the ninth

гена вместе со своими постояшками по другую сторону бара всматривается в небольшой телевизор, висящий над баром и показывающий матч между кисиной и не-кисиной командой. зуев трёт уже сухой и блестящий бокал без единой засохшей капельки воды по старой привычке, ловя глазами каждое движение вани на льду. конечно, все вообще-то уже в курсе, что гена лучший друг “того самого, ну помнишь, тёмненький такой?” и когда ваня в который раз оказывается впечатан в пластик бортика, из-за чего впервые за свою карьеру стекает на лёд и не может никак собраться, все почему-то ожидают, что зуев им сейчас всё объяснит. а он не может: всем знающим такая пизда будет по этой причине. кислова отправляют на скамейку, и ему что-то очень агрессивно говорит анатолич, мол, соберись, и всё такое. а на кису некрасиво зумят камеру, и он болтает головой туда-сюда, в шаге от того чтобы расплакаться прямо там. гена читает по его губам “я не могу, правда” и поджимает свои, крепче цепляясь за стакан. — а чё это он? — спрашивает постоянный клиент, чьего имени гена не знает, но которого у себя в голове называет “двойной виски с колой”. — понятия не имею, — врёт зуев, то ли жалея, то ли нет, что у них нет звука на телевизоре. не очень хочется слышать, что там по этому поводу думают комментаторы. и так потом в тиктоке вся лента будет в догадках кисиных фанаток о том, что же с ним такое случилось-приключилось. старший хенкин вдруг серьёзнеет и говорит что-то для гены непонятное, и угол подсъёма моментально меняется, показывая кису, кивающего и поджимающего губы, потому что в уголках глаз уже собрались крупные слёзы. выдавливает из себя “да”, и у операторов с чего-то хватает совести не так зумить камеры, давая поддерживающему хлопку по спине от анатолича более крупный план. гена точно кого-нибудь замочит на неделе. кого-нибудь очень конкретного. игра заканчивается проигрышем для грифонов, потому что без вани, даже пусть и всё равно играющего, но сильно разбитого, они, откровенно говоря, сосут. гена знает, что кисе за это стыдно, но по факту ему нечего стыдиться. с хуя ли он должен сразу за всех отдуваться? он виноват, что у него лохи в команде? нет. хоккей, вообще-то, командная игра. понабирают по объявлению, тьфу. зуев тут же пишет ему, что он всё равно хорошо сыграл, и что пусть не винит себя, если он себя винит. опускает, что знает, почему именно он плакал, и решает оставить некоторые угрозы при себе, чтобы ненароком не вытащить из него ещё какой-нибудь печали. следующим же утром он целует оксанку в обе щёки и губы, напоминает бармену на смене, чтоб был готов принимать доставку сегодня, и уезжает ване на оказание помощи не по телефону. потому что ему очень очевидно хуёво, а гене давно пора бы воспользоваться своими привилегиями администратора. дорога занимает всего семь часов, что не очень круто, но бывало и гораздо хуже. гена специально подождал, пока киса с командой окажется в каком-нибудь городе поближе, чтобы увидеться с ним. а ждать до момента, пока он окажется дома в общаге на новогодних — чистой воды издевательство. можно уже сразу переставать дружить. в общем, у отеля, где остановились грифоны и несколько других хоккейных команд, гена оказывается ближе к вечеру, когда уже темно. большая часть оказывается зарезервирована как раз под хоккеистов, и номер на одного зуеву дают только хуй пойми где, до куда ещё нужно пешком идти полчаса. ну, может не прям полчаса, но всё равно это неприятная пятиминутная дорога. он в который раз радуется, что сколько бы времени ни прошло, а связь с кисой у них никуда не девается; потому что по лестнице за прозрачными дверями вниз сбегает силуэт в чёрной толстовке с большими белыми буквами kislov. правду же говорят, что с нужными людьми ты увидишься когда угодно, а с ненужными никогда, даже если живёшь на одной улице. гена без зазрения совести кричит на весь этаж: — кис! и ваня под толстовкой слышит не сразу, — или выбирает не слышать, непонятно, — поэтому гена хрипло зовёт ещё раз по имени. он оборачивается, когда уже почти убежал вниз, и зуев может видеть только его кучерявую чёлку и глаза, смешно округлившиеся. киса тут же торопится к нему, улыбающемуся и уже скинувшему на пол рюкзак. вместо приветствия ваня налетает на него с объятиями и по-детски тычется ему в плечо. как же ему тут было одиноко, наверное. гена качает его в руках и говорит, что сюрприз, кажется, удался. ваня отнимается от него через минуту, чересчур удивлённый и только что всё осознавший. — а ты чё тут? — по твою душу, чё я тут, — усмехается зуев. киса почему-то не находится с колкостью, опять крепко к нему прижимаясь. — как же мне тебя не хватало, просто пиздец, — немного ломаным голосом объясняет он, потом опять отстраняется, — погнали куда-нибудь. ты заселился уже? — не, я вот прям только что с дороги, — он смотрит сам на себя сверху вниз и разводит руками в карманах куртки, — жопа квадратом, если честно. ваня смеётся, шмыгает носом и помогает ему найти его номер. предлагает оплатить все траты, ушедшие на дорогу сюда, и гена, конечно же, отпирается, но киса всё равно достаёт телефон и переводит ему круглую сумму, в несколько раз превышающую генины расходы за последний день. — хуйни не неси, всё, я тебе обратно перевожу. — да ну ладно тебе, — ваня выбивает у него из рук телефон, — это за моральную поддержку и всё такое. — кис, — устало вздыхает гендос, подбирая свой телефон с кровати. — ген, — укоризненно говорит киса. — это много. — ты на меня сколько денег в своё время потратил? на пиво, пиццы, да даже за бензин. а у меня до сих пор они по приколу только, — отмахивается ваня. — я бы тебе ещё больше закинул, но ты ж разноешься. он падает на заправленную одноместную кровать, ничего не стесняясь. гена закатывает глаза и садится рядом, горбясь. осматривает его с каким-то особенным интересом, такого взъерошенного и родного; улыбается своим многочисленным воспоминаниям. — ты такой взрослый уже. — ну ма-ам, — тянет киса, тоже улыбаясь. двигается в сторону, и гендос точно так же ложится на спину поперёк кровати. — да я серьёзно. вон какой вымахал, а я тебя вот таким помню, — он показывает руками какое-то комично маленькое существо, и ваня прыскает. — ну прям уж таким. — да. ты для меня всегда как раз такой. киса фыркает, вспоминает, что так-то шёл на ужин, и предлагает гене сходить вдвоём. тот говорит, что у него не оплачено, и ваня надувается на его отказ, чтобы за него заплатили. потом вспоминает свою любимую подростковую развлекаловку, и предлагает зуеву, наверняка голодному, нажраться какой-нибудь фастфудной рыгачки, которую ему вообще-то нельзя. гене не остаётся ничего, кроме как согласиться. он находит доставку и заказывает две пиццы, чтобы не мелочиться, а ещё четыре шоколадки и две бутылки лимонада. — ща наебеним коктелей, у вас в ресторане такого не подают, — ёрничает киса, залезая в мини-бар. — конечно, потому что у нас не продаётся всякая хуйня. ваня укоризненно смотрит на него снизу вверх. отмахивается и продолжает греметь бутылками. — тебе же нельзя пить, — напоминает гендос. — можно, — киса всматривается в этикетку на бутылке водки, хмурясь, — у меня горе. — хочешь об этом поговорить? хочет. и гена тоже знает, что хочет; он же за этим сюда и приехал. для таких поездок нужен повод, и просто “по твою душу” — совсем не то. ваня ему заранее за это благодарен, но ещё он хочет есть, а плакать в пиццу это даже хуже, чем не есть пиццу вообще, потому что ты ебейший атлет. — как поедим, — отстранённо кивает ваня, сидя на корточках перед светящимся мягким синим цветом мини-баром. доставку дожидаются за просмотром какого-то локального регионального шоу, до этого момента им неизвестного. гена уходит помыться, и ваня остаётся сам с собой, наблюдая, как зуеву один за другим приходят какие-то сообщения. киса недолго борется со своим любопытством, и вскоре узнаёт, что они от обеспокоенной оксаны. хенкина не церемонится и будто чувствует, что кто-то заглянул в генин телефон, поэтому набирает по сотовой. ну на звонок уже грех не ответить. — ал-лё, — высокомерно спрашивает киса. — ты чё не отвечаешь, ал-лё? — передразнивает его оксана, не признав. — так я пароля от его телефона не знаю. — а, это ты, что ли, — хенкина заминается с секунду, будто не решаясь чего-то говорить, — а гена где? — смывает с себя пыль российских дорог, — почесав подбородок, отвечает киса. убавляет звук на телевизоре и немного сползает по кровати вниз. — скажи ему, чтоб отчитался мне, что доехал. — да, а то вдруг он ещё не доехал. — вань. — да скажу, ладно. между ними повисает неловкая тишина, в которую кислов хочет сказать какую-нибудь ещё колкость, а хенкина не решается повесить трубку, будто чувствуя себя виноватой перед кисой. то есть, в каком-то смысле она и правда перед ним виновата. не прям сильно, но всё равно. — ты как? простой вопрос чуть опять не выбивает ваню из колеи, и без того готового расплакаться по любому поводу. стоило бы догадаться, что оксана к этому подведёт. она, в отличие от своего бойфренда, к союзу кисы и хэнка отнеслась довольно хорошо. не до праздника, но была честно рада, что брат к кому-то наконец-то прибился и нашёл себе кого-то близкого, пусть и не совсем легального. киса, как ей казалось, был в абсолютном восторге от него, боря — тоже. лично ей для понимания их любви и поддержки больше ничего не было нужно. у вани же особенного мнения по поводу оксаны не сложилось. девушка его лучшего друга и сестра уже бывшего парня. симпатичная. хотя кисе-то откуда знать. — хуёво. а чё? глаза опять на мокром месте, но ваня особенно сильно старается их сморгнуть. чёрт его вообще дёрнул честно ей ответить; надо было сказать что-то типа “просто охуенно”. хотя это можно было бы расценить как сарказм. ладно, так и так хуйня бы была. — я просто… не знаю, мне просто жаль, что всё так некрасиво получилось. я не думаю… — да хорош, — киса вскакивает и сбрасывает, проверяя телефон. курьер уже почти рядом с отелем, и он было выходит его встретить, но сталкивается с геной в проходе. — там твоя звонила, скажи ей, что ты доехал. я за доставкой. зуев ничего не успевает сказать, а ваня уже обулся и шагает к главному входу, смаргивая колючие злые слёзы. ещё её жалости ему не хватало, ага, блять. как будто он какая-то там брошенка, или бездомный котёнок, которого всем и каждому жаль. с ним всё ебануто классно, его никак не задело то, что его бросил тип, с которым он встречался три года, и думал, что это любовь всей его жизни. это просто восторг, блять. какого она вообще ответа ожидала? киса вообще должен был не любезничать и сказать, что её это ебать не должно. как он, блять. ваня несколько злобно выхватывает из рук у курьера свой заказ, и говорит ему “спасибо, доброй ночи” через плотно сжатые зубы. оплатил он всё онлайн, чаевые тоже оставил там же, всё, пускай пиздует обратно, откуда пришёл. девушка на ресепшене странно на него косится, но киса в таком же духе идёт обратно в генин номер. он тактично не спрашивает, что случилось. ваня тактично не объясняет, почему такой злой. хватает его, на самом деле, не на долго. уже на своём втором куске маргариты он в тысячный раз на последние несколько дней хнычет, а потом и вовсе начинает захлёбываться во всхлипах. какой же он беспомощный и жалкий, просто пиздец. он дрожит и жмётся правой щекой к гениному левому плечу, смотря в его колени. наружу просится стыд за такую свою слабость, но ещё не вышли наружу все слёзы, поэтому киса роняет их и всё всхлипывает и всхлипывает. гена рефлекторно прижимает его к себе, и ваня начинает рыдать пуще прежнего, сворачиваясь в крохотный больной комок уже у него на коленях. с ним после расставаний это нормально: это большое событие, сильно выбивающее его самого и его ментальное здоровье из колеи. зуев как никто другой знает, что спровоцировать брошенного кису на слёзы может вообще всё, что угодно. это рано или поздно всё равно бы случилось. он лежит так невообразимо долго, плача и шмыгая уже нешмыгающиеся сопли. зуев не считает время, но примерно прикидывает, что прошло около получаса перед тем, как кису перестаёт хотя бы трясти. а это для брошенской истерики даже мало. гендос гладит его по плечам и голове и знает, что ваню нельзя жалеть, потому что он и так себя чувствует крайне уязвимым, но так хочется. он сам вот-вот и расплачется, но держится, просто у себя в голове прокручивая на репите, какой киса хороший, и ничего такого не заслуживает, и что хэнк — редкостное уёбище. — а я же думал, что он — тот самый, — будто зацепившись пальцами вместо серых спортивок за его мысли, говорит ваня сиплым и ломаным голосом. сейчас будет болезненный монолог, в который гене придётся ещё сильнее держать себя в узде, иначе будет очень хуёво, если они тут оба расплачутся. — с мамой познакомил, как он и хотел. три года на него убил. его некрасиво корёжит на последнем слове, и он сглатывает бесконечную обиду вместе с соплями. — нафантазировал себе, как мы будем вместе играть, пока не надоест. потом как будем жить вместе вне сезона, и когда уйдём на пенсию вообще где-нибудь на юге обоснуемся… я уже даже примерно прикинул, где, — киса особенно сильно цепляется за генины промокшие штаны на бедре, — мы же вообще всё на двоих поделили. я думал, что так и надо. типа, раз я его предупреждал ещё тогда, что нам придётся прятаться всю жизнь, и он с этим соглас-сился. ваню опять глючит на последнем слове, и оно застревает у него в горле. странно, что он ещё не рвёт и не мечет; хотя нет, рвать и метать, когда ему обидно, у кисы никогда не получалось. хочется просто растечься по кровати и впитаться в ковёр, чтобы забыть свою обиду. — знаешь, что самое ебаное? если он меня сейчас обратно позовёт, я же прибегу как собачка. я, блять… я даже просто ебаться с ним согласен, я так не могу-у. ну я же знал, что нельзя никого так сильно любить, ну почему всё всегда так получается..? почему я не мог родиться нормальным и ебаться с женщинами? — ты нормальный, — встревает гендос. уж что-что, а поносить самого себя он ему не даст. не на эту тему. — нет, — отрезает киса, — ты знаешь, что это не так. если бы я был нормальный, я бы сейчас так не убивался. — ты нормальный, — повторяет зуев, но ваня его игнорирует, опять умолкая. он думает какое-то время, потом вскидывается, садясь прямо перед геной. красный и зарёванный, совсем-совсем жалкий не в уничижительном плане, а в таком, что зуеву его хочется взять на ладони и погладить всего сразу, чтобы успокоить. — а у меня теперь больше никого и нет, кроме тебя. обещай, что ты меня не кинешь. гена хочет сказать, что, вообще-то, у него есть полный штаб тренеров, толпа фанатов и целая хоккейная команда, и они всегда будут на его стороне, но знает, что киса не про это. а ещё его опять ломает на середине последнего предложения, и у зуева не получается с ним спорить, когда у него нижняя губа дрожит и уголки рта кривятся вниз. — да ты чё, я никогда, — гена протягивает к нему руки и снова обнимает, так, чтобы ваня мог улечься головой к нему на плечо и обнять его в ответ руками за спиной. — ты ж мне как сын уже. — был же брат, — усмехается киса. — времена меняются. ваню пробивает на нервный смех, и гендос сжимает его в руках покрепче, будто доказывая, что он никуда не денется. как его вообще можно кинуть? они уже сколько лет дружат? десять? наверное, уже и побольше… не бросают, короче, друзей, после всего того, что с ними было. особенно таких, даже если они видятся раз в год. он с минуту рассматривает это генино сравнение со всех углов в своей голове; почему-то кису никогда не заботило отсутствие в его жизни отца. он не припоминает грустных историй в детстве, когда все рисовали открытки отцам, а он — маме, потому что у них половина группы была безотцовщиной, и воспитатели были не так уж и бестактны. в школе особенная нужда в фигуре никогда не виданного отца тоже отсутствовала, потому что киса учился всему сразу сам за неимением той же самой матери, что была вечно на работе. как-то моментально при рождении он смирился, что отца у него нет, и никогда не думал о том, где он там и что с ним. потому что стал бы за ним тогда виться потерявший мать в раннем возрасте гена? а хуй его знает. они вот как-то так своей неполностью склеились, что зуев стал кисиным первым примером для подражания мужского пола, а киса для него кем-то, о ком он может заботиться без каких-либо подтекстов. в возрасте двадцати трёх лет это ощущается странно, но ваня для себя понимает, что когда решил не грубить старшему мальчику на катке, вытянул себе счастливый билетик. второй во всей своей блядской жизни. — может, вы с оксанкой меня усыновите? — шутливо предлагает он. — а то мамки у меня тоже, считай, нет. — мы подумаем, — так же шутливо кивает гена. — я больше вообще никого не хочу любить, вот что, — бубнит ваня отстранённо, всё ещё лежа щекой на генином плече; кажется, что он немного подуспокоился, — в смысле, совсем. я попытался в любовь эту ебаную, и у меня нихуя не получилось. может, одиночество — это моя фишка? — если ты хочешь, чтобы это была твоя фишка, — со всей присущей себе мудростью говорит зуев, пялясь в остывшую пиццу. где-то в коридоре он видел кулер и микроволновку. — не очень. но так будет лучше. проще. кису приходится покачивать в руках ещё минут с десять, а затем он отклеивается сам и уходит умываться и сморкаться. на часах уже почти десять, и ваня давно должен быть в номере, спать под своим снотворным. вообще, игорь обычно не сильно парится над проверкой номеров во время комендантского часа, анатолич, ещё вчера уехавший домой тиранить новых “соколов”, тем более. но кисина удача как всегда подводит, и контакт «игорь тренер» трезвонит ему ровно тогда, когда он возвращается в комнату. сначала у вани по спине пробегает холодный пот, а потом он успокаивается, потому что, ну, что ему сделают? игорь же не совсем дебил, чтобы его за это выгонять из команды. и вообще, у него уважительная причина. — ты время видел? — видел, так я в отеле, — киса потягивается и будто бы назло тренеру в трубке откусывает остывшую пиццу. так в три раза вкуснее. — в каком ты отеле? ты спать в номере должен уже как минут сорок! — не успокаивается игорь, — так, всё, шуруй обратно немедленно. я тебя буду ждать тут. он сбрасывает первый, оставляя ваню жевать и вопросительно смотреть в экран телефона. кислов закатывает глаза и немного жалеет, что у него не раскладушка, чтобы можно было пафосно её захлопнуть. — можешь, всё-таки поднимешься? — предлагает зуев. — доем и поднимусь, — киса запихивает всю корочку себе в рот, отряхивая руки, — потом вернусь. мне оставь ещё похавать. игорь действительно находится у его с хенкиным номера, взвинченный до предела и заметивший ваню ещё с лестницы. стоит в коридоре, но у открытой двери, на которую опирается полуголый виноватый хэнк. сука, не дай бог это он его игорю сдал. чё он вообще там трётся? у игоря универсальный ключ от всех номеров есть, мог бы пиздовать спать. — явился не запылился. — так я уйду потом опять, — пожимает киса плечами, держась на расстоянии и от тренера, и от сокомандника. он принципиально на него не смотрит, чтобы тот не думал себе ничего. уёбище. — куда ты потом уйдёшь? ты в курсе, что у тебя игра завтра? и режим, который за тебя придумали умные… — у меня важная встреча с одним человеком в номере на первом. игорь странно на него косится, не находясь со словами. ваня тут же понимает, как это звучит. а оно и к лучшему, а то стоят тут некоторые, уши развесили. как въебал бы ему. им. а то нечестно, всё должно быть поровну. — дуй спать в номер. и, кстати, ты отстранён от завтрашней игры, — заключает игорь, кивая на всё ещё стоящего в проходе хенкина. нахуй он тут вообще стоит? — это с чего это? — киса распахивает ещё слегка красные глаза от недоумения. — потому что ты не соблюдаешь правила поведения. — мне двадцать три! уж я, наверное, разберусь, во сколько мне ложиться спать. — ты отстранён от завтрашней игры, — безапелляционно повторяет игорь. — охуенно! тогда я тем более не буду спать по твоей указке, и посмотрю со скамейки, как вы завтра опять въебёте. — кислов. — а чё? хочешь сказать, что без меня у вас охуительно сильная команда? — за нарушение режима и вот это твоё сопротивление я лично оставлю пометку в твоём хоккейном репорте, что ты неуравновешенный. киса уже и так подошёл вплотную к игорю, теперь тоже распалённому. ещё секунда, и он на него набросится с кулаками, чтобы не думал, что статус тренера делает его неприкосновенным. он чё тут, самый главный? не, ваня, конечно, мог бы подыграть и сделать вид, что останется в номере, а потом тайком вылезти, но это уже дело принципа. — анатоличу звони. сейчас, — требует киса, — он знает, что у меня есть уважительная причина. — время десятый час, одиннадцатый почти. — значит, я буду звонить, — ваня держит с игорем зрительный контакт, вытаскивая телефон из заднего кармана джинс. нашёлся тут, блять. ещё этот уёбок младший хенкин. так и хочется на него гаркнуть, чтоб срыгнул к себе в спальню. матери носят под сердцем своих детей, боря в паспорте носит эту фамилию ёбаную. — кислов, ты время видел? — отвечает константин анатольевич. хоть кто-то в этом хк начинает разговор со слова «здравствуйте»? хотя бы «привет»? — кстантиннатолич, игорь хочет отстранить меня от игры завтра и написать какой-то репорт на меня, потому что я не был в номере после комендантского часа, а я так и так бы не спал, потому что ко мне приехал гена, чтобы поддержать меня после ситуации, о которой я вам говорил, и я считаю, что у меня уважительная причина, — на одном дыхании выпаливает киса. старший хенкин молчит с десять секунд, видимо, просыпаясь. потом шуршит чем-то и наконец спрашивает: — что? — здравствуйте, константин анатольевич, — телефон из кисиных рук выхватывает игорь. вот он, последний выживший человек, который использует слово «здравствуйте». ну конечно, анатолич это не какой-то там ноунейм киса, которого можно как скотинку в загон посадить и отругать. он объясняет ему всё заново, но со своей точки зрения и медленнее, и хенкин вздыхает с тяжёлым «ой, блять». так и кажется, что он хочет продолжить это фразой «как вы меня все заебали». — я на громкой? — спрашивает он. — да, — синхронно отвечают игорь с ваней. — так, значит. игорь, писать на него ничего не надо, — киса с чувством собственного превосходства смотрит на него, — но отстранить ваню от игры завтра я считаю правильным решением. игорь копирует его выражение лица и улыбается, а ваня чуть не взрывается в возмущении. перед тем, как он успевает что-нибудь возразить, анатолич объясняется. — если ты, ваня, будешь играть завтра так же, как ты играл предыдущие две игры, то ты на льду нам не нужен. возьми выходной, отоспись, успокойся, потом будешь играть. и чтоб к следующему матчу был в форме. киса с игорем переглядываются. по факту, анатолич сказал то же самое, что и игорь, но преподнёс это так, чтобы угодить ване. наверное, поэтому у него и есть свой хк: так стелить ещё уметь надо. — и стоило бы всё-таки предупредить игоря, где ты есть. да, ты уже взрослый, но он за тебя всё ещё несёт ответственность, потому что я и полиция с него будем спрашивать, если с тобой что-то случится. ещё вопросы? — нет, — ваня отнимает у тренера свой телефон и быстро прощается с анатоличем, извинившись за поздний звонок, “но ну сами понимаете”. потом обращается к игорю: — я пошёл? — ты невыносим, — заключает он, покачав головой. — иди. чтоб на сборе вечером был как штык. киса смотрит, как игорь удаляется, и поворачивается на хэнка. он даже забывает, что плакал из-за него всего минут десять назад. — а ты чё тут уши греешь? ты меня сдал? — нет, он обход делал, я не смог тебя прикрыть, потому что не знал, где ты. извини. ваня хочет съязвить и сказать «в жопу себе свои извинения засунь», но не говорит; смотрит в борины голубые глаза и не решается даже рот открыть, потому что любое действие сейчас опасно градом слёз, падением в его руки и мольбами вернуть всё назад. это неправда всё, что если рассказать людям гадости про какого-то конкретного человека, то они начнут видеть его уродом. хэнк, вон, пизданёшься, какой красивый. — гендос приехал? — продолжает он, всё ещё переминаясь на пороге. кисе было бы неловко смотреть в его глаза, и он бы, конечно, лучше бы посмотрел куда-нибудь ещё, но боря так поймёт, что он его избегает, и вообще он, блять, полуголый стоит. уж на сиськи его пялиться точняк более неловко. — приехал, — чеканит он неожиданно для самого себя грубо, чуть зубами не клацает. — кис, по поводу… — начинает боря, но ваня не хочет слышать ни намёка на тему его разговора. пошёл он. — отъебись, а. киса цокает и закатывает глаза, а потом разворачивается к лестнице и сбегает вниз. очевидно, никто его догонять не собирается, а только стоит там себе побитой собакой. а кто ему, блять, виноват? щас бы лежали в обнимку на одной кровати, целовались и в хуй не дули, а он устроил. теперь из-за него они опять завтра проиграют. долбоёб. всё правда, что блонды — тупые. борис хенкин наглядный тому пример. ваня находит себя опять заплаканным, когда стучится к гене в номер. он не в истерике, но так — хнычет. приятного мало, но вполне терпимо. бывало и хуже. зуев понятливо не спрашивает, позволяя кисе намешать себе водки с лимонадом (что, конечно, нихуя не изыск, но ему, видимо, необходимо наебениться как в пятнадцать) и забраться на кровать. он закусывает пиццей и прибавляет звука на выпуске «не ври мне» какого-то бородатого года. гена садится рядом с ним и подыгрывает, молча доедая свою порцию, которую не тронул в то время, что кисы не было. может, маслинку стащил. или две. — я завтра не играю. можем ещё потусоваться, — не смотря на него, говорит он. — или ты только на ночь? — нет, — мотает головой гендос, — нет, как раз на сутки, считай. чуть побольше. — покатаемся по городу завтра? киса уже лет пять, как получил свои водительские права, но так и не купил машину. всё как-то руки не доходили, да и зачем, если он был в постоянных трансферах, а когда нет, то у него был хэнк со своей подаренной тачкой. и зуев подсознательно знает, что в этот раз ваня тоже хочет быть пассажиром, как в клятые старые-добрые, которые добрыми, на самом деле, никогда не были. у него на щеках до сих пор блестят в телевизионном свете дорожки слёз. как ему отказать? — конечно. он допивает свой лимонад, смотрит на экран телевизора, иногда что-то комментирует, а как доедает и допивает всё, что хочет, заползает к гендосу под бок, тычась макушкой ему в рёбра, и смотрит оттуда. и ничего в этом гейского нет: гена ни на один процент не пидорас ни в прямом, ни в переносном смысле, так что это не считается. когда девочки-подружки друг друга в губы целуют при встрече, это ничё, а как лучшему другу оказать поддержку в качестве объятий, так это гейство. тоже уже. — …и всё равно он такой красивый, — ни с того, ни с сего говорит киса. гена, прикемарив, даже не сразу понимает, про кого речь. — кто? — он. — а. — и лицом, и телом. а такой урод. — хуй поспоришь. ваня, ожидаемо, засыпает первый. гене совсем не удобно спать, скрючившись так, чтобы не спихнуть его на пол, но он только совсем поправляет кисины ноги, чтобы тоже вместиться на эту одноместную кровать. им же не впервые спать друг с другом. и в этом тоже ничего гейского нет, если что.

***

      гена всё продумал. учитывая кисины рассказы, расписание игр на сайте клуба и собственные подсчёты по времени, плюс-минус через пятнадцать минут на завтрак вниз потянутся грифоны, чьи комнаты удобно расположены в один ряд на втором этаже в правом крыле. прикольно, грифоны в правом крыле… короче. и тут два варианта: либо они попрутся, как положено, через холл, в котором сидит зуев, чтобы поехать вниз на лифте, либо как долбоёбы спустятся по лестнице вообще на другом конце этажа, ведущей в холл первого этажа или на улицу. и он, конечно, держит хенкина за долбоёба, но опирается на логику того, что он спросонья будет достаточно ленив, и пойдёт к лифту. можно было бы караулить его прямо у номера, но, во-первых, это пиздец крипово и примечательно, а во-вторых, зуев не знает, где именно он находится. сильно хочется курить, но он подёргивает ногой и мнёт в руках пластиковых полупрозрачный стаканчик. киса не проснётся следующий час или типа того, поэтому времени у гены много. разбрасываться им тоже не стоит, конечно. к лифту, ожидаемо, по одному подходят хоккеисты как из кисиной команды, так и нет. странно было полагать, что на завтрак они спускаются всей гурьбой в одно и то же время, как в детском саду. но было бы прикольно посмотреть на то, как все идут по парам и за ручки, а боря — один, как долбоёб. зуев от внутреннего предвкушения и некоторого азарта аж электризуется, когда видит, что к лифту идёт заспанная фигура с сильно узнаваемым профилем. он непредусмотрительно залипает в телефоне и не шарахается, когда гена приближается. только дёргается, чуть не роняя телефон на пол, когда тот кладёт ему руку на плечи. — здорово, чемпион, — щербато улыбается зуев, сжимая его плечо, чтоб не рыпался. боря напрягается, но быковать не спешит. — здорово. ты давно тут? протягивает ему руку, чтобы поздороваться, и гендос её пожимает. очень галантно, нихуя не скажешь. — вчера, вот, приехал. слушай, так давно не виделись, пойдём, пройдёмся, может? гена кивает в сторону той самой лестницы на другом конце этажа, и хенкин хмыкает. он, может, иногда и туговат, но сейчас ясно понимает, что зуев вряд ли с ним вежливо поболтать приехал. у них вообще никогда просто поболтать особенно не получалось, как-то так исторически сложилось. — ну пойдём. зуев льёт ему какую-то чушь в уши про дорогу сюда, оксану и их с ней батю, всё ещё крепко цепляясь за его плечо, и хэнк плетётся, как на казнь. то есть, он, конечно, может вырваться и убежать. но он чё, девка какая-то? если драться, так хоть с кем-то примерно равным себе по росту и весу. почти честно. — а помнишь, — вдруг говорит гена, спустившись по лестнице и уже выталкивая хэнка первым на улицу, — как я тебе говорил, что будет, если ты кису обидишь? — пиздюлей навешаешь, — цитирует боря, стоя лицом к нему в двух метрах от входа обратно. пафосно засовывает руки в карманы спортивных штанов и не роняет зрительного контакта, — но я его не обижал. я поступил так, как нам обоим будет лучше. — это ты так думаешь, — ощутимо заводится гена. — потому что так правильно, — хенкин перенимает от него всю злобу и скалится, подходя ближе. — или ты тоже из этих? у зуева аж дар речи пропадает, настолько он в ахуе. — из каких из “этих”? сам-то давно из мужской жопы вылез? боре ожидаемо срывает башку, и он резко кидается на гену, который вовремя уворачивается. пихает его коленом в живот и точно ударяет кулаками по лицу слева и справа, когда хэнк болезненно сгибается и не так уж и сильно бьёт его под дых. боря получает ещё пару ударов по башке и сам наносит несколько по гениным рёбрам, скрытым худаком ничем не толще, чем толстовка хенкина. хэнк умудряется перехватить руку зуева и заломать, прижимая его к стене, а гена слишком быстро соображает, как выбраться из его хватки, со всей дури откидывая голову назад и разбивая затылком борин и без того кровоточащий нос. он пользуется секундным ослаблением рук на себе и опрокидывает хэнка на неровный асфальт, вынудив его очень больно удариться спиной об какой-то камень размером с кулак, удачно для гены там оказавшийся. хенкин взвывает, залитый кровью от и до, и зуев решает не садиться за преднамеренное убийство, а просто взять его за грудки и встряхнуть, нависая над ним коршуном. — не дай бог киса мне ещё раз на тебя пожалуется. — и что, ещё раз отпиздишь? думаешь, я не вывезу? — вдруг хорохорится почти бессознательный хэнк. стоит отметить, что будь он не спросонья, у гендоса были бы все шансы уйти домой обиженным и отпизженным. но он ему ничего не говорит, просто напоследок ещё раз ударяя его костяшками по скуле и бросая на асфальт. стоит отметить, что особенных последствий гена не боится. а что, боря в ментовку, что ли, пойдёт? и что он там скажет? “меня отпиздил лучший друг моего бывшего парня”? к тому же, он хоккеист. у них такое если не каждый день, то через один точно. а то расслабился.       к гениному удивлению, кисы в номере не находится. но искать его он не торопится, сначала осматривая себя и умываясь. отряхивает пыльный худак и надеется, что ваня не станет ничего спрашивать про новую ранку на подбородке. а раздеваться перед ним зуев так и так не планировал. — а ты куда делся? — а ты? — по своей дурацкой привычке отвечает ему киса. — думал, похавать чё-нить раздобыть, — врёт гена, — не получилось. — мамонты все спрятались? — ты куда спрятался, мамонт? — да я наверху, я помыться хотел и переодеться в чистое, а шмотки же тут. всё, не мороси, щас буду. ваня сбрасывает, и зуев только качает головой, смотря в экран телефона. может пройти пятьдесят лет, и у них обоих начаться деменция, а кисины привычки останутся теми же. кислов уже почти выходит из номера, обнимаясь с чистой футболкой и трусами, как внутрь вваливается грязный и окровавленный хенкин. он шарахается в сторону, собираясь было всё-таки выйти, но хэнк так нестабильно шагает в ванную прямо в обуви, что киса плюёт на всё, оставляет свои вещи на полу (футболкой вниз, конечно же; ещё не хватало заразу с пола себе на член подсадить) и торопливо заходит за ним. — тебе помочь? ваня, конечно, видел борю в крови не раз и не два. а сейчас хенкин почему-то кивает, и он окончательно убеждается, что это что-то серьёзно. с лестницы так точно не падают, и на завтраке за столом не дерутся. или дерутся, киса уже ни в чём не уверен, когда дело касается хэнка. он сползает на пол, и ваня присаживается вслед за ним, смывая холодной водой с его лица пыль и кровь. она залила ему рот, и одна струйка даже доползла до шеи, испачкав белую клубную футболку. уже хуй отстирается, поэтому киса не заботится тем, чтобы не испортить её ещё больше. боря болезненно стонет, когда ваня касается его носа, ощупывая. вроде не сломан, просто, ну, набит. проверяет на всякий случай и зубы, которые тоже оказываются все в порядке. зато левая бровь с нижней губой у него разбиты, и ваня заливает абы как всё это дело древней перекисью из аптечки первой помощи, которые им всегда клуб пихает с собой в рюкзаки. с их образом жизни это, конечно, необходимо. кровь прикольно окрашивает борины светлые брови в красный цвет, но киса думает, что ему не идёт красный. он вообще старается пока что не думать о том, чем занимается. что сейчас, что просто по жизни. ваня заминается, не решаясь снять с него верхнюю одежду и осмотреть, чтобы помочь с синяками на теле тоже. были бы они вместе — ни секунды бы не думал, всего бы раздел и всю перекись вылил вместе с мазью какой-то типа успокаивающей. вообще странно, что они столько дрались, а раны друг другу зализывали всего, вот, два раза. до этого это было только когда киса полез драться с соперником, потому что тот цепанул их вратаря, а хэнк полез в драку вслед за ним с другим соперником, ну и там потом нехилое такое месиво было. ваня старается отогнать воспоминание о том, как нежно боря клеил ему потом пластыри на лицо и целовал, “чтобы не болело”. ему щас очень не помешало, чтобы его кто-нибудь поцеловал, чтобы не болело. — дальше сам справишься? — спрашивает он, скручивая тампон из туалетной бумаги и протягивая боре. тот понятливо засовывает его в нос. — наверное. — ну всё тогда, — машет на него киса, уходя поскорее из ванной. — кис, — зовёт его боря, так хрипло, тягуче, и так по-родному. чёрт дёргает ваню обернуться, — спасибо. кислов закатывает глаза, выбирая гордость вместо “пожалуйста”, потому что это тоже чревато тем, что одним этим словом он может не ограничиться и опять заплакать. но какой же он красивый, даже с туалеткой в носу и отпизженный! блять, просто охуеть. — и я бы правда хотел, чтобы мы опять дружили. хэнк выдаёт финальный выстрел кисе в спину, потому что свои шмотки он бросил прямо напротив распахнутой двери в ванную, и теперь обувается в полуметре от того места. он замирает, выдыхает и отвечает честно, не оборачиваясь. — не сейчас. — я понимаю. нет, не понимаешь. если бы понимал — не бросил бы. — но ты подумаешь над этим? — усмехается боря. ваня лопатками чувствует его глаза на своей спине, и в груди тянет недостаточно больно для того, чтобы расплакаться, и недостаточно приятно для того, чтобы улыбнуться. — да, — обещает киса и хлопает дверью. он всё равно так хорошо его знает. и всё равно бросил.