the ninth

— …кислов, чернышов и хенкин, с калининым и мелениным на льду у грифонов, самое энергичное звено их команды. люди, способные создать гол из ничего, кислов… гол! один-один, — объявляет диктор, ликуя, — двенадцать секунд потребовалось грифонам на то, чтобы использовать численное преимущество… у экрана домашнего телевизора гена радуется так, будто сам только что забил. подпрыгивает на диване и дерётся с воздухом, улыбаясь от уха до уха. до обмотки в шарф команды ещё, конечно, не дошло, но болеть за дорогого сердцу друга, почти что брата, это совсем не мешает. — забили? — с кухни высовывается оксана в слегка помятой домашней пижаме и с небрежным пучком на голове. — да! во, смотри, радуются, — он указывает пальцем на экран, где крупным планом показано, как улыбающийся киса обнимается с сокомандниками и хэнком. новость о том, что боря переходит на правый фланг, в начале сезона шокировала всех фанатов клуба, старшего хенкина и даже самого гендоса, который был уверен, что тот не станет сдавать позиции ради вани. ему остаётся только гадать, какие скандалы устраивал хэнку анатолич, потому что, если судить по кисиным рассказам, он скандалит даже по поводу не так завязанных шнурков на коньках, не то, что по поводу смены позиции на льду. неудивительно, что он лысеет. оксана же на экран смотрит с радостью и некоторой тоской; по брату, по собственной поломавшейся фигурной карьере и так и не начавшейся хоккейной. то есть, сейчас её всё устраивает: она живёт, наконец-то, отдельно от родителей, вышла в ремиссию, работает на (относительно) любимой тренерской работе, водит красивую машину, да и парень у неё нихуёвый, не везде таких заботливых раздают. а раз в месяц-другой всё равно грызут мысли о том, что было бы, если бы ей тоже дали попробовать себя в профессиональном хоккее. реалистично говоря, она бы так и так себе что-нибудь да растянула, и таких высот, как брат или папа никогда не достигла бы, просто потому что женский хоккей не много кому интересен. но помечтать никогда не вредно, а зачастую даже наоборот — очень полезно. — им идёт вместе играть, — добавляет хенкина, смотря на то, как игра продолжается, — одновременно.. — да, — согласно кивает зуев. в дуэте одновременно на льду “девяносто девятые” пока что просто уничтожают все попадающиеся им команды, доказывая раз за разом, что хенкин кого попало в клуб не берёт, и вообще у них обоих хоккей заложен в днк. нельзя не радоваться, зная, что это именно то, чего киса так долго хотел. а играть, зная, что у тебя за спиной почти всегда твой бойфренд, чисто в теории должно быть гораздо легче морально. гена с оксаной ещё в октябре обсудили со всех сторон и позиций борино решение уйти на правый фланг. сначала общий созвон вчетвером (и чуть-чуть впятером, если считать мела), потом созвон отдельно у гены с кисой и оксаны с хэнком, а уже после них составление общей картины вдвоём. из того, что они оба выяснили, можно выделить несколько основных пунктов: боря до сих пор не может разобраться, нужен ли ему хоккей, и поэтому не видит смысла отбирать у вани желаемое место под софитами, а ваня, в свою очередь, очень это ценит, и всё равно думает, что боря его рано или поздно бросит, но поговорить об этом с ним не хочет, потому что это нелепо, и он так только накаркает. из всего этого лично оксану больше волнует то, что хэнк не понимает, чё ему вообще надо, и поэтому не в полную силу выкладывается и на льду, что влияет на всю его команду. гене же остаётся только считать дни до момента, когда ваня позвонит ему и скажет, что нёс хуйню всё это время, и никто его не собирается бросать. ну и благодарить небеса за то, что оксанка всё-таки ответила ему в инстаграме на составленное вместе с кисой сообщение. семейной жизнью это пока что не очень можно назвать, но зуев её уже так называет, потому что это помогло напроситься на должность администратора, соответственно, на повышение. хенкина, на самом деле, до сих пор зарабатывает больше него, и это до сих пор его парит, пусть она и говорит, что ей на это всё равно, но это всяко получше, чем когда он работал барменом. но если они заведут какую-нибудь смешную маленькую собаку, как оксана хочет, то они очень даже могут считаться семьёй, чё бы там киса с хэнком ни говорили, а говорят они много и часто без повода и смысла.

***

— тебе надо побриться, — констатирует киса, тыча хэнка пальцем в щетину на щеке. — начина-ается, — тянет боря, улыбаясь уголком губ и заваливаясь спиной обратно на простынь. ванина нелюбовь (или зависть) к его щетине началась как раз тогда, когда она у него появилась, потому что ему “колется” и “неудобно целоваться”. теперь он всякий раз отворачивается, когда небритый хэнк лезет к нему с поцелуями, и гонит его бриться. а это, между прочим, сильная заёба. хотя откуда кисе про это знать с его тремя пушинками над верхней губой. но он никогда на это всерьёз не злится, потому что хенкину очень даже идёт, придавая ему более взрослый вид и какую-то брутальность. он с этой щетиной особенно красивый на эдитах под какую-нибудь крутую музыку. просто реально всё потом чешется после него, ну тоже совесть надо иметь. красота требует жертв, и иногда эти жертвы это эта красота и есть; кисе своё нераздражённое лицо ещё пригодится. у него в комнате всегда холодно, и эти три весенних дня перерыва между сезоном и плей-оффом они проводят именно в ней, общажной и классной, с нежно-голубыми стенами и белой незадрипанной мебелью, а не в бориной “душной и уродской”, с белыми стенами как в дурке и полупустым шкафом. конкретно: лёжа на ваниной кровати до затекания конечностей, потому что во время матчей они обычно у всех на виду, будь то сами игры или же поездка в автобусе в другой город на следующую игру, и зажиматься приходится на две минуты в каких-то туалетах на заправках. хэнку с каждыми такими прятками всё тяжелее и тяжелее скрываться, если честно. и несмотря на полнейшую друг в друга влюблённость, даже в общаге за закрытыми дверьми приходится всегда быть начеку. не зря. киса, продолжая играючи отбиваться от бориных попыток поцеловать его в шею или ещё куда, первый слышит, как открывается дверь их квартиры (по факту, это вообще не квартира, просто двухспальная комната в более продвинутом кхльном крыле общаги клуба хенкина, но все вокруг условились называть это квартирой, и киса с хэнком не стали идти против толпы), и пялится на борю, такого же напуганного. первое, что приходит им обоим в голову, это затолкать его в тесный шкаф, скрипя вообще всем, чем только можно, и обозлённо перешёптываясь. стук в комнату раздаётся как раз, когда ваня хватает с края кровати борину толстовку с его фамилией латинскими буквами, и в дверном проёме показывается анатолич. киса прижимает к себе скомканную толстовку и искренне надеется, что на его лице не написано “я только что трогал вашего сына, и щас он у меня в шкафу, извините”. — здрасьте, — первым заговаривает он, — а вы чё? коротко и по делу, не доебёшься. — ты чё тут шумишь? — не реагирует на его вопрос старший хенкин. — а я вещи свои, вот, разбираю, — ляпает киса первое попавшееся, кивая на толстовку в своих руках, — что в стирку, а что нет. — это хорошо, это полезное дело. анатолич кивает сам себе и стоит в проходе, нервируя кису и задыхающегося хэнка с каждой секундой всё сильнее. ваня молится, чтобы он там не чихнул, или его батя не полез проверять чистоту его шмоток, или вдруг не началась пожарная тревога, и хэнку не пришлось гореть в этом блядском шкафу ради их секретных отношений, или ещё бог знает что. — я, это, чё пришёл-то, — да, хороший вопрос, — ты сына моего не видел? нигде чё-то найти его не могу. ёб твою мать. теперь борина очередь молиться, чтобы кисе пришло в голову что-нибудь такое же разумное, как отмазка со стиркой, или даже ещё круче. ты же умеешь, киса, родной, у нас же связь теле-блять-патическая уже налажена, услышь и скажи умное что-нибудь, ради бога, в которого мы оба не верим. — видел, — хэнк не смотрит в щёлочку, потому что боится случайно вывалиться из шкафа прямо отцу под ноги; он ещё и стоит, сука, на каких-то то ли носках, то ли штанах, блять, хуй пойми, и всё вокруг него так и норовит либо упасть, либо проскользить под ним и выкинуть его наружу, — он на пробежку ушёл с полчаса назад. умница, киса, ну какой же ты молодец, господи, как же хорошо, что ты такой умный родился. вас таких на планете земля осталось-то, наверное, двое. — ага. ну ладно, как прибежит обратно, скажи ему, что его отец ищет, — старший хенкин усмехается, пока младший покрывается холодным потом, шестым чувством ощущая что-то неладное, — и сам долго тут не засиживайся, завтра выезд рано. — конечно, — киса улыбается, и дверь в его комнату закрывается, хэнк понимает по щелчку ручки, но не высовывается. за стенкой щёлкает ручка и входной двери, но боря всё равно не выходит, ожидающий ваниной команды. он же выглядывает в коридор, проверяя, точно ли анатолич ушёл, и только потом открывает шкаф, выпуская бледного младшего хенкина наружу. — вылезай, герой-любовник, — немного нервно смеётся киса, обнимая его за плечи, — я уже думал, придётся тебя в окно выбрасывать, чтобы ты там себе на подоконнике висел. — я так пересрался, — признаётся боря, не разделяя его смеха.       в шкафу он пришёл к одному серьёзному и неприятному осознанию. сначала он хочет им поделиться с мелом, но тот ещё с начала сезона делит жилплощадь с придурошным вторым вратарём-задротом, который никогда не выходит из квартиры, и которому это борино осознание нельзя услышать ни за что на свете. переписки это дело не потерпит, потому что на то оно и серьёзное, и боря звонит оксане, но рядом с ней любопытный геннадий, с которым у них по очевидным причинам дружба с ноткой неприязни. у гены к боре, потому что он ебёт его лучшего друга, у бори к гене, потому что он ебёт его сестру; тут непонятно, что хуже, но это легко и просто, не то, что борино осознание. в итоге он держит его в себе всю следующую неделю, а потом неделю после, и ещё одну, до момента, пока в межгородном автобусе вся его команда не засыпает перед наступающей игрой, а киса в шумоподавляющих наушниках не скатывается ему на плечо, чтобы оттуда на его худак пускать сонные слюни. это не по-пидорски, если хэнк никак на это не реагирует, и никто ничего не видит в синей потолочной подсветке. он смотрит в окно, на ночную тёмную трассу с высокими длинными фонарями, которые провожают их с полчаса и кончаются, и редко проносящиеся мимо них машины. боря думает над этим под свои любимые нежные и чувствительные песни от женщин, которые что-то понимают в любви и тоске, и над которыми киса смеялся ещё в начале их дружбы. когда это вообще было? лет пять назад, получается? почти год они вместе в кхл, два в мхл, неполный год в “соколах”, но они и до этого друг друга в каком-то смысле знали, поэтому можно считать как пять. уже три из них они встречаются, а это, вообще-то, половина чьей-то очень маленькой жизни. боря думает и думает над своим осознанием, пока не начинают болеть башка и сердце. это никак не помогает уснуть, но водитель выключает свою подсветку, будто желая поддержать его и помочь погрузиться в желанный сон, за что хенкин мог бы быть и благодарен. хотя это тоже мало, чем помогает, и он решает переключиться с меланхоличных раздумий на более важные и менее тяжёлые, хоккейные. он теперь правый форвард, и ему нравится гораздо больше играть одновременно с кисой, чем поочерёдно, и это даже помогает двигать их команду вверх по турнирной таблице. однако, от папиных внимательных тренерских глаз явно не укрывается, что он выкладывается не на полную силу. играть в хоккей — классно, но он будто бы не на своём месте. мел искренне радуется каждой победе, киса вообще в предвкушении их будущего кубка гагарина, который они точно заберут, если продолжат в том же духе. что уж там, даже подменные хоккеисты четвёртого разряда всегда заряжены перед играми и уже почти распределили между собой индивидуальные награды. все вокруг него знают, кто на какой позиции хочет продолжить, и усердно тренируются на благо команды и себя любимого, ходят на интервью и прочую нелепицу, занимаются хобби, развиваются. боря же как будто бы остался на уровне развития себя шестнадцатилетнего. все победы он принимает как должное, потому что до этого в жизни проигрывал лишь четыре раза. все желаемые награды у него есть, игры одна от другой ничем особенно не отличаются, и двигаться вверх по карьерной лестнице у него нет никакого желания. куда ему выше метить? на олимпиаду? в нхл? так его и взяли, да. спят и видят, как сын какого-то там известного в россии хенкина состоит в их командах. да ему и не то, чтобы прям сильно туда хочется. серьёзно, даже если бы позвали. в нхл всё такое же, только платят в три раза больше, и в три раза больше на твоей шее ездят; а боря уже привык к поблажкам, потому что у него папа — сами знаете кто. это кисе, целеустремлённому и горящим хоккеем, самое место в самой крутой лиге в мире. и он туда обязательно попадёт через пару лет или вообще когда захочет, потому что ему это нужно, это его мечта, и он заслуживает, чтобы она сбылась. ему просто никак нельзя провалиться, но он никак и не провалится — это же киса. иван кислов под номером девять, двигатель, мотор “грифонов”, из грязи в князи, и так далее, и тому подобное. но теперь встаёт вопрос, который они с ваней тактично обходят последние два года: а хэнк-то куда? в смысле, что когда киса будет в нхл, как они будут встречаться? реалистично говоря, борю и правда хуй возьмут, а если и возьмут, то очень вряд ли в одну с кисой команду. и нахуй оно тогда нужно? как им быть вместе, чтобы не поломать кисину карьеру, но и чтобы видеться чаще, чем раз в год на три месяца? самое ебаное, что хэнк сам себе не может ответить на вопрос “если не хоккей, то что?”, который так полюбили интервьюеры и журналисты. боря всегда выкручивался, отвечал что-нибудь колкое типа “то хоккей, но на другой позиции”, но по факту он в душе не ебёт. фигурное? ему почти двадцать три, блять, года, люди в этом возрасте фигурную карьеру заканчивают. тренерство? так он к двадцати пяти облысеет. может, тогда пойти в универ? а на кого? его вообще возьмут? результаты егэ, вроде как, аннулируются через пять лет после сдачи. второй раз он эту залупу сдавать не будет. официантом? нет, а то его узнают и будут клипать с ним видосы “посмотрите, что с ним стало”. баристой? ещё хуже. пожарным? там, вроде, только и нужна, что физическая подготовка. нет, он не готов собой рисковать. ментом? ну это просто пиздец. какие вообще профессии есть?

работа бещ образования|

сука, ещё и интернет не ловит. с одной стороны, если бы не контракт на следующие два года, то боря бы вот завтра скинул с себя все обязанности и ушёл из команды; с другой, страшно. он же правда больше ничего не умеет, кроме хоккея. ну, с английским у него в школе неплохо было, но вряд ли этого достаточно для какого-нибудь переводчика. о, может, на филфак? там хуй пойми чем занимаются, вроде бы. боре подходит на сто процентов. но егэ, скорее всего, всё равно пригодится. блять. киса на плече дёргается во сне, наверняка всхрапывая, и хэнк чувствует себя виноватым перед ним, потому что приходит к твёрдому решению, что с концами бросит хоккей через два года, когда у него кончится контракт. ну или не совсем твёрдому. да и не прям с концами. бля.

***

      перед лицом маячит кисина белая девятка на его синей форме, и боря концентрируется только на ней и противниках вокруг, изо всех сил стараясь перебить перегруженный мозг болью в мышцах. ваню углует чужой форвард и некрасиво впечатывает его в борт. его сажают в коробку позора под улюлюканье толпы, и меняют на другого центра, после чего ещё раз вбрасывают шайбу. теперь её ведёт к соперническим воротам хэнк, не решаясь забивать, и передаёт её своему защитнику, который тут же перекидывает её обратно кисе. последние несколько игр они практикуют тактику, буквально приснившуюся игорю: перебрасывать шайбу между собой настолько часто, насколько возможно, чтобы противники сильно не охуевали. хотя это ебанутый риск, и так-то её очень даже легко перехватить в этих подачах. благо, ваня думает за всю свою, чужую и ещё какую-нибудь команду, забивая шайбу без каких-либо видимых усилий. талант, нихуя не скажешь. его смена оказывается совсем немного медленнее и упускает шайбу в одной из передач, но хэнк даже не успевает огорчиться и отобрать её, потому что тоже меняется. в овертайме плэй-оффа всё гораздо напряжённее, потому что каждая ошибка может стать роковой, и киса жуёт свою новую прозрачную капу, не терпя выйти на лёд. мел чудом отбивает шайбу в буквальном сантиметре от гола, и ваня тут же влетает в игру, едва дождавшись, когда второй центр пересечёт борт. хэнку до своего выхода остаётся секунд тридцать, потому что второй правый нападающий заметно выдохся, но он замечает за собой, что вообще не переживает, уверенный в кисе на двести процентов. или, может, ему просто похуй на эту игру, тут снова непонятно. ваня летает над катком на нечеловеческой скорости, разрезая лёд под собой в мелкую крошку и уворачиваясь от защитника противников, но из-за этого опрометчиво попадая в железячку ворот. громко матерится перед тем, как хэнк тоже прыгает на каток, моментально перехватывая шайбу у чужого центра. киса катит вровень с ним по его левую руку, и он в моменте понимает, что он его не страхует от других, а ждёт паса. боря почти доезжает до ворот, приготовив вратаря ловить шайбу справа, и резко отдаёт шайбу кисе, которую тот так же резко забивает слева, буквально протиснув её между вратарским коленом и льдом. толпа орёт, и боря разделяет их радость только потому, что киса тоже сияет невероятной гордостью за самого себя и за них. его хочется поцеловать, но нельзя; и даже не потому что у них обоих капы во ртах. послезавтра полуфинал, который решит, будут ли они сражаться с другой командой за кубок, мать его, гагарина, и слава богу, что им не нужно никуда завтра ехать. все вокруг него кишат каким-то восторгом, предвкушением или даже возбуждением, а хэнк всё никак не может собрать самого себя в единое целое и перестать уже погружаться с головой в свой выдуманный кризис двадцати лет. ему меньше, чем через месяц двадцать три, вообще-то. киса не видит его туманности то ли осознанно, то ли потому что слишком увлечён тренировками, подготовками, играми, интервью, постами в соц. сетях и прочей положенной звезде типа него чушью. но ему и никак нельзя видеть хэнка таким, чтобы это не убило его спортивный дух.       именно поэтому за советом боря идёт к своему давнему психологу егору меленину, который впервые за, блять, два месяца остался сам с собой в номере. ну или хенкин впервые за два месяца собрался с силами, чтобы попросить у мела совета.        в его номере пахнет совсем не так, как в их с кисой, и разбросаны вещи тут и там, как будто их попытались грабануть накануне, но ничего ценного не нашли, и в итоге просто напакостили. сразу видно, что тут никто ничьи шмотки вечером по полу не подбирает, зная, что второй слишком устал за день, чтобы закинуть форму в стирку. боря лелеет в голове тёплое воспоминание о том, как смотрел на спящего на животе ваню в одних только трусах на своей кровати и на дорожку толстовки-футболки-штанов-носков, пролегающую через порог его комнаты. настоящий мел не из воспоминаний смотрит на него со вселенским пониманием и готовностью слушать, смотря светло-голубыми глазами в его мутные синие. сидит на кровати, сложив руки на коленях, и ждёт.        — ну? — вместо какой-то мудрости уровня оракула или хотя бы акинатора, говорит мел.        хэнк поджимает губы, внезапно постыдившись своих же мыслей.        — мне кажется, что нам с кисой нужно расстаться. я хочу, чтобы ты меня отговорил, или наоборот убедил в этом, потому что я трус и не умею самостоятельно принимать никакие решения. — ого, — егор хлопает глазами в растерянности, явно не ожидая, что у них будет такой разговор. осматривается в поиске одноразки, хлопает себя по карманам спортивок и находит её там, затягиваясь и протягивая боре, чтобы тоже чуть-чуть раскумарился. хэнк не упускает такой возможности, — ты его разлюбил? боря отрицательно качает головой, после чего выдыхает дым через нос и машет рукой в воздухе, чтобы рассеять его и не завести пожарную сигнализацию. — думаешь, что он тебя? — нет. — вы часто ссоритесь? — нет. — у меня больше нет вариантов, — мел тут же сдаётся, откидываясь на свою подушку и вытягивая ноги. боря сидит боком к нему, затянувшись ещё раз, и смотрит себе в ноги, виноватый и растерянный. чешет затылок и возвращает егору одноразку, тоже ложась, но поперёк его одноместной кровати. свешивает ноги и складывает руки в замочек на груди, переводя взгляд в потолок. почти как на той картинке с психологом и его пациентом. — я… с пару месяцев назад… ну, блять, где-то в апреле или марте, мы, короче, тусовались у него в комнате, это ещё в общаге было, помнишь, когда у нас три дня выходных было? — мел кивает, и хэнк продолжает, — ну вот, и мы были у него в комнате, и тут к нам зашёл мой батя. киса тебе рассказывал, по-моему, — егор опять кивает, но не перебивает, — ну, он нас не спалил, а меня мы запихнули в шкаф. и я стоял, короче, в этом шкафу на кисиных носках, боялся дыхнуть не так как-то, чтобы себя не выдать, и подумал, что это мне вот так по шкафам придётся ныкаться всю-у-у свою ебучую жизнь. потому что мы с кисой оба мужики, и мы оба, типа, довольно медийные кадры, и даже если мы уйдём из лиги, нас всё равно могут спалить, и нам обоим пизда. и вот я стоял там, и подумал ещё, что я так не могу. я вообще не такой человек, мне не… не в смысле, что я не гей, а что я не могу прятаться, короче, я не хочу, чтобы киса был моим секретом, и я его. он такой… ну такой, короче, его нельзя прятать, я наоборот хочу всем тыкать в то, что он мой, понимаешь? ты, вот, например, с риткой часто после игр и обнимаешься, и целуешься, и фотки у вас тоже совместные везде есть, и вам ничего за это нет. а у нас… ты понял. хенкин выдерживает долгую паузу, в которую меленин обмозговывает услышанное. боря принимает это за приглашение подвести болезненный промежуточный итог своего монолога: — я думаю, что мне было бы гораздо проще с девушкой. — а ты готов попробовать с девушкой? — без раздумий отбивает его признание мел. — так, ладно, во-первых… во-первых, я в ахуе. киса, соответственно, не в курсе, раз ты тут? боря держит с ним зрительный контакт и кивает, опять поджимая губы. “совсем как киса” проносится со скоростью сапсана у мела в голове. это будет тяжело — и под “этим” он имеет в виду не этот разговор, а борину эту идею с расставанием. вот им обоим как чё придёт в голову, так хоть стой, хоть падай. — давай поступим по-человечески, и ты не будешь ему ничего говорить до конца сезона, — первым делом обозначает он, — ты и так уже вон сколько молчишь, а если он ещё и до сих пор тебя любит, это убьёт его перед финалом. — я это и сам понимаю, я и не собирался, — обрывает его боря, чтобы не думал, что он уж совсем изверг, — так я же тоже его люблю. — тогда не расставайся с ним. — это сложнее, чем ты думаешь. хэнк вымученно стонет, зарываясь пальцами в светлые волосы. тяжело вздыхает и собирает руки почти как для молитвы, держа себя за лицо. отнимает их и опять смотрит на егора. егор думает о том, что это, наоборот, гораздо проще, чем он думает, но не говорит, потому что боре даже чисто визуально нужно выговориться. у него всегда с этим были проблемы, сколько мел его помнит. и он всегда знал, откуда у него это, но никогда не говорил, чтобы не ранить. хотя лучшие друзья на то и лучшие друзья, что они не могут ранить честностью; это уже совсем другой разговор, пауза затянулась. — я два месяца назад понял, что хочу семью, мел. с браком, детьми, вот этим всем. у меня этого не может быть с кисой, как бы сильно нам ни хотелось. — ну, тогда я буду честен. ты — мудак, борь. потому что два месяца ходишь с этой мыслью, вместо того, чтобы признаться во всём кисе. ты бы ещё в марте мог со всем этим разобраться, но зассал и не стал ему ничего говорить, и поэтому ты лживый мудак. без этого, — егор открещивается от него ладонью, показывая, что не будет его слушать, пока не закончит говорить. опять же, лучшие друзья нужны именно для этой жгучей правды, — ты для меня всё ещё лучший друг, и я всё ещё пиздец как тебя люблю и уважаю, и если ты расстанешься с кисой, то я буду на твоей стороне как ребёнок разведённых родителей, которому в суде дали выбор остаться с одним из родителей, но ты мудак. и я вроде понимаю, о чём ты, а вроде ты полную хуйню несёшь. я понимаю, что ты хочешь семью, и тебе тяжело прятаться. это грустно. но вы любите друг друга, и я не знаю, что ещё нужно для хороших отношений. вы постоянно вместе, в отличие от меня с той же ритой. может быть, тебе просто нужно чуть-чуть от него отдохнуть? об этом он как-то не подумал. но внутри боря уже знает, что ему не нравится этот спич меленина не потому, что он прав, а потому, что говорит не то, что он хочет. егор сам же объяснял ему эту цепочку человеческой логики ещё в их школьные года: если не можешь сделать выбор, предложи его другому человеку, и если его ответ тебе не понравится, значит, свой выбор ты уже сделал. а хэнк в жизни самостоятельно и осознанно сделал только три вещи: попросил кису покрасить ему волосы, попросил гендоса прикурить, и попросил папу перевестись на правый фланг. для четвёртого в жизни решения расставаться со своей трёхлетней первой любовью это как-то дохуя. — я не говорю, что это стопроцентное решение вашей… твоей проблемы, — продолжает мел, — но прежде, чем рвать отношения с кисой, подумай, может быть это именно оно? у пар такое бывает, когда наступает кризис, в который им хочется расстаться, а проблема именно в, типа, бытовухе. я в том году так чуть с ритой не расстался. а вообще, лучше с самим кисой этот момент обсудить. может, он тоже что-то такое чувствует. — я думал об этом. о “поговорить с кисой”, в смысле. но а что если он такое не чувствует? это же пиздец обидно. ну типа, прикинь, твой парень — или девушка, в твоём случае — уже два месяца думает, бросить тебя или не бросить. — а лучше просто его бросить? хэнку будто стрелой в глаз, а не яблоко на его башке попали. он кусает нижнюю губу, взвешивая слова егора и свои на чашах весов. нет, всё-таки бесит, что он прав, и быть просто брошенным — гораздо хуже. особенно после почти трёх лет отношений. боря же мямля. он даже эти отношения не сам выбрал, а по наводке егора, который почти три года назад прямо сказал ему, что видит, как они с кисой раздевают друг друга глазами, и спросил, стоит ли ему попроситься в другую комнату. боря до этого даже не знал, что у него такая опция, как отношения с кисой, вообще есть. боря и к красивому букету лилий в качестве подарка для предлога начать встречаться пришёл не сам, а по наводке оксаны. боря, блять, ничего от себя ни кисе, ни самому себе как такового не дал. он успевает загнать себя так глубоко внутрь этого размышления, что его наружу выводит только голос мела. — …я не понимаю, почему ты столько молчишь, честно говоря. давай так, я не эксперт в однополых отношениях, — вздыхает он обессиленно, как-то подбираясь, — но ему так и так будет обидно, потому что ты его, по факту, меняешь на какую-то ещё даже не существующую женщину. но лучше так, чем ещё чёрт знает сколько времени прятаться от него и носить всё это в себе. чем дольше ты молчишь, тем обиднее ему будет. в конце концов, лучше горькая правда, чем сладкая ложь. со стороны я тебе готов сказать, что он в тебе по уши. но что бы ты там себе ни надумал, не поднимай эту тему до финала, пожалуйста. отношения отношениями, но это и его, и твою карьеру сильно подобьёт, а кубок нам ещё пригодится. — я как раз боюсь, — хрипит хенкин, после чего прочищает горло, — что его это подобьёт. он мне рассказывал о своих прошлых отношениях, и там, ну… ничего хорошего. я не хочу быть уродом и в его жизни тоже. — и рыбку съесть, и кости выкинуть, короче. ты эгоистично не хочешь быть уродом в его жизни, но ты уже, по факту, потому что… мел садится ровнее, когда слышит, как дверь в номер открывается, и входит их второй вратарь. боря здоровается с ним кивком, с трудом сдерживая накатывающиеся на глаза слёзы, и егор первый предлагает им “пройтись”, потому что разговор их явно не закончен. они выходят в коридор и спускаются по лестнице из какой-то белой блестящей плитки, на которую хэнк не может перестать пялиться, когда смаргивает слёзы стыда за самого себя и свою нерешительность. боря кто угодно, но не решительный человек, а больше всего на свете он хочет быть именно решительным; хотя бы знающим, что конкретно он хочет от своей блядской жизни. — ты уже урод в его жизни, потому что притворяешься, что всё нормально, понимаешь? — продолжает свою мысль егор, — это как в суде. если ты придёшь и сам во всём признаешься, наказание будет меньше, чем если он сам обо всём узнает. тайное всегда становится явным. да, если киса сам обо всём узнает, это будет гораздо хуже. тогда речь пойдёт не о хэнке, а о ване; и будет очень хорошо, если он только разозлится, а не расстроится. боря сможет вынести побои, но не слёзы. с этим у него всегда почему-то были проблемы. тут ещё такой момент, что боря и в своей жизни тоже не самый порядочный человек. он сам себя унижает, за что бы ни взялся, и при этом сам ничего не умеет толкового, кроме как кататься на коньках. он сам себя накручивает и сам себя наёбывает каждый раз, когда обещает, что в чём-нибудь признается или что-то поменяет. боре бы кого-нибудь другого в голову подсадить вообще было бы круто; жить бы тогда было бы проще. — может, тебе какие-нибудь видосы посмотреть? или, там, статьи или посты какие почитать? в смысле, ты же вряд ли первый в мире человек с такой проблемой. боря на это только кивает, опять поджимает губы и шмыгает носом, провоцируя самого себя на ещё большую истерику. он даже тут нихуя не первый. — но, вообще, то, что у тебя даже мысли появляются расстаться, это плохо. в плане, что это значит, что не так всё круто и классно в отношениях тогда. я просто ещё хочу, чтобы ты понял, что тебя это никто не заставляет делать, — выйдя на улицу, добавляет егор и достаёт одноразку, — формально, да, тебя заставляет уголовный кодекс и российский менталитет, но ты уже в этих отношениях. вы уже друг друга любите, ну типа, это же и нужно для совместного настоящего и будущего. — да какого будущего-то? — у бори ломается голос, и теперь он втыкает на свои кроссы на мокрой щебёнке. мел ничего не говорит, когда тянет его на себя и обнимает, и от этого хенкина ещё сильнее мутит, крутит до головокружения в его же никчёмности и лжи, которая растёт вокруг него всё выше и шире с каждой минутой погружения. страшно за собой утянуть в эту лужу ментальной грязи кису, который вот только что выбрался из точно такой же своей. с мелом они договариваются о том, что хэнк не будет ни о чём говорить, пока они не разберутся с хоккеем. когда скажет, тогда и будут думать, что дальше делать, и как вообще пойдёт их дальнейшая жизнь. боре от этого страшно, но он соглашается, потому что пора идти на ужин, и потому что он мямля. послезавтра они выиграют полуфинал, на следующий день хэнк по льду будет талыскать мокрого и взвинченного кису на руках, который в своих руках будет держать тяжеленный кубок гагарина и корчить рожицы в каждую камеру, которую увидит перед собой. мел вытянет с трибун риту и поцелуется с ней, будто напоминая боре об их разговоре, но у хэнка не хватит духу в тот вечер, и даже ночью, и утром после, и следующим днём — тоже нет. он вообще это дело отложит на бессрочное “потом”, потому что каждый раз его бросает в дрожь при мысли о том, что придётся оставить кису, такого яркого и любящего. мел, так-то, прав, и никто его не заставляет с ним расставаться; но если думать логически, то нет смысла держать его рядом с собой, если боря его с собой в будущем не видит. боря и себя-то с собой в будущем не особо видит, если честно. они широко празднуют победу один раз с командой, второй друг с другом, и третий с друзьями, и хэнк всё равно не собирается с мыслями. егор не сводит с него глаз при каждой встрече не тет-а-тет, будто залезая в его голову, чтобы посмотреть, что он там себе надумал. если бы борину голову можно было репрезентовать комнатой, то это была бы трансформаторная будка с электрическими перепутанными между собой проводами. боря тянет и тянет, и дотягивает до момента, когда киса в августе в своей съёмной для вне сезона квартире в центре садится на кровать и приглашает его тоже присесть. — давай поговорим. мне нужно с тобой кое-что обсудить. — да, мне… тоже. хенкин выдыхает с некоторым облегчением. господи, как же будет хорошо, если киса его на самом деле разлюбил, или же пришёл к такому же, как он сам, осознанию. какой же он уёбок. боря, в смысле. дождался же, пока ваня сам с ним заговорит. — ты начнёшь? — спрашивает ваня, смотря исподлобья. — давай лучше ты, — поджимая воображаемый хвост, говорит хэнк. опять стыдно. — я… это очень глупо будет звучать, окей? — киса нервно смеётся, почёсывая затылок, — но я уже достаточно, м-м… долгое время почему-то боюсь, что ты меня бросишь. я знаю, что это, ну, во мне проблема, и ты меня не собираешься бросать, но просто, я хз, я, наверное, в себе не настолько уверен, на сколько надо. вот. подумал, что нужно с тобой этим поделиться, а то нечестно. ваня сидит рядом, трепетный и нежный, невинный в своей искренности, как самый настоящий ангел, которым и является, а у бори язык в желудок заваливается и там растворяется в кислоте. он подставляет руки поближе к своим бёдрам и смотрит не на него, а сквозь, выбирая, что сейчас сказать. что он у него самый умный? или что как обычно прав? он видит кису как ангела, снизошедшего к нему откуда-то с северного холодного неба, хотя киса ебашится с противниками на кулаках, громко матерится и много курит. хотя откуда боре знать, как себя ведут ангелы. может, они тоже ругаются со своими тренерами, смеются в голос в тишине ночной улицы и лупят и то и дело кусают своих парней за плечи; хэнк впервые в жизни чувствует, что ему не хватает отцовского леща наотмашь, а лучше два. — не собираюсь, — глухо отзывается он и перекладывает ладонь на кисино плечо, притягивая ближе к себе. его подташнивает: от своего вранья и от ваниного выдоха облегчения, и от своих рук на его ничем ранее таким нечестным не запятнанном теле. — что ж ты раньше молчал, мучался? идиот. это был бы идеальный момент для того, чтобы признаться ему в том, что он, боря, мудак, а он, ванечка, очень чувствительный и догадливый и самый умный, и сам всё понял. вместо этого хэнк не может из себя выдавить ничего человеческого, в смысле, искреннего. так странно. его же правда никто не заставляет. ни молчать, ни говорить; а всё равно его тело и мозг будто не ему принадлежат. — не знаю, не к слову как-то было, — ваня расслабляется на его груди, на его лживом и чёрством сердце, да так, что ненароком перекрывает ему кислород из него к лёгким, и у бори в горле что-то встаёт поперёк. наверное, совесть, — аж легче стало, что признался, ха-ха. — да. хэнк — глухой и слепой, блёклой тенью отзывается на ванины слова, и говорит сам себе, что нужно рассказать всё сейчас, быть честным с ним и с самим собой, потому что они оба этого заслуживают. но он трус, и поэтому гладит кису по мягким пушистым кудрям. — а ты о чём хотел поговорить? да ни о чём, неважно, забудь, кис, пожалуйста. желательно обо мне. ваня поднимается с него, смотря своими карими, самыми красивыми в мире глазами. смотрит и ждёт честного безболезненного ответа, которого заслуживает, как никто другой, но боря не может себя перебороть и поделиться с ним осознанием. потому что оно его ранит, и его большие искренние глаза наполнятся большими больными слезами, а хэнк — не господь бог, и не сможет забрать и облегчить кисины страдания, какими бы они ни были. если бы мог — вообще не начинал бы с ним встречаться; но он нерешительный мудак, который даже эти отношения выбрал не сам, и он не может выбрать честность. — о том, что не знаю, чё мне с хоккеем делать. вот, посоветоваться хотел. боря опять врёт, и его ложь уже бурлит у него в венах, вскипает, переполняет его, разрывая изнутри и заливая ему весь организм аж до самого мозга. боря теперь чёрствый, лживый и нерешительный трус, которым, на самом деле, он всегда и являлся, и которого зачем-то полюбил светлый, честный и уверенный в себе ваня. боря хочет сказать ему о своём осознании завтра, но завтра ваня просыпается в хорошем настроении и ластится к нему как кот, и боря откладывает это ещё на один день, и ещё на один, и ещё. трус.