой команде, ты бы меня уничтожил просто. — неправда, — киса опять вставляет свои пять копеек, бегая по бориному лицу глазами. — и тебе нужнее капитанство, да. ты хочешь тут быть. а всё равно обидно. хэнк вздыхает и барабанит пальцами по своим коленям, пытаясь разбить вдруг выросшую между ними неловкость, которую, так-то, он сам вокруг себя построил. конкретно киса сейчас витает в облаках из розовой сахарной ваты, очарованный борей. — тогда я торжественно клянусь, что не буду говорить, что лучше тебя, — говорит ваня неожиданно низким и довольно томным голосом. ему должны поставить памятник в их родном городе. а лучше два: один за его хоккейные заслуги, второй — за то, что что-то сейчас сказал, а не замяукал или ещё чего похуже. — но только два часа? — предполагает боря, внезапно оказываясь ешё ближе к ване. — и только по этому поводу, — кивает киса, уже в открытую на него облизываясь. хэнк смеётся, по большей части от нервов. ваня тоже, потому что это физика или химия (он не разобрался), и влюблённые люди перенимают эмоции друг друга. мел стучится как раз, когда они синхронно наклоняют головы так, чтобы зеркалить друг друга, и ваня в моменте забивает на социальные рамки, запрещающие ему целовать своего лучшего друга, потому что борин взгляд падает ему на рот. пока что он не понял, стоит ли егора за это ненавидеть или нет.