the ninth

несмотря на то, что киса всегда знал, что он — прирождённый хоккеист, он также всегда знал, что он ещё и прирождённый гей. можно было сколько угодно говорить гене, что он нормально относится к сиськам, или что есть женщины, которых он считает красивыми, но самому себе врать о том, что он мог бы построить жизнь с женщиной, у него никогда не получалось. ваня никогда не видел себя доминирующим в отношениях, даже если бы они были и с парнем. в отношениях же с женщиной такого бы не могло быть по определению, просто потому что тогда всем вокруг было бы очевидно, что никакой он не гетеросексуал, и соответствующая женщина бы мучалась с его потугами в доминанта. кисе определённо нравится, когда его слушаются, но не более того. “встречаться” с кем-то для камер, а потом играть в лавандовый брак — тоже такое себе. это и себя ты изначально обременяешь на то, что тебе до конца жизни с этой конкретной женщиной надо делить один дом, потому что так надо, пусть она и тоже на это согласилась, и ей будет трудно свою личную жизнь устроить. а абы с кем ване это тоже не надо, он же даже дружит не с кем попало. и это несмотря на то, что идея испортить жизнь какой-нибудь теоретической женщине звучит очень даже ничего. и когда какая-то ебливая журналюга спрашивает его о личной жизни, он чуть не сыпется на пол в растерянности, потому что не подготовился. странно, конечно, что его этот вопрос встречает в первый раз за все его два года в мхл, когда ему уже, вот, послезавтра, считай, в кхл пора перебираться. но не говорить же ей правду, в самом-то деле. — предпочитаю оставить это в секрете, — тут же собравшись, говорит он. улыбается, поводя плечами, и на мгновение погружается в воспоминания о сегодняшнем утре, поделенным напополам с борей. — ну хоть на примете кто-нибудь есть? — не отстаёт журналистка. киса фыркает, сдаваясь. — конечно, и даже чуть больше, чем на примете. но все детали всё-таки оставлю при себе. вопросы про свои успехи на льду, физическую подготовку и планы на будущее киса не запоминает, потому что ответы на них у него всегда готовы и, что называется, отскакивают от зубов, которые у него ещё, слава богу, целы. потому что надо капы носить, а не выёбываться, так-то. в начале лета тренера их не сильно нагружают, хотя и сильно расслабляться им никто не даёт. на стенде в трофейной комнате красуются два кубка харламова, которые, по кисиному авторитетному мнению, именно он клубу и принёс. он как раз проходит мимо неё, возвращаясь в общежитие из другого корпуса, и теперь думая о том, какими ещё наградами он сможет хвалиться в инсте. это даже не считая всех его индивидуальных: в этом году он забрал “лучшего снайпера” (а “бомбардира” отдали хэнку чисто из вежливости, чтоб не обижался) и “самого ценного игрока плей-офф”, в том — “лучшего новичка”, и отдал (по своему собственному желанию, конечно же, потому что не очень-то и хотелось, и вообще это ни на что не влияет) боре “ценного игрока плэй-офф”. он поднимается в их комнату, теперь поделенную на двоих, потому что мел уехал “по семейным обстоятельствам”, которыми являлось ритино скорое день рождения. летом это более, чем простительно: много кто разъезжается к своим семьям вне сезона, потому что их уже тошнит от этих стен. кисе никогда не надоест; дома его не особенно ждут, и они с хэнком многое делят на двоих, теперь, в том числе, и ещё один большой секрет. даже больше, чем то, что боря иногда спускается на каток, чтобы красиво покрутиться туда-сюда и послушать от вани, что таинственные “они” должны его на олимпиаду отправить. — я думал, тебя там до вечера будут мучить, — вместо приветствия говорит хэнк, выходя его встречать. опирается голым плечом и виском о дверной косяк и скрещивает руки на груди, смеряя скидывающего с ног обувь кису оценивающим взглядом. — оденься, — бросает ваня в ответ, проходя мимо и легонько задевая его локтём. улыбается, потому что всем своим ментально с ним связанным чувствует, как боря ухмыляется, и тут же физически ощущает его руки у себя на теле, притягивающие обратно к себе. — а может ты разденешься? — хенкин прикусывает кусочек ваниного плеча, выглядывающего из-под его футболки. киса проморгал момент, когда хэнк стал таким борзым, но привыкнуть к этому оказалось невероятно просто. почти так же, как к давно желанному маленькому фэйму и эдитам в тиктоке. — нам на ужин через пятнадцать минут, — развернувшись в бориных руках, говорит ваня в опасной к его губам близости. хенкин эту опасность ловит тут же, целуя его, чтобы отвлечь от ужинов и прочих вещей, которые мешают им проводить двадцать четыре часа в сутки вдвоём. киса собирает в себе все силы, чтобы отстраниться, и добавляет укоризненное: — борь. — ну мы быстро. хэнк наклоняет голову, смотря чуть исподлобья и обезоруживая ваню, который и без того бы согласился. он пробегается пальцами по его плечам, томно вздыхая, и кивает сам себе, после чего тянется обратно целоваться. с борей — именно самое то. он его слушается, но доминирующую позицию всё равно занимает сам. у них выстроена своя система понимания друг друга, и что на льду, что вне его, они друг друга чувствуют, как свои собственные конечности. пока пресса удивляется их отточенным тактикам для блестящих побед, а сокомандники их сплочённости и целеустремлённости (ну и редким-редким дракам, потому что умерять свой пыл никто из них не хочет), они лижутся в общаге клуба и почти ничего не отрицают. хенкин вытянулся за последние два года молодёжки, за такое количество времени и тренировок став ещё крупнее; и пусть кислов сам подтянулся, выстроив себе как раз такое тело, какое всегда хотел, боря всё равно чуть-чуть превосходит его по физическим качествам. кисе как раз такое и нужно. чтобы его любили вроде втайне ото всех, а вроде нихуя и нет, и чтобы его слово весило больше, но к стене чтобы тоже прижимали его и никак не наоборот (хотя ваня иногда и балуется). чтобы только им двоим было понятно, от чего они смеются на практиках, но чтобы потом не сильно приторно ластиться друг к другу за закрытыми дверями. самое главное, боря смотрит на него как раз с той концентрацией любви, какая ване нужна, чтобы не возненавидеть его, и чтобы сильно не вознести(сь), и сильно не напрягает его какими-то своими заёбами. и хотя вопрос как такового соперничества в их отношениях всё равно стоял достаточно остро, особенно, когда дело касалось выяснения того, кто быстрее (киса), ловчее (хэнк), смышлёнее (киса), сильнее (хэнк) или влюблённее (опять киса; 3:2 в его пользу, как обычно), ваня предпочитал осторожно его обходить, когда выдавался повод. в начале этого — то есть, уже прошлого — сезона он, например, уступил хэнку капитанство, заняв роль ассистента. это честно и по отношению к себе любимому, и к нему. тоже любимому, соответственно. — ты красивый, — как факт, говорит хенкин, вытирая рот запястьем и поднимаясь с колен. — спасибо, — улыбается ваня, благодарно целуя его в уголок губ. — опять эдитов насмотрелся? хэнк коротко мычит в качестве ответа, ещё раз кисой целуемый. у них в тиктоке есть совместная закрытая папка с эдитами с каждым или даже ними обоими, которую они периодически по отдельности просматривают. — всё, пойдём в столовую, — киса швыряет в него футболкой клуба, уходя из бориной спальни, — или ты наелся уже? — я щас..! — хэнк замахивается на него за такую шутку, тоже улыбаясь, пока ваня убегает в коридор. не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что для бори эти отношения — один из многих его протестов. тайна, которую получается спрятать от родителей и нескольких стадионов зрителей; что-то, что идёт против установленных другими людьми правил и границ нормального. киса — это для него один большой протест, против себя, папы и целой страны, ждущей от них обоих величины. из вани она точно получится, а вот из самого бори — непонятно. он всё ещё не знает, нужен ли ему хоккей, как таковой. и хотя метаться уже поздно, потому что в следующем сезоне они оба играют уже в кхл, боря думает немного сдать позиции и уступить ване место под софитами, перейдя из центр форварда на правый фланг. киса об этом пока что не знает, но это и не обязательно, потому что хэнк сам не продумал, как именно хочет это сделать. таким образом они смогут играть одновременно, что усилит их шансы на дальнейшие победы, но боря ни разу в жизни на настоящих матчах не был нигде, кроме центра, и пробовать что-то новое — это страшно. это тоже нихуя себе протест, так-то. но и огромный минус в том, что хэнк тогда точно вряд ли будет лучшим, потому если сравнивать двух центров одной команды ещё куда ни шло, то сравнивать центра и правого форварда это ну тупизна конкретная. с другой стороны, может, он будет ебейшим правым флангом и наконец-то полюбит хоккей по-настоящему. киса так и так, реалистично говоря, его скоро сместит с его упорством. весь процесс раздумий значительно облегчается тем, что рядом находится сам киса, замечательный в своей простоте и неповторимо очаровательный. боря бы никогда не подумал, что так легко с ним может быть и в отношениях. ване ничего особенного от него не нужно, и поэтому хочется добровольно отдать ему вообще всё, что у него когда-либо было и будет. хотя иногда боре кажется, что ваня не совсем с ним честен или не до конца открыт. например, когда хэнк возвращается после очередной вечерней тренировки, моется и лезет к нему в кровать, сладко спящему после ужина. негласный статус “самого ебейшего игрока” давал кисе много поблажек вне сезона, в том числе и возможность прогулять одну из многочисленных силовых тренировок. мел продлил своё проживание с ритой, поэтому боря не беспокоится о том, чтобы случайно разбудить соседа по квартире (хотя он ничего такого и не планирует сегодня, но если предложат — не откажется), и прижимает кису к себе со спины поближе. у хенкина есть дурацкая привычка не зашторивать до конца окна, которая сходит ему с рук только потому, что они живут на третьем этаже, и киса не наводит порядков в его комнате. хотя мог бы: всё-таки для вечернего сна он выбрал не свою кровать; а это тоже риски, между прочим. вдруг, какой-нибудь игорь зашёл бы и всё про них двоих разузнал бы. ваня изворачивается в его руках, подсвеченный тонкой полоской света с улицы, сонный, мягкий и очень милый, когда глазами ищет внезапный источник тепла, улыбается и елозит себе поудобнее. — сколько щас? — мямлит он, зевая нос к носу с борей. — около девяти, — хэнк поправляет ему сбившиеся на бок кудри, жалея, что нельзя включить свет и как следует рассмотреть его. разговаривает с ним низко и тихо, кутая крепче в спокойствие, которое кисе с его бешеным жизненным ритмом так необходимо. — пиздец. — игорь сказал передать, что если продолжишь прогуливать трени, то не видать тебе кхлки, — игорь сказал не совсем так, это боря уже от себя добавил, но ваня и не сильно обижается. — игорь может пойти нахуй вместе со своими тренями. хэнк слегка посмеивается, пока киса потягивается и опять зевает, снова гнездясь, но в этот раз у него в районе плечей. касается носом и щекой его ключиц, щекочет пушистыми ресницами шею и дышит боре в грудь. киса почти засыпает обратно, когда хэнк решает опять подать голос, хриплый и тягучий, срывающийся на шёпот. — кис..? — м? — ты не хочешь домой съездить на неделю-другую? — соскучился по комарам и мошкам? — усмехается ваня, всё-таки немного недовольный тем, что его ценный кошачий шестнадцатичасовой сон нарушили. — ну, к гендосу можно наведаться. даже нужно. — а к маме твоей? киса, даже ещё спящий одним глазом, моментально напрягается, пробуждаясь. ему заранее не нравится, куда идёт этот разговор. — как получится. а что? — я хочу с ней познакомиться. по-нормальному. ваня выпутывается из его рук и одеяла, ранее тёплого и уютного, а теперь жаркого и липкого, чтобы отстраниться и опереться на один локоть. боря зеркалит его позу, тоже занервничавший. — мы с тобой уже полтора года вместе, ещё больше дружим, а я её не знаю даже как твой друг. ты мою семью всю знаешь, с папой вы вообще кореша почти что. подготовился, сука. аргументы все в голове разложил и тут же кисе подал, а киса ненавидит, когда его ловят почти что голым в своей беспомощности и неподготовленности. — борь… что ему сказать? что ваня всё ещё боится привязаться, хотя намертво уже привязал хэнка к себе всеми возможными способами? что знакомство с мамой будет значить что-то серьёзное, а он боится и свято верит во все приметы о том, что парни сначала знакомятся с родителями, а потом сразу же уходят? или что киса с ней не разговаривал с три месяца, а тут внезапно заявится с “лучшим другом” домой и понадеется, что она ничего не поймёт? ваня даже не знает, нужно ли ей это! — я не в лучших отношениях с ней сейчас, — ваня кликает на предпоследнюю опцию, которая звучит наиболее правдоподобно и наименее жалко. — мы можем тебя с ней познакомить, но, я думаю, что это ни на что не повлияет. и будет очень неловко. — повлияет, — боря провожает кисин падающий на подушку силуэт глазами, перекидывая руку через его тело. — я буду знать, что ты знаешь, что я серьёзно настроен. киса фыркает, усмехаясь. кладёт ладонь на свой лоб тыльной стороной, тут же снимает и поворачивается к нему лицом. разговор о его проблемах с матерью может подождать. — серьёзно настроен на..? — наши отношения, — хмурится хэнк. — что, возьмёшь меня замуж через пару лет? боре не нравится, куда он ведёт, и он убирает руку с ваниного тела, теперь опираясь на оба локтя и лёжа на животе. да если бы было можно, и если бы киса согласился, боря бы ещё полгода назад его взял замуж, и сейчас бы они обсуждали, какой породы лучше завести кота. хэнк обожает котов. — а ты… ты не серьёзно к этому относишься? — что для тебя «серьёзно»? он смотрит на хенкина испытывающе, хотя держится очень даже смирно и спокойно. не дай бог он щас скажет «а для тебя?», киса башкой тронется. — не планировать бросать друг друга..? — тогда я настроен серьёзно, — ваня улыбается уголком губ, решая пояснить свой ответ, — просто, хэнк, нужно понимать, в какой мы ситуации. я бы, может, и хотел с тобой прям семью-семью, чтоб свадьба, дети, вся хуйня, но… ну. поэтому я даже не думаю про это, чтоб не обольщаться. боря кивает и ложится обратно, теперь с тяжеленным камнем на груди. ему придётся пиздец, как не сладко. ему и так тяжело хранить этот секрет, потому что, как оказывается, он не любил до нынешнего момента, до кисы, его милого любимого кисы, и ему нужно любить громко. чтобы все ванины фанатки знали, что он занят, и что не нужно слать ему сиськи в директ; и ему, хэнку, тоже не надо, потому что он тоже занят. хранить это в себе до конца жизни кажется наказанием за что-то серьёзное, сделанное в прошлой жизни. может, за убийство или ещё за чё. хэнк не верит в бога, потому что он его не раз и не другой кидал, но верит в судьбу и карму. это глупо, но ваня — точно и его судьба, и его карма. — о чём ты думаешь? тяжеленным камнем на груди оказывается ванина голова, которая догадывается, что для бори тема не закрыта. — о том, что это пиздец грустно. — я обещаю подумать о том, чтобы познакомить вас с мамой, ладно? — ладно. — не грузись только всей этой хуйнёй. главное, что мы уже друг у друга есть. в наших силах, чтобы нас не разлучили. — да, — кивает хэнк, пялясь в потолок и рефлекторно поглаживая кисины плечи, — да, ты прав. как обычно. киса обычно действительно прав. и всегда держит свои редкие обещания, поэтому правда думает о том, чтобы познакомить хэнка со своей мамой; в итоге честно думает, что это очень хуёвая затея, но всё равно идёт с ним к себе домой. ему здесь очень не нравится, и за те два года, что его тут не было, ни разу ему сюда не хотелось, хотя навязчивые сны с двумя хорошими воспоминаниями преследовать его не перестали. всё вокруг них такое же серое, депрессивное, тягучее и безнадёжное, что ване тут же хочется прыгнуть обратно в борину бэху и втопить поскорее обратно, в любимую клубную общагу. хэнк же его отторжение родной коробки не разделяет, видимо, предвкушающий беднятскую жизнь во всей своей красе. киса, конечно, маме скидывает деньги на карту, но из человека очень тяжело вывести выученную нищету, он по себе знает. подъезд встречает их родным запахом ссанины и курева, но боря держится молодцом, и к машине не торопится. пропускает кису вперёд, нервного и недовольного, и он проходит, ведя его за собой. неужели нельзя было переехать куда-нибудь получше, чтоб его не позорить, ей-богу. он звонит дважды, рассматривая старую обитую кожей с каким-то синтепоном входную дверь. помнит, как дёргал эту ручку, чтобы ворваться и запаковать все свои шмотки как можно скорее, когда его взяли в молодёжку. в августе в континентальную лигу, нужно не забывать, что он не абы, блять, кто. — ой, ванюш, а что же ты..? — дверь открывает незнакомая боре женщина в халате, которая тут же тянется к ване обниматься. ванюша. ну конечно он дома ванюша, кто же ещё. несмотря на это, хэнк чувствует какое-то напряжение, когда мама ловит его взгляд, не совсем понимая, кто он и что тут забыл. — мама, боря. мой… лучший друг, — представляет их друг другу киса, уловив в воздухе недопонимание, — боря, лариса. моя мама, соответственно. — приятно, — хенкин улыбается в своей очаровательной манере и протягивает ей руку. — взаимно. ну… зайдёте? боря чувствует, что она это спрашивает больше из вежливости, чем из искреннего желания принять гостей, но ваня кивает, будто не понимая этого, и проходит внутрь. хенкин заходит последний, закрывая за собой дверь. странно, что она ничего не знает о их дружбе; их вдвоём же постоянно крутят по всем доступным ресурсам. он помнит, что киса упоминал, что их отношения сильно ухудшились, когда лариса поняла, что он серьёзно настроен по поводу хоккея. сложно уловить, играют ли они в семью для него, или у них так принято. но если играют, то очень хуёво, если откровенно. в воздухе висит тишина, когда киса садится за стол на маленькой кухне, которая вроде визуально и чистая, а вроде и нет. хэнк такое правда раньше только на картинках видел, но знает от вани, что здесь чисто только потому, что его мама не любит и не умеет готовить; или, по крайней мере, не любила и не умела. его поят чёрным чаем с печеньем “к кофе”, не совсем заинтересованно спрашивают об успехах в хоккее, и боря физически чувствует, что кисловы что-то сильно хотят друг другу сказать, но не говорят из-за его присутствия. от этого ощущения хочется уйти, но вместо этого киса предлагает осмотреть его “комнату”, потому что ему надо там кое-что забрать, и вообще нужно убить двух зайцев одним выстрелом: и познакомить борю с мамой, и показать ему свою комнату. странный у него, конечно, вишлист, ну что поделать, ему, наверное, все мозги отбили на льду. киса торопится к залу, пока его мама нервно кутается в свой халат и стыдливо уводит глаза в пол, потому что он, как и ожидал, за стеклянными входными дверями находит на своём диване кого-то спящего и мужиковатого. золотое кольцо на её руке и вот это тело складываются в одну простую истину: мама вышла замуж и ничего ему об этом не сказала. боря смекает, что ваня опять был прав, и это не самая лучшая идея изначально, и успевает только уцепиться взглядом за какие-то отдельные элементы бывшей ваниной комнаты перед тем, как он ему чеканит: — выйди. сейчас. дважды ему повторять не нужно, и через секунду он уже за входной дверью, слыша разочарованное “ты вышла..?” сильно хочется извиниться, потому что именно боря спровоцировал кису вернуться сюда, когда он очевидно не хотел. и он именно это и хочет сделать, ошиваясь у подъездной двери, когда ваня спустя бесконечное количество времени чуть не проносится мимо него по инерции, останавливаясь в последний момент и тут же прижимаясь к нему всем телом. хэнк даже рад, что так и не решился выйти на улицу. киса обрушивается на его плечи штормом слёз, маленький и беззащитный; боря, может, и тупой, но не задаёт наводящих вопросов, потому что ваня сам всё ему расскажет, если захочет. пока что не хочет, всхлипывая и дрожа у него в руках, не показывает лица и всё жмётся, жмётся, жмётся, будто хочет склеиться с хэнком в одно тело. ему только и остаётся, что гладить его по спине и целовать в виски, ведь даже не понятно, что конкретно говорить ему в поддержку. уже в машине ваня курит в окошко, специально не смотря на борю красными глазами. хэнка так сильно гложет совесть, что он решает заговорить первым, лишь бы не сидеть тут в тишине без дела. — извини, что вернул тебя сюда. правда. — забей, — отмахивается киса, — я бы так и так как-нибудь про это узнал. только не жалей меня, ради бога. без вот этой хуйни про сочувствие и сострадание, окей? — окей. ваня не успевает разобраться, искренне он этого хочет, или говорит это чисто из-за нежелания показаться слабым. потом он усмехается сам себе, особенно сильно присасываясь к сигарете. — а этот хахаль, короче, проснулся от моего ора, и спрашивает её: а это кто? — у него это нервное, но он поворачивается к хэнку, смеясь, — прикинь? она ему про меня ваще ни слова не сказала! ваня потом говорит что-то ещё сам себе, докуривая и выбрасывая окурок на улицу. просит борю отвезти его к “твоим” и включает музыку на радио, смотря в лобовое перед собой. — а знаешь, я ей никогда нужен не был. она же мной залетела в унике, и её оттуда числанули за это. могла бы быть химиком каким-нибудь или даже врачихой, а в итоге парикмахер в салоне красоты «елена», — насмешливо откровенничает киса, когда боря едет по более дорогому району. — карьера мечты. конечно, она меня ненавидит. боря разрывается между желанием поддержать его, сказать, что ничего подобного, или ещё чего напридумывать, и желанием выпрыгнуть, нахуй, на дорогу прямо на ходу. — а я думал ей квартиру получше купить, когда зарплата будет хорошая, — продолжает ваня снова ломающимся голосом, тут же скукоживаясь и поджимая губы. — а оно вон чё. у него только-только глаза просохли, а опять мокнут, и хенкин паркуется возле своего дома детства, маринуясь в мыслях о том, что киса был прав, и они разные во всём, и ему не следовало соваться в его прошлое. не потому, что ему противно, а потому, что ваня опять роняет слёзы из-за этого, а он ненавидит это дело, особенно при ком-то, боря знает. боря тоже ненавидит слёзы, когда они кисины. ване не нужна словесная поддержка, но он очень дорожит физической: хэнк держит его в своих руках, неудобно перегнувшись через коробку передач и подлокотник, и рушит своими поглаживаниями ему его ебейшую причёску. гондон. — всё, я успокоился, — ваня резким движением скидывает с себя его руки, выпутываясь и выскакивая из машины. глубоко вдыхает и промаргивается, надеясь, что это поможет от краснющих глаз. на всякий случай смотрится в боковое зеркало и цокает, недовольный собой. едва из машины выходит и боря, все свои загоны кисе тут же кажутся не такими значительными, чтобы по ним убиваться. хенкин смотрит на него так, будто это он втайне от него вышел замуж за какого-то алкаша. не дай бог. — давай, — он кивает хэнку, чтобы подтягивался к нему, потому что киса уже позвонил в домофон, и оксанка уже им открыла дверь. — кис, — боря тормозит его, дёргая за рукав, и за ними хлопает подъездная дверь, — я очень тебя люблю. — хорошо? — у вани вырывается нервный смешок, потому что он не ждал от него признаний в любви в подъезде, пусть и очень даже не обрыганном. — я знаю, я тебя тоже. пойдём уже, или ты мне ещё какой-нибудь фанфакт хочешь рассказать? боря отрицательно качает головой, украдкой целуя его в уголок губ и отпуская вверх по лестнице. где-то глубоко внутри ваня не доверяет этому внезапному порыву любви, потому что обычно это ничем хорошим не заканчивается. но в дверях квартиры стоит оксана, накрашенная, с уложенными волосами, и больше всех ждущая брата из “колонии строго режима”. на шорох их объятий подтягиваются остальные хенкины и зуев, непривычно опрятный и тоже, сука, уложенный. даже надухаренный: ваня это улавливает, когда обнимается с ним и ворчит, улыбаясь, чтобы не мял ему причёску. из всего их сборища туда больше всего не вписывается, конечно, ваня, который им ни кровно никто, ни даже ничей бойфренд (официально), но которого всё равно крепко обнимают и зовут с собой за стол. столько лет прошло с момента, когда они с борей начали дружить, а всё равно непривычно. первый час проходит в обсуждении, в основном, хоккея. ванины достижения, борины достижения, клубные достижения, опять ванины, опять борины. почти, как на интервью, только нет. следующий час о гене с оксаной и их планах на переезд в свою квартиру, от чего киса, конечно, до сих пор в ахуе. затем ещё пара часов проходит за обсуждением здоровья, ещё каких-то планов, наставлений и поучений, и даже за какими-то дальними родственниками и политикой. боря всё это время сидит за столом прямо напротив своих родителей, кивая и тайком поглаживая кисину коленку. ну бунтарь. — дырку мне натёр, — между жадными и тихими поцелуями в бориной комнате шепчет киса, прижатый к стенке. — думаешь? — усмехается боря, отстраняясь и откровенно любуясь ваней, с которым не увидится ещё сутки-другие, потому что “столько всего переделать надо с гендосом!” — люблю тебя страшно. — да хорош уже, — улыбается киса, тоже хэнком любующийся, — я тебя тоже. боря так аккуратно, как только может, целует его в уголок губ и потом в кончик носа, тут же его прикусывая, чтоб не расслаблялся. отпускает кису, отступая на шаг, и дёргает дверную ручку. — всё, уматывай, — заметив папу в другом конце коридора, говорит он. — фу, как некультурно, — выпроваживается киса, улыбаясь. из кухни выходит гена, сердечно благодаря хенкиных за вечер и всё такое, чтобы ещё сильнее подмазаться к оксанкиным родителям. неловко прощается с самой оксаной, не решаясь целовать её в губы при такой зрительской толпе, и пожимает руку боре. киса же, обуваясь, тоже благодарит всех возможных за гостеприимство, но не так сильно, потому что ему не перед кем выслуживаться, и шутливо обещает анатоличу, что не будет сильно “праздновать”. чуть по привычке не посылает хэнку воздушный поцелуй и уходит, семеня за геной на парковку. — ты плакал, что ли? когда вы только приехали, — первым делом спрашивает он, когда ваня садится в его новую машину. тоже подержанную, но менее пацанскую и более приличную, чтоб оксане “не так стыдно было хоть со мной ездить”. — да там хуйня, — отмахивается ваня, потому что в груди опять неприятно колет. ловит очень недовольный и даже обозлённый генин взгляд, и тут же поясняет: — с мамой. отношение гены к боре пусть и заметно смягчилось со временем, но не значило, что он полностью ему доверяет. как другу — да, как кисиному парню — не очень. зуев, может быть, и не эксперт в области гейских отношений, но пиздить друг друга на катке до кровавых соплей из-за шайбы, а потом лечить один другого в ванной — это нихуя не романтично, а очень даже нездорово. плюс он мажор, а ещё туговат, что бы там киса ему ни приписывал. да и вообще, в остальном он уж сильно какой-то хороший, и если судить по предыдущим ваниным отношениям, то ничего хорошего (иронично) из этого не получится, и поэтому гена от бори всегда ждёт какого-то подвоха. хотя ваня с ним пиздец счастлив, тут им обоим нужно отдать должное. первое время вообще разговоров только и было, что про то, какой он заботливый и милый, а потом они друг к другу привыкли, и киса зачем-то гендосу сообщил, что хэнк ещё и трахается нормально, хотя гендос и не спрашивал. ну, конкретно это он и не проверит никак, и поэтому ване верит сразу и на слово, а то он умудрится и это ему попытаться доказать. сейчас, когда прошло уже полтора года, немного глупо ждать подвоха, потому что всё как раз только устаканилось, и боря с ваней тоже, вроде бы, пиздецки счастлив. но беда, в общем-то, приходит, откуда не ждали. — мне кажется, что хэнк хочет большего, — признаётся киса, свернувшись под пледом в гениной почти полностью упакованной в пакеты квартире на диване. предпосылок к этому откровению не было: по телевизору крутят “не ври мне”, которые они с зуевым смотрят чисто из уважения к жанру, и ваня довольно комфортно устроился на подлокотнике, поджав к себе ноги. — в смысле? куда ещё больше-то? — гена слегка хмурится, переводя взгляд на кису и уменьшая звук на телевизоре. — жениться, в смысле, — бурчит ваня недовольно, — может, просто рассказать о нас ещё кому-нибудь, не знаю. вряд ли аутнуться, но. — ну и хорошо. зуев пожимает плечами, потом вспоминает, о ком идёт речь. киса об этом и не забывал, удостоверяя его очень раздражённым взглядом, в котором отчётливо читается “ты чё, тупой?” его счастье, что они оба уже всосали по бутылке пива, и ругаться друг с другом это не в их природе. — в плане, что он серьёзно тебя воспринимает. это ж хорошо. — да, но я же не могу ему этого дать, — ваня переворачивается и садится на жопу, как всем людям и положено. пялит в экран только чтобы не встречаться с геной глазами, — потом он захочет жениться, потом детей, и чё? у нас ни то, ни то не получится никак. — можно переехать куда-нибудь, если вы не будете себя ограничивать россией для хоккея. киса поводит плечами и поджимает губы так, как он обычно это делает, когда слышит не тот ответ, который хотел. он может хоть четырежды поменяться внешне, накачаться, перекраситься в серо-буро-малиновый и полностью поменять свой род интересов, но гена всегда будет его знать, как матери знают своих детей. есть же такая тема, что мама чувствует, когда с её ребёнком что-то не так, так вот у них с кисой так же. — ну что? — зуев выключает телевизор, двигаясь ближе. — он меня скоро бросит, — киса уводит глаза в пол, растерянный и грустный. — с чего ты это взял? — я это чувствую. из-за этого, и ещё потому что мы знакомились с моей мамой, и потом он мне сегодня дважды сказал, что любит, — ваня поворачивается на гену, — зачем такое говорить аж дважды в один день? — потому что он знает, что вы не увидитесь ближайшие пару дней, и будет скучать? — пожимает зуев плечами. — ты вот сам напридумываешь себе чего-то, и сам загоняешься. гена протягивает руку, чтобы ваня уложился к нему на плечо, и обнимает его, погладив по спине. тяжело, наверное, с такой дурной башкой на плечах жить каждый день без перерыва. — если он меня потом в лоб поцелует, то точняк бросит, — продолжает кислов, — а я не хочу, чтоб он меня броса-а-ал. — тогда поговори с ним. хотя это, ну, откровенно говоря, тупая предъява. ваня отслоняется и вопросительно смотрит на зуева. — ну типа, я бы охуел, если бы после того, как познакомился с тёть мариной, решил побыть романтиком и сказать оксанке, что люблю её, а она мне сказала, что это значит, что я её скоро брошу. — потому что вы две гитары, много ли вы понимаете, — приводит киса весомый аргумент. потом он пускается в объяснения неочевидных различий между гетеро и негетеро парами, в итоге всё равно приходя к выводу, что было бы гораздо проще, если бы он “родился тёлкой”. не дав зуеву и шанса проанализировать собственные мысли, он перескакивает со своих отношений на обсуждение гениных. он не хочет оставлять кисины загоны необсуждёнными, но понимает, что ваня сам уже не хочет их обсуждать, но и признаваться в этом не хочет. хуй его поймёшь, этого кису. одно гендос знает точно: если вдруг, не дай бог, вскроется какая-нибудь грязь, и боря реально его кинет по какой-нибудь необъективной причине, то он вообще не побоится вписаться за кису. а то он сколько угодно может с борей драться, а когда будет нужно ему ебальник набить по-настоящему, он скорее расплачется.