the ninth

киса видит перед собой чёрное тёплое море, поделенное этим летом с хэнком напополам и впервые попробованное им на вкус. ему раньше никогда не доводилось видеть южные моря, и именно это воспоминание отпечаталось как самый яркий и реалистичный сон, в который он даже спустя два месяца не может поверить. там, конечно, пришлось по-своему изъёбываться, чтобы не попасться на глаза кому-то, кто мог бы их узнать. он снял им дом на самом обособленном отшибе, так что готовить приходилось самим, и выходить в город или на пляж получалось только либо рано утром, либо очень поздно вечером. но это даже лучше, чем все эти бесконечные отели, в которых они проводят последние три года, потому что здесь можно свободно дышать и даже поцеловаться на улице. киса спит и видит красный плед в белую клеточку на не самом чистом песке и переливающийся из тёмно-синего в красный закат. свет прыгает по блестящей воде и задерживается на кисиных ногах, обнимает зелёные деревья и кусты вокруг пляжа и путается в светлых кудрях хэнка, несущего из дома еду им для пикника. он всегда красивый, и ему очень идёт быть на закате; море завило ему волосы, и солнце затемнило кожу, нарисовав миллион милых конопушек на лице и плечах, и ничего северного в боре больше не угадывается. ему бы очень пошло быть сёрфером, вот что. это ваня — северянин, бледный как поганка и холодный что внутри, что снаружи. ему нравится тут, на юге, но ему бы здесь не хотелось жить, разве что приезжать в отпуск да и всё. он говорит, что ненавидит вечный холод, но на самом деле ему свободнее дышится за плотным шарфом, и постоянно жалуется на ветер, но он уносит все его плохие мысли вместе с собой, и ване нет ничего дороже этого. и это странно. любить север точно сложнее, чем юг. к нему тяжелее привязаться и легче оставить, по крайней мере, кисе кажется, что так рассуждают все остальные. юг улыбается бориными губами, светится его подзагоревшей кожей и смотрит его морскими глазами. во сне это всё имеет твёрдый и понятный ване смысл, который даже не нужно преследовать, чтобы уловить. боря раскладывает всё принесённое на плед, говорит ему, что он очень красивый, и садится рядом, высматривая что-то вдалеке. киса смотрит только на него, забывая о том, что они живут в век технологий, и он мог бы его сфотографировать. вместо этого он выжигает себе эту картинку под веками. север же припорашивает его кудри снегом и возвращает обратно в реальность. целует теми же бориными губами в лоб и перебирает его пальцами по телу под задравшейся толстовкой. ваня хмурится, вздыхает и пытается спрятаться глубже в подушку, чтобы ухватить свой сон за хвост, но вместо этого тычется лбом во что-то твёрдое. втягивает воздух носом и вспоминает, что лежит на бориной груди, отпуская в таком случае свой сон бежать по его сонным делам. он улыбается уголком губ, ощущая кожей лица мягкий хлопок его футболки и очертания его тела под пальцами рук. на шее сзади тяжело лежит капюшон толстовки, которую киса натянул на себя сразу как вышел из душа после тренировки, потому что стало холодно. — нам на ужин скоро, — напоминает ему боря, целуя его ещё раз, и ещё раз, и ещё один. ваня наконец-то разлепляет глаза, разворачиваясь под его рукой на спину и потягиваясь так, что в ногах приятно тянет и вынуждает его зевнуть. он завалился вздремнуть сразу после полуденной тренировки и, зная, что хенкин не спит днём, попросил поднять его, как придёт время спускаться на ужин. а хэнк вместо того, чтобы заниматься своими делами, подлез к нему и просто вынудил несчастного ваню заснуть на себе. — когда ты уже будешь мне носить ужины в постель? — перевернувшись обратно на живот, спрашивает он и сгибает ноги в коленях, чтобы ещё немного размяться. — когда ты будешь носить мне завтраки в постель, — улыбается боря. зря он это, ваня особенно нежный после сна. — завтра обязательно начну, — убедительно кивает он, после чего ложится щекой на подушку и просто держит с хэнком зрительный контакт какое-то время. в конце концов, боря поднимается с кровати, ерошит ванины волосы секунду и велит ему тоже поторапливаться. киса нехотя скатывается на пол, поднимаясь уже оттуда, и следует за ним в коридор. ужин — не самая примечательная часть их дня, поэтому ничего особенного не случается. ваня разговаривается с егором, который делится наблюдениями за соперническими командами и мнением по поводу толчёной недосоленной картошки. сезон уже начался, но пока что они остаются в своей общаге, поскольку играют и всю следующую неделю у себя в городе. а это очень удобно, между прочим. раз в пару дней киса не забывает запостить к себе в сторис одну и ту же фотку с кубком гагарина за прошлый сезон и подписать её “просто напоминаю”, и сегодня оказывается именно такой день. гендос всё равно послушно её лайкает и отвечает “нашли чем гордиться”, и ваня всё равно ставит дизлайк на его сообщение. он как раз хочет добавить, чтобы он шёл нахуй, когда боря доедает и относит посуду, и говорит ване, что пройдётся. он отмахивается, кивает, кладёт телефон на стол и возвращается к диалогу между мелом и их вторым вратарём, теперь активно спорящим по поводу предстоящей игры в нхл между одними канадцами и другими. домой он возвращается почему-то уставший, пусть он только что поспал и поел. заглядывает в ванную и борину спальню, где никого не находится, и опять заваливается спать, чтобы набраться сил перед завтрашним матчем. он ещё не спит, когда слышит, как входная дверь открывается, кто-то (ну, боря, кто же ещё) шуршит в коридоре и открывает дверь в его комнату, впуская жёлтый свет внутрь. ваня приподнимает голову, всё ещё обнимая подушку, щурится и улыбается. протягивает хэнку руки, приглашая лечь с собой, и он проходит внутрь и останавливается в метре от его кровати. — нам нужно расстаться. сначала киса думает, что ему почудилось. потом, что он спит. поэтому он усмехается и садится прямо. — что? боря ему ничего не отвечает и топчется на одном месте. киса предполагает, что он шутит, но на его лице не оказывается ни намёка на улыбку. ваня окончательно просыпается. — что? — нам нужно расстаться, — монотонно повторяет хенкин. нам? нам расстаться как раз не нужно, у нас всё было просто охуенно ещё полчаса назад. ване никогда эта формулировка не нравилась, потому что конкретно его в таком случае не спрашивали, что ему нужно, а что нет, но всё равно приплетали. — сядь, — киса мотает головой, хлопает рядом с собой по одеялу и отодвигается. — ещё полчаса назад всё нормально же было? — нет, — ване наивно кажется, что боре тяжело даётся каждое слово, — не было. помнишь, когда ты говорил, что тебе кажется, что я хочу тебя бросить? ты был прав, кис, прости. я не мог тебе сознаться… — почему? киса обрывает его на полуслове, бегая глазами по острым неприветливым чертам его профиля, потому что хэнк не хочет на него оборачиваться. всё равно до сих пор у него нет осознания, что он это серьёзно. типа, по-настоящему. он невольно поджимает ближе к себе ноги и руки, чтобы стать меньше и сфокусироваться на ловле каждой эмоции на борином лице. пока что сорвано три: недопонимание, вина и сожаление. кисе они все ни к чему. — почему не мог сознаться? — переспрашивает боря, наконец поднимая на него виноватые глаза. — почему хочешь бросить. — я… я хочу семью. потом, в будущем. я думаю, что неправильно и нечестно держать тебя рядом, если я не вижу тебя там. мне будет так проще. нам так будет проще. ване много, чего хочется сказать. спросить, почему так долго молчал. почему соврал, когда киса сам об этом заговорил ещё в августе, и почему ему потребовалось аж три года, чтобы это понять. помнит ли он, как ваня предупреждал, что не хочет быть его экспериментом со своей ориентацией? а то, что он сразу сказал, что у него на первом месте так и так всегда будет карьера? а истории про бывших, которые поюзали его и кинули? сказать, что он малодушный уёбок, и что не зря его отцу всегда больше нравился не он, а киса. напомнить, что всю мнимую осознанность ему принёс и показал именно киса. напомнить, как он говорил ему, что без него в его жизни не было смысла и “искры”, и сказать, что обе эти вещи пропадут из его жизни, как только в ней не станет кисы. что боря — ничто(жество) без ваниного мнения, потому что он советовался с ним по любому поводу. что его больше никто так не полюбит, потому что он тоже нихуя не идеальный, и что киса его на самом деле терпеть не может, и вообще он рад, что он сам до этого допёр. добавить, что музыкальный вкус у него всё-таки хуйня, что ему не идут прямые волосы и яркий красный, и что ване никогда на самом деле не нравились его шорты для тренировок. и что ему никогда не стать таким же профессиональным в хоккее, как киса. что он всегда был лучше него во всех аспектах, и что папа его никогда не полюбит так, как отцам следует любить своих сыновей, как бы сильно он ни старался. что боря не заслуживает и той любви, которую ему дают родители, сестра и толпа фанаток. может быть, наорать и подраться до первого перелома тоже не помешало бы. уродливо расплакаться у него на руках и бесконечно умолять не уходить, обещая что-нибудь придумать. потому что киса нихуя из этого не заслужил, вкладываясь в эти их отношения на сто пятьдесят процентов (на сто за себя и на пятьдесят за хэнка), потому что ему посмело показаться, что это — оно, что это — навсегда. признаться ему и самому себе, что киса никогда не почувствует себя полноценным в одиночку, и ему обязательно нужен рядом кто-нибудь типа бори, желательно, он сам. пойти на все обходимые и нет уступки, лишь бы оставить его с собой. кисе же точно любовь всей его жизни не говорил, что любит его больше своей жизни, что он — его всё, и что он никогда ничего такого раньше не чувствовал, и вряд ли когда-либо ещё почувствует. к своим двадцати четырём годам через две недели кисе следовало бы догадаться, что это всё прикол, а не наивно верить. ему будет так проще. просто охуеть. — мне очень жаль, кис… — уйди, — отрезает ваня. не говорит ничего из того, что подумал, потому что это ранит борю, а киса, уёбище, всё равно его любит и думает про его чувства. ему кажется, что он один в этой комнате помнит, как они вообще поняли, что любят друг друга и начали встречаться. и им расставаться было нихуя не проще. киса тогда вернулся в их общагу, ещё поделенную на троих, после ужина в столовой наедине с мелом к букету белых лилий и очень смущённому хэнку, держащему их. ваню это даже не сразу удивило, потому что где-то с месяц до этого они уж больно зачастили с совместным времяпровождением и постоянными касаниями. доходило до абсурда: ваня звал его посмотреть “что-нибудь” перед сном, и боря засыпал прямо там у него на коленях, ничем не обременённый. игорь на тренях говорил им “отклеиться друг от друга”, и они только хихикали на это, разъезжаясь в разные стороны, а пресса и фанатские сообщества гудели их слаженностью и “крепкой мужской дружбой”. на кисин день рождения они едва не поцеловались, потому что чернышов, их левый форвард, неудачно толкнул хенкина в кислова, и тот разлил по нему липкую газировку, а потом оттирал её с полуголого кисы какой-то влажной тряпкой. ваня в тот момент мог в воздухе нащупать желание у них обоих целоваться, и если бы не приоткрытая дверь ванной, он бы точняк не стал медлить. и лилии не стали удивлением именно потому, что киса со дня на день ждал, когда до хэнка дойдёт, что ему тоже лучше бы не медлить в целях собственной безопасности. — очень поздний деньрожденный подарок? — улыбнулся ваня, оставив обувь у порога и пройдя к боре, красному как помидор и самому красивому. — нет, это я… — начал хенкин, пока киса испытывающе смотрел на него снизу вверх и мягко забирал у него из рук букет; ему показалось, что у бори это выбило весь воздух из лёгких, — ты мне… и… — да? — я люблю тебя. — так? хэнк совсем потерялся, потому что киса оказался в, типа, трёх сантиметрах от его лица, и весь залился краской по той же причине. ване же было нужно только два слова, чтобы завалить его на кровать и залезть сверху. — давай встречаться, — выдохнул боря, — пожалуйста? слов оказалось три (или шесть, что уж там), и кисе оказалось этого более, чем достаточно, чтобы оставить букет на письменном столике и притянуть хэнка так близко к себе, что получилось прошептать ему в губы “я ждал”, наконец-то, и поцеловать. нынешний киса поднимается с места и встаёт у двери, чтобы хенкин понял, что ему тут нихуя не рады. боря послушно поднимается, не переставая извиняться (кислов не вслушивается в его лживую расставательную болтовню, которую слышит уже в третий блядский раз, но улавливает и что-то про их разность, и про то, что он до сих пор его любит, и что ему тоже нелегко это решение далось; как будто ваня его, блять, заставил себя бросить), и сам себя выставляет за дверь, которую киса по своему плану закрывает. хоть что-то у него пошло по плану, ура. — давай останемся друзьями, — из-за двери говорит боря. у них на дверях комнат нет замков, и если бы сильно хотел, он мог бы открыть её и посмотреть в кисины намокшие глаза, раз такой дохуя самоуверенный. — конечно, — глухо отзывается ваня, нервно улыбаясь и смотря в крашеную древесину перед собой. они чем-то похожи: он тоже своего рода крашенный, и очень даже древесина. киса собирает в себе все силы, чтобы не упасть прямо перед ней на колени. — я серьёзно. мы же хорошо дружили, я не хочу терять тебя полностью. — а наполовину — норм? — всё-таки вырывается у него неприятная усмешка. — я не это… — уходи, — резко обрывает его ваня. хочет добавить жалобное пожалуйста, но гордость берёт своё, и он грубит: — видеть тебя не хочу. слышать тоже. кислов падает на свою кровать, ему мерещится тихое “прости” за дверью, и он оказывается в луже своих же слёз на подушке. из-за картонных стен рыдать в полную силу не получается, поэтому киса очень долгое время кусает свою подушку и трясётся в приглушённой истерике, хотя хочется откровенно выть во всю глотку. целое здание вскоре затихает, оставляя его наедине с самим собой, и он дотягивается до телефона, проверяя время. 12:27. приемлемо ли будет позвонить сейчас гендосу и сказать, что он был прав? нет. но это же чп. он поймёт. всегда понимал. ваня подсвечивает себе главным экраном телефона комнату, чтобы найти что-нибудь и накинуть на себя, и из кучи чёрных вещей на полу своего шкафа вытягивает найковскую зипку с капюшоном. бросает взгляд на этикетку и опять растекается в слезах, увидев английскую букву л: с полгода назад они с хэнком купили каждый одну и ту же зипку, только у кисы м, а у него л. типа, парные. ваня, как самая настоящая брошенка, прижимается к ней, и сначала хочет спрятать её в самый дальний угол и отдать только если боря попросит, потом бросить прямо так ему под дверь комнаты, чтобы жизнь малиной не казалась. но не делает ни того, ни другого, проводя в объятиях с зипкой добрые полчаса, роняя на неё крупные слёзы. натягивает её на плечи, поднимается с пола, шатаясь, и уходит из квартиры на лестницу, хотя у них, вообще-то, комендантский час и строгий режим сна, и если кто-нибудь узнает, ему нихуёво так прилетит. время уже час, когда он набирает гене по фейстайму, и слёзы уже привычно катятся по его щекам, даже почти не мешая обзору. зуев берёт с третьей попытки, сонный и раздражённый. — кис, ёб твою мать… — ты был прав, — тоже здоровается ваня, садясь поудобнее на холодной кафельной ступеньке; основной белый свет над лестницей как в дурке, конечно, пиздец настраивает на откровения, — и я тоже. — что? — гена ставит телефон на балконный подоконник, закрывая за собой дверь на кухню. — он меня бросил, — киса всхлипывает на последнем слове и опять начинает некрасиво плакать, размазывая слёзы запястьем по лицу, — я ненави-и-ижу мужиков. — да ладно… ты серьёзно? ваня через экран и сотню километров смотрит на него как на тупого. — блять, я убью его, — обещает зуев, рассматривая кису, — я же… да ну не плачь, кис. — да как, — ваня снова заходится в плаче, вытирая сопливый нос рукавом бориной толстовки, — три года я на него въебал. три-и! а он понял, видите ли, — он пытается пародировать хэнка, но из-за постоянных всхлипов получается очень жалко и совсем не правдоподобно, — что ему нужна семья, блять. и ёбаные дети. а раньше он, сука, об этом не знал, а теперь ему так, блять, проще. ваня громко всхлипывает ещё раз, потом снова пытается выровнять свой голос, но ничего не получается, и наружу вместе со слезами выкатываются, подрагивая, обидные слова. — а я ему ещё говорил, что мне кажется, что он меня бросит. а он мне: “да не, кис, всё норм, не брошу”. а щас говорит, что я был прав, и он реально тогда хотел меня бро-осить. а я повёлся, блять, — он крупно дрожит, теперь не в силах больше говорить, и прячется от сочувствующего гендоса за чёрным рукавом. ну, не прям сочувствующего. то есть, ему очень, очень жалко кису, маленького и глупого, так нечестно кинутого. если бы они были в одном городе, и ваня бы не уезжал завтра в питер, или где у них там, блять, дальше матчи, гена бы прямо сейчас сорвался к нему, чтобы вытереть сопли и успокоить, как это было раньше. он в этот самый момент ощущает, что ваня ему — нихуя не брат; скорее сын, доставшийся ему из самого поганого детского дома. зуев его взрастил, воспитал, и ноги, сука, вырвет хенкину. жалость к кисе как раз этой злобой и аннулируется, и гена пробует выразить её, чтобы понять, то ли это, что ему сейчас нужно. — не вини себя, — мягко начинает он, — разве ты виноват, что он уёбок? или что… — не-ет, — воет киса, — я же знал, но я думал, что он не тако-ой. у гены сжимается сердце от этих его рыданий, и он сглатывает накатывающийся комок в горле, чтобы не начать тут реветь вдвоём. — потому что ты хороший человек, кис. а он уёбок, который ещё пожалеет о том, что кинул тебя. он вообще во всём не прав, слышишь? он напиздел тебе, и разве ты виноват в том, что поверил ему? да он вообще мудак конченный, ему это потом пиздец, как аукнется. — как? — киса нервно усмехается, шмыгая носом, — вот как ему это аукнется? им никогда ничего не аукается, только я как долбоёб один рыдаю, сука, каждый раз. — аукнется, вань, — твёрдо убеждает его гена, уже всё продумав, — аукнется. ну не плачь, хорош уже, вон, весь пятнами пошёл. тебе надо выспаться перед игрой. — послезавтра только, — отмахивается киса, — ну, уже завтра. сёдня в поезде отосплюсь. или нарыдаюсь. ваня горько усмехается, и гена видит в его этой улыбке его в шестнадцать, когда его бросил артём, а потом в пятнадцать, когда его бросил саша. для кисы всё ещё загадка, почему никто из них больше ему на глаза не попадался, и зуев всё ещё хочет его по-отцовски защитить и от бори, который в третий для вани раз топчется на его сердце. ну не уёбище ли? у вани природный талант, целеустремлённость и карьера, которую ему нельзя портить ни за что. больше всего гена сейчас боится, что из-за этой хуйни он бросится (иронично) во все тяжкие и покинет хоккей, лишь бы не пересекаться с хэнком. это вряд ли, хотя на эмоциях киса способен вообще на всё. — это, кстати, его толстовка, — гнусаво говорит ваня, показывая ему сопливый рукав. — сожжёшь её поздно вечером? — даже не думал. — а его? — тоже вряд ли. — зря. киса усмехается чуть более весело, и это уже маленькая победа. его бы отвлечь, по-хорошему, но ваня вообще любую тему сейчас может свести к своему расставанию. гене хочется узнать все подробности, чтобы точно сформулировать причину для оправдания перед оксаной в убийстве её брата. — спать не хочешь? — спрашивает зуев. — не, — мотает ваня головой, — а ты — да? иди, тебе, наверное, рано вставать. — да ладно, чё уж там. он отмахивается и закуривает. голые плечи тут же мёрзнут, но гена не уходит одеться, только немного прикрывает балконное окно. они молчат какое-то время, и тишина нарушается только кисиным шмыганьем. — я думаю, что буду целибат держать. серьёзно, — ваня поднимается с места и спускается по лестнице, выходя на тёмную улицу через чёрный вход, чтобы тоже немного помёрзнуть и перекурить; это тоже не самая лучшая из привычек последней надежды российского хоккея, но уже не то, чтобы есть, что терять, — сфокусируюсь на карьере полностью, чтобы нервы себе не мотать, да и всё. если захочу себе сыночку-корзиночку, усыновлю кого-нибудь. а любовь мне эта ёбаная нахуй не всралась, вот что. зуев почти облегчённо выдыхает, пока киса пытается поджечь сигарету, и чуть не предлагает ему свою зажигалку, но так ничего и не говорит. то есть, это он правильно. киса со своей охуенностью в хоккее не должен размениваться на кого попало, потому что иначе на самую верхушку, куда ему так хочется, он не попадёт. с другой стороны, гена как никто другой знает, как сильно ему нужен кто-нибудь любящий рядом, чтобы не коротать вечера в одиночестве. мамы с ним быть не может, это они оба давно поняли, гены тоже, потому что у него своя жизнь, как бы сильно он его ни любил, а боря… ну боря просто хуесос ёбаный. ваня, конечно, так после каждого своего опыта говорил, но зуев в этот раз почему-то ему верит. может, потому что с предыдущими своими кадрами он не встречался три года, может, потому что бог любит троицу, хуй знает. и киса как никто другой заслуживает искренней и светлой любви, которой так сильно хочет с самого рождения; но ещё ни в одной истории любовь с карьерой не уживались, а историй гендос знает достаточно. однако, кубок гагарина не проснётся однажды утром и не скажет, что на самом деле хочет жениться. — а был бы гетерастом, мог бы с тёлками ебаться и в хуй не дуть, — балуясь с дымом, говорит киса. потом смеётся, — буквально. — даже не знаю, что тебе сказать, — вздыхает гена, туша свой окурок и закрывая окно. — что-нибудь честное, в кои-то веки. зуев обмозговывает свой ответ с три секунды. надо бы выдать что-то, что не заставит кису снова плакать, не опустит его мать и бывшего парня, а обнадёжит его, поддержит и не разбудит оксанку. — думаю, что оно и к лучшему. я не думаю, что у судьбы для тебя припрятаны только мудаки всякие, но если ты думаешь, что тебе лучше быть полностью карьеристом, то так тому и быть. ты же всегда так и хотел. если ты ещё круче станешь, то любовь точно будет. — да ну, — киса отмахивается, пытаясь втянуть застывшие сопли глубже в нос, — я серьёзно про целибат. я больше не хочу вот это… всё. — как знаешь. в любом случае, ты всегда прав, — улыбается гена. — и я всегда за тебя. — да. ладно, я пройдусь, наверное, а ты иди спи. — точно?.. зуев не договаривает «…успокоился, и я могу спокойно спать?», но киса его понимает. им никакой фейстайм не нужен, чтобы связываться друг с другом. — да. но не обещаю. гена фыркает, но всё-таки не капризничает, когда киса ещё раз прощается и сбрасывает. значит, больше не хочет с ним разговаривать, и сейчас загоняется, что разнылся.

gz228_

пиши, если что

или звони

ты самый крутой вообще и классный, ряльно

успокаивать кису по интернету — совсем не то же самое, что лично. гена ему доверяет, но всё равно немножко волнуется, потому что обычно ваню можно лично контролировать и видеть, чем он занимается и как себя чувствует. а тут приходится полагаться на то, что он уже взрослый и самостоятельный, и сам себя склеит. а, вообще-то, доверяй, но проверяй. поэтому зуев листает расписания их игр и подгадывает ближайшую дату, в которую сможет выловить где-нибудь их команду.

***

кисе непривычно сидеть у окна клубного автобуса одному. ещё непривычнее будет ехать почти целые сутки в поезде, которые с кем-то да придётся поделить; а с ним раньше совсем никогда такого не было, и он швыряет полупустой рюкзак со всякой мелочёвкой на сиденье рядом с собой. мел проходит мимо него по узкому проходу между рядами, кивает, здороваясь, и ване твёрдо кажется, что он обо всём знает. не потому, что ему сказал боря, с виноватым ебалом сидящий сильно сзади, а потому что сам ваня сидит с очень тучным ебалом и один. и ещё потому что егор знает обо всём в мире с одного только взгляда, ёбаный провидец. едва только автобус трогается, и игорь заканчивает пересчитывать их головы, киса натягивает капюшон уже своей толстовки (борину заплаканную он решил всё-таки гордо бросить ему под дверь) и прибавляет звук в наушниках. выбирает что-то максимально не-грустное и в большинстве своём рэп, чтобы отвлечься. спотифай в этот раз подводит, потому что упорно продолжает подкидывать ему салуки, а потом нойза, и за ними вообще земфиру, и киса сдаётся с ним бороться. киса вообще много в чём сдался. например, в том, чтобы сохранить с борей отношения. то есть, реалистично, у него бы вряд ли получилось; хэнк-то себе уже что-то нарешал точно. но а что если? поздно ли будет сегодня? нет, ну что, ваня собака, что ли, какая. никаких проситься назад, он себя не на помойке нашёл. в конце концов, ему уже давно не четырнадцать. и у него вообще-то есть принцип не возвращаться к прошлому. бля, а ведь правда. ему уже десять лет, как не четырнадцать. он усмехается себе под нос, прокручивая немногие воспоминания о своих подростковых годах. может, ему там тринадцать, или даже шестнадцать, но он помнит, как пялился ночью в окно в своей на тот момент комнате и мечтал о той жизни, которая у него сейчас. да тот ваня бы уссался от счастья, если бы узнал, чем он сейчас занимается! он в кхл, в крутой команде с крутыми тренерами, у него уже есть кубок гагарина и много-много медалек за всё на свете. что вообще может быть лучше? двадцати трёх летнему ване кажется, что только быть любимым. хотя если поставить на весы любовь от одного конкретного человека, и любовь сотни тысяч (а киса видел, сколько лайков набирают в тиктоке эдиты с его ебалом) фанатов, то… первое бы всё равно перевесило. блять. ну вот как так-то. всё же правда нормально было. киса даже мечтать о таких отношениях не мог: его любит хороший парень из обеспеченной семьи, они проводят вместе буквально двадцать четыре часа каждый день, занимаются одним и тем же относительно любимым делом, он красивый, смешной и милый. киса — тоже. в какой момент всё пошло не так? может, когда ваня зимой сказал ему, что очень устал, и не хочет вместе с ним ничего смотреть вечером? или его отпугнул скандал с мамой? или, может быть, кису поменял фэйм, а он и не заметил? может, боря просто приревновал его к карьере? или, наоборот, позавидовал его успеху, и поэтому решил его бросить? семью он хочет, нихуя себе. из всех отмазок он выбрал самую безвыходную, умно. киса думал, что они уже — семья, и штамп в паспорте не так уж и важен. а оно вон чё. на самом деле, он прекрасно знает ответы на свои вопросы. но они такие болючие и так сильно накатывают ему слёзы на глаза, что он старается затолкать их как можно глубже. просто киса — не женщина, а хэнк — не гей. так просто и легко, понятно с самого начала. просто ваня изначально не любим богом, потому что любит мальчиков. гена сколько угодно может ему говорить, что он нормальный, но киса знает, что нихуя он не нормальный. его вообще на этом свете не должно было быть, потому что мать же пыталась сделать аборт, а ваня взял и не выскоблился, сука. может, он так отдувается за все грехи, совершённые так называемым сильным полом? в смысле, что должен пережить всю ту боль, что ощущают гетеро женщины. ваня лучше всех знает, что ориентацию не выбирают, потому что если бы можно было не любить конченных блондинов, он бы давным-давно выбрал себе какую-нибудь адекватную брюнетку и жил себе припеваючи. вот тоже, да, нельзя было его сделать бисексуалом, что ли? хоть чуть-чуть какой-то любви к женскому полу дать? может, это успех должен быть достигнут такой ценой. на пути к вершине надо чем-нибудь жертвовать, и, может, это именно кисина любовная жизнь. ему не то, чтобы какие-то там отношения дороже карьеры и денег, но было бы очень хорошо засыпать рядом с кем-то тёплым и родным. возможно, немного гетеросексуалом. блять, киса был бы согласен быть даже группи, вообще на любые унижения, похуй, если с хэнком. вот чего ему не хватало? секса? да нет, киса на него как дикое животное стабильно раз в неделю бросался. а, может, именно это его и оттолкнуло? настойчивость, в смысле. или и правда отсутствие завтраков в постель? может, ваня мало о нём заботился? всё-таки надо было чаще покупать ему подарки? или согласиться однажды “случайно” поменяться джерси и выйти на лёд? или, может, нужно было чаще ему говорить о своей любви? а киса, мудак, раза три за всё это время вытолкнул из себя эти ебаные три слова. пизды ему не хватало, вот чего. в прямом и переносном смысле. это же надо: два месяца носить в себе мысли о расставании. а ваня как дурак повёлся на его “не собираюсь”. он же чувствовал, что что-то не так, а всё равно доверился мужику какому-то, а не своей собственной интуиции. его уже сколько раз так опрокидывали, а он всё верит и верит. богу, вот, стоило кису предать всего один раз, и он в нём разочаровался моментально. наверное, оно всё и к лучшему. может, он так хоть усвоит очевидный урок уже. на подбородке ощутимо собираются слёзы в одну большую каплю, и ваня от неожиданности вздрагивает и громко всхлипывает. молится, что никто не слышал, но знает, что кто-то уж точно слышал; похуй, главное, чтоб никто не спросил, что с ним, иначе он за себя нихуя не ручается. в рюкзаке находятся когда-то влажные, а теперь очень даже сухие салфетки, и ваня коллекционирует на них сопли, так же громко высмаркиваясь. если спрятать этот позор не получилось, то стоит притвориться, что он так и задумывал. подумаешь, насморк в октябре, у них, вон, полкоманды шмыгает, счастье, что не нюхает, и чё теперь? так хочется наивно верить, что у бори на самом деле была причина повесомее. типа, у него на самом деле рак, и он не хочет, чтобы киса страдал из-за этого, а наоборот обрадовался, когда он сдохнет. потом через семь лет ему придёт письмо об этом всём, и всё такое. или что он узнал, что кто-то про них узнал, и ему поставили какой-нибудь ультиматум, и боря вообще-то спас кисину репутацию и карьеру. хотя всё может быть гораздо хуже: ему понравилась какая-нибудь девчонка, а не киса. киса — как обычно “эксперимент” и “опыт”. может, даже “неудачный” и “неприятный”. уже нужно было привыкнуть и наслаждаться моментом. он знает наверняка, что хуй кому доверится. столько раз ебашиться об эти грабли лбом, что ещё один, и вместо шишки будет самая настоящая черепно-мозговая. зато есть мотивация удариться в карьеру, стать самым лучшим среди самых лучших, и заработать все бабки мира. купить себе вообще, нахуй, всё! двадцать три года до этого только этого и хотел, а щас чё? щас даже, вон, мотивация какая появилась. чтоб боря ещё пожалел, что кинул его.