the ninth

киса смотрит на сиськи у себя в директе с особенно пристальным интересом. всматривается в коричневые твёрдые соски, даже в родинку на самой грудной клетке. смотрит на, наверное, заманчивое сообщение снизу “нравится?) мне 18 есть”, отстраняет телефон от лица и проверяет член у себя в штанах, оттопырив их вверх. ничего. так и написать ей, что ли? “не нравится, скинь хуй пжшка” он тяжело вздыхает, и из-за угла показывается егор в одном только полотенце. пугается его, а ваня не движет и мускулом, смеряя его с ног до головы. нормальный у него прессак, вообще-то, хотя он и вратарь. — ты чё тут делаешь? — на сиськи смотрю, — он поворачивает экран к мелу, который тут же отворачивается и выставляет перед собой руку, как будто ему не сиськи показывают, а… незнамо что. у них, очевидно, разные представления о том, от чего стоит открещиваться. — ты ебанутый? получше места для этого не было, чем у меня на кровати? — твоя кровать — как раз то место, где мне самое то выяснять, какой я ориентации. мел смотрит ему прямо в глаза и не понимает, как лучше отреагировать. киса выгибает бровь, мол, что не так? а потом понимает и усмехается, закатывая глаза. — фу, — резюмирует мел, выбирая свежие вещи из шкафа. — ты чё пришёл-то, на самом деле? — он говорил с тобой перед тем, как бросить меня? — без подготовки спрашивает ваня. они с хэнком как две капли воды, но у них есть около девяти различий, одно из которых заключается в том, что киса — не мямля. киса сдохнет три раза внутри, но снаружи никогда не покажет, что он год собирался для того, чтобы это спросить. — да, — у егора сохнет в горле, как будто бы это он в ответе за то, что они разошлись. — что он сказал? меленин стоит с белой футболкой и чёрными трусами в руках и разводит ими в разные стороны, будто бы оправдываясь перед распластавшимся по его же кровати кисловым. он не лежит на подушке, держась на локтях, и отслеживает каждое движение егора, как самый настоящий хищник. на подкорке сознания включается ранее мелу невиданный гетеросексуальный страх, что сейчас его соблазнит гей, но он тут же отметает это в сторону. хера с два, щас. — можно я трусы надену сначала? — егор кивает на дверь. — так и сказал? — киса хохочет и отмахивается, всё-таки заваливаясь головой на его подушку. уродец, ну ладно, пусть. меленин возвращается через секунды три, вешает полотенце на дверцу шкафа и пихает кисины ноги. ваня поднимается волной, чтобы сесть, и начинает это, почему-то, с живота; ебануто странно, значит — нервничает, поэтому такой чересчур расслабленный. — я плохо помню именно детали, помню основное. ты прям как есть хочешь это слышать? — нет, как пить, — отшучивается — точно нервничает. придурок. — он сказал, что… он начал с того, что сказал, что хочет с тобой расстаться, — егор ловит, как ваня прикусывает нижнюю губу изнутри, но делает вид, что нет, чтобы ему было легче, — я погонял его по причинам для этого, мы выяснили, что он тебя любит, но как-то раз ты загнал его в шкаф, чтобы анатолич вас вдвоём не увидел, и когда он стоял там, подумал, что он не может всю жизнь прятаться. сказал, что он не хочет, чтобы вы и ваши отношения были секретом, и что тебя нельзя прятать. и что это всё сложно для него, и ему было бы проще встречаться с женщиной именно поэтому. — а ты ему? ванин запал делать юморески подзатухает, а вместе с тем и его голос. — сказал, что он мудак, что носит это в себе два месяца, и попросил не говорить тебе до финала, чтобы не разбивать тебя. и, по-моему, посоветовал поискать что-нибудь на эту тему, потому что в интернете по-любому есть статьи какие-нибудь такие, на реддите уж точно. киса опирается спиной о стену позади них, загибая подрагивающие пальцы; мел знает, что он считает, но не хочет ему подсказывать. ваня тут же садится, прижимая локти к своим коленям, и широко проводит обеими ладонями по лицу. — я понял, — глухо отзывается он. — а ты… а он..? подожди, это вы когда про это говорили? — в мае, перед самым финалом, говорю же. — ты это серьёзно? — я скорее отрежу себе язык, чем совру, знаешь же, — егор поджимает губы и сочувствующе кладёт кисе руку на спину, — мне жаль. — мне не… ничего, — ваня мотает головой и пружинит обратно на ноги, поднимаясь и уходя, — спасибо, что рассказал. правда. — не хочешь про это поговорить? егор не поднимается с места, зная, что если киса захочет, то сам сядет обратно. тот медлит, но опять качает головой. — не с тобой. — хорошо. до (пока что) их общей с борей комнаты ваня добирается с трясучкой в руках и ногах, отходя от комнаты вратарей укутанным в печаль, а приходя к своей в кипучей ярости. не стучится, не разувается и врывается в комнату хэнка, уже лежащего на своей кровати грудью в простынь. мудло, какое же мудло. — ты уёбище, — киса расталкивает его, легко сбрасывая с кровати на пол; схватить бы его за грудки, но на нём не то, чтобы нет белья, на нём… труселя. не за что хвататься, короче, и ваня хватает его за волосы, — ты восемь месяцев молчал, что хочешь меня бросить? — что? — боря спросонья не понимает, за что хвататься, и первым делом тянется к своей голове, но ваню это только сильнее распаляет, и он пинает его коленкой в подбородок, — ау, да чё за хуйня?! — чё за хуйня?! ты мне расскажи, чё за хуйня? ваня отпускает его с такой силой, что, по факту, отбрасывает его, и хенкин бьётся башкой об стену. как же жаль, что тумбочка у него с другой стороны, и он не может об её уголок уебаться височком. — ты, мразь, молчал восемь месяцев?! киса переходит на крик, не заботясь о соседях на мгновение; потом вспоминает и про свою репутацию в том числе, и вместо пояснения к своим словам опять берёт тугодума-борю за волосы рукой, а ногой (ещё в кроссовке, между прочим) давит ему на яйца, чтоб не забывал, с кем имеет дело. хенкин заливается воем и судорогой в попытке свести ноги и скинуть с себя ваню, тоже забывая про хоккеистов по соседству. правильно, а то нихуя себе, с чего бы у них были адекватные соседи? — да, — хрипло выдыхает хэнк, когда киса подтягивает его к себе за волосы и перестаёт давить ему на пах, но ногу не убирает; это не очень сподручно, но у вани от этого сдавленного “да” неадекватно дёргается его собственный член, и он пытается думать про сиськи у себя в директе, чтобы не напасть на хэнка в совершенно другом контексте. а это тоже нихуя не сподручно, потому что тяжело одновременно думать про то, что твой бывший парень почти год думал, как бы тебя бросить, и про сиськи. — и это норм, по-твоему? сосаться, ебаться со мной, и думать о том, как трахаешь какую-то там тёлку? — ваня встряхивает его хорошенько и пинает ещё разок, — и просить потом остаться, блять, друзьями — охуенная тема? — я любил тебя, — сдавшись в своих сопротивлениях, тяжело дышит боря, — и сей… — вы время видели? чё у вас тут происходит? — в комнату врывается толпа полуголых и босых хоккеистов, живущих с ними на одном этаже. блядство. — цирк, — киса ещё раз отпускает борины волосы, думает мгновение и, пока его голова качается по инерции туда-сюда, ебашит наотмашь с левой, а потом ещё раз пинает по яйцам. хэнк сворачивается в клубочек на полу, обнимая себя руками и по-собачьи скуля, но ваня на него не смотрит, поворачиваясь лицом к сокомандникам. — представление окончено! съебались все, — он прогоняет их взмахом обеих рук. — так, это что ещё такое? — через толпу у двери комнаты протискивается игорь, тоже помятый и раздражённый, — боря! ваня! ёб вашу… совсем с ума сошли? — да это он! — пищит из своего угла хэнк, тыча пальцем в кису. ваня не может сдержать порыв врезать ему ещё раз, и пинает его по рёбрам под свист толпы. хенкин на это ничем не отзывается, спрятав лицо в пол и накрыв живот руками. — успокоился! — игорь дёргает кису за плечи, — ты чё..! — я чё? хэнкалина, расскажем им, чё я? а? — ваня брыкается, блефует, но у бори только высоко приподнимаются плечи от глубокого вдоха. — не надо. — я требую, — киса разворачивается в руках игоря лицом к нему и сокомандникам, — чтобы меня отселили от него немедленно! — куда мы тебя отселим-то? с дубу рухнул? игорь хлопает глазами, то ли не понимая, серьёзно это он или нет, то ли спит ли он или нет. как в детском саду, ей-богу; только вокруг не малыши в подгузниках, а здоровые лбы с нездоровым желанием бодаться. хоккей — контактный спорт, но не настолько же, чтоб практиковать бокс посреди ночи друг на друге. — значит, я буду спать на полу в коридоре, — торжественно объявляет ваня, вырвав рукав кофты из рук игоря. тренер знает, что уж в этом он блефовать не станет: он же ебанутый. время, блять, десятый час. — значит, так, — игорь поджимает губы, как делает это всегда, когда крайне недоволен, и включает телефон, — я звоню константину анатольевичу, и вы тут втроём разбираетесь, куда и кто, блять, отселяется. я уже девятый сон видел, а вы тут громите комнату. и вы, — он обращается к любопытным хоккеистам, — все по комнатам марш! у вас комендантский час, так-то. по комнате проходится низкий недовольный гул и разочарованные выкрики о том, что они, вообще-то, хотели послушать, чё им скажет анатолич. игорь настаивает на том, чтобы они убирались восвояси, иначе когда придёт анатолич, то и им мало не покажется. толпа подрассасывается, топчась по чистому ковролину, но кисе до этого нет никакого дела — уж он его пылесосить не будет. он, блять, звезда, вообще-то! у него в следующем году олимпиада, а его какой-то нн хэнк тут на нервы выводит. уёбище. жалко, что его мама — порядочная женщина. в проходе остаётся мел, как всегда по-мудрому молчаливый и загадочный. игорь только закатывает глаза, сидя на кровати, когда он прошмыгивает внутрь и опускается на колени рядом с борей. киса показательно смотрит в окно, деланно недовольный, и шляется по комнате, засунув руки в карманы, будто не при делах. как ментов ждут, ей-богу. — я из-за вашей троицы скоро поседею, — комментирует игорь. — чё это троицы? — отзывается егор, до этого положивший руку на борину голову. — да, извините, — язвит игорь, — союза девяносто девятых. ваня готов поклясться, что у него дёргается глаз, когда он поворачивается на них. анатолич входит в их квартиру заведённый донельзя, даже чисто визуально готовый их тут всех добить, лишь бы дали ему поспать. — вы чё, ебанутые? — дружелюбно здоровается он со всеми присутствующими. — я требую моего переселения от… него! — киса показывает пальцем на уже чуть более выпрямленного хэнка, уткнувшегося в плечо меленина. — на основании чего? подрались вы, вообще, чего? потому что он тебе запретил переселяться? — мы не дрались! он на меня напал! — по-детски жалуется хэнк, почти полностью садясь на полу и держа ноги вместе. — на основании чего? — старший хенкин поворачивается уже к кисе, на мгновение проглотившему язык. как-то он и подзабыл, что это, вообще-то, борин батя, который на сторону сына встанет, как нехуй делать. — неважно, — пугливо подаёт голос хэнк. ваня смотрит сначала на него, потом на его отца, затем на игоря и, в конце концов, на егора. ну и компания. такой если на острове застрять, не выживет никто. хэнк вообще сдохнет первый, потому что его киса замочит и зажарит. а лучше сначала зажарит, чтобы он, гондон, помучался. — видите? неважно, — улыбается киса, — но мне реально нужно съезжать. можно меня с кем-то поселить, но… — да ты и нового кого-то тоже забьёшь до полусмерти, — тяжело вздыхает анатолич. — пойдём, выберем тебе новую комнату, если ты угомонишься. киса довольно семенит к выходу, но неожиданно громко подаёт голос боря. давно его не пиздили, что ли? он останавливается между дверью и константином анатольевичем, выглядывая из-за его плеча на источник возмущений и бледного свидетеля-егора. — и всё?! пап, а ничё, что он меня по яйцам отпинал? — ну вы мне ничего не объяснили, — пожимает плечами хенкин, — может, там весомая какая причина. — которая заключается в том, что ты его любишь больше, чем меня? — на одном дыхании выпаливает боря. челюсть отвисает у всех, если честно. но даже игорь, какой бы любопытной варварой он ни был, закрывает рот обратно и кивает меленину, бесшумно удаляясь из комнаты, пока разборки хенкиных случайно не перекинулись на них. киса, почему-то, уходить не торопится, хотя прекрасно понимает, что этот разговор, пусть и косвенно о нём, его присутствия не подразумевает. — ты об этом хочешь здесь и сейчас поговорить? — да, хочу, — хенкин шатко поднимается на босые ноги, приближаясь к отцу, — ты думаешь, что если я взрослый, то можно перестать со мной вообще общаться, если это не ор по поводу того, что я ничё не умею? — здрасте приехали! ты сам прекрасно знаешь, какой у меня график, и что я могу с вами проводить время только летом. и это… — “ваня, давай отметим твою победу”, — цитирует его он противным голосом; ваня это предложение хорошо помнит, потому что оно поступило сразу после его серебра на чм, — “ваня, отличная передача! ваня, у тебя такое будущее впереди! ваня, давай будем разговаривать с тобой про вообще всё на свете!” ваня то, ваня сё! — так если бы ты таких же успехов достигал, то и ты бы был и то, и сё. — то есть, это ещё и я виноват? — хэнк показывает на себя пальцем и улыбается, и киса видит в его глазах отблески крупных слёз. — мне надо заслужить, да, чтоб ты меня любил? тут он мысленно подводит черту своему подслушиванию, и отступает, покидая комнату, а вслед за ней и саму квартиру. снаружи стоит мел, никак не в силах решиться на то, чтобы уйти к себе, как игорь. он ничего не спрашивает и только кивает, когда киса дважды быстро прикладывает указательный и средний палец к губам и кивает головой в сторону пожарной лестницы. — ты мне за последние лет пять ни одного слова хорошего не сказал, — продолжает боря, — ни разу не похвалил! — а за что тебя хвалить, борь? за то, что ты мух на тренировках ловишь? ты говоришь, что я всё про ваню да про ваню, так ты посмотри на себя и посмотри на ваню. ты знаешь сам, что для меня хоккей. и ты видишь, что и для него хоккей. конечно, я буду его хвалить, у него олимпиада на носу, а у тебя что? младший хенкин держит у рта кулак, покусывая заусенец на большом пальце. по щеке скатывается одинокая слеза, и боря резко всхлипывает, кивая самому себе и поджимая губы от обиды. — знаешь, пап, если ты меня ненавидишь, то можешь так и сказать. я так хотя бы буду знать, как к тебе относиться. — ну начинается. чё ты ревёшь-то? сразу “ненавижу”. ничего я… не ненавижу, — анатолич тушуется. — просто ваня лучше, чем я, да? — борь, — вздыхает анатолич, — это… чуть более сложно, чем “лучше” или “хуже”. — да всё, — широко отмахивается от него боря, — иди, спи. показывай ему комнату, что тебе там важнее. — сядь. — иди. — сядь. у старшего хенкина в голосе сквозит сталь, которая хэнка ещё с детства пугает и пригвождает к полу, и он послушно садится на кровать. боря покусывает губу и шмыгает, когда папа садится рядом с ним. — ты от меня чего конкретно хочешь? чтобы я, что? перестал обращать на кислова внимание? — анатолич поворачивается лицом к его профилю. — нет, — плаксиво отвечает боря. — а что? чтобы я тебя хвалил за что-то? младший хенкин умолкает, раздумывая, это ли ему надо. с одной стороны, нихуя себе, вообще-то, да; с другой стороны, зная папу, это же вообще неискренне будет. к тому же, он совершенно не умеет врать. что папа, что сам боря. оно и понятно, от осинки не родятся апельсинки. — да? — давит старший хенкин. — я не знаю, — мотает головой боря, — я просто всегда хотел, чтобы ты ко мне лучше относился. — а я всегда хотел себе сына, который мог бы достичь больше, чем я в своё время достиг. хэнк хочет съязвить, но по щекам особенно активно начинают катиться горячие слёзы, и он отворачивается. поджимает губы, чтобы они не так сильно дрожали, и чуть ли не скулит опять от обиды. просто пиздануться, сначала его физически отхуячил бывший, теперь морально добивает родной отец. надо будет написать автобиографию и назвать её “богемная игра, побои и я”. — ну чё ревёшь-то как баба? — потому что я себе хотел папу, который бы меня любил. — так я люблю, но по-своему же. ты, вот, говоришь, что я между вами с кисловым выбираю его, а ты знаешь, что он — безотцовщина? ему, вот, не то, что отцовская поддержка вообще не знакома, у него нет ничего в жизни, кроме хоккея, а ты всю жизнь в достатке живёшь. я это тебе говорю не потому, что ты мне должен быть по гроб благодарен, что я тебя на помойку не выкинул и потребовал выживать самому, а потому, что ты всю картину целиком-то не видишь. анатолич говорит почему-то не как обычно, орами и возмущениями, а очень даже спокойно. боря не может вспомнить, когда бы они последний раз так разговаривали. должно быть, очень давно, потому что он обычно помнит большинство их разговоров. — я-то как думаю: мой сын, вот, живёт себе в достатке, у него всё есть, оба родителя живы-здоровы, слава богу, зачем мне ему постоянно напоминать ему об этом? а есть кислов, который из кожи вон лезет, чтобы занять место рядом с моим сыном, у которого ни гроша за душой и страсть к спорту. и я, как тренер, кому из вас должен помогать, как думаешь? сыну, над которым я с детства работал, чтоб он у меня в кхлке играл, и чтоб всё у него было, или федотке-сиротке с хорошими данными? — ты же меня даже не спросил. хэнк поднимает на папу мокрые глаза и шмыгает. так это… странно ещё, спросонья-то. он не удивится, если окажется, что он спит. — что не спросил? — нужен ли мне хоккей. — а он тебе не нужен? — не знаю, — боря шмыгает ещё раз, — мне никогда выбора не давали, чтоб я это знал. — а что ты хочешь делать, если не хоккеем заниматься? константин анатольевич заглядывает в борино лицо будто бы с интересом. удивительно, что еще десять лет назад боре бы за такие реплики въебали, чтоб не расслаблялся, а теперь, когда боря выше папы на голову и в два раза шире, то ему вдруг интересно, чем это он там хочет заниматься. — попроще чем-нибудь. буду, типа, менеджером продаж в пятёрочке, — младший хенкин поворачивается к старшему и улыбается. — и будешь жить на три копейки в месяц? карьера мечты. — не знаю, что я буду. мне скучно в хоккее. — может, тебя на центр опять поставить? кислов как с олимпиады приедет, встанешь вместе с ним, а там посмотрим, м? — папа толкает его плечом в плечо. — откуда ты знаешь, что он на олимпиаду уедет? его же не было в первом списке. — ой, — анатолич отмахивается, — уедет, и ещё призовое место нам возьмёт. ты его знаешь. боря по-доброму усмехается; да, знает, он такой. если его не пустят на олимпиаду — приедет к олимпийскому комитету и не уйдёт из офиса либо пока его силком не вытащат, либо пока не разрешат играть за сборную россии. он тут же морщится: яйца ещё помнят пинки. неприятно. если киса добивался того, чтобы боря больше не мог размножаться, у него это, похоже, получилось. как и всё, за что он берётся. — ну что? подождёшь до февраля? — подожду, — хэнк несмело кивает, поджав нижнюю губу. — а если хочешь официантом каким-нибудь поработать, то летом можешь попробовать. а там посмотрим, чего тебе захочется. хорошо? — хорошо. — ну и всё, — папа улыбается, хлопает его по спине и поднимается, покряхтывая, — давай, а то мне ещё твоего товарища нужно размещать где-то, — анатолич закатывает глаза, мол, что характер у кисы вообще нихуя не подарок, — или он тебе не товарищ уже? — не знаю, — боря поводит плечами, провожая отцовский силуэт глазами. — это самое… спокойной ночи, сын. — спокойной, пап.

***

кисе кажется, что он задыхается. что ещё один подход — и он точняк труп, и его будут соскребать с пола тренажёрки уборщицы. но он хватает воздух ртом, будто выныривая из-под воды, и вслух досчитывает до двадцати, после чего бросает штангу на пол и хватается за железки страховочного тренажёра обеими руками. три подхода силовых по двадцать это нихуя себе нагрузка для кисы, который ещё три года назад был шириной с кишечную палочку. с этим ебанутым сводом тренировок, которые ваня сам себе прописал, он теперь вообще не может вспомнить ни один мем из тиктока, потому что в конце дня только и успевает, что добраться до кровати и уснуть. единственный мем, про который он может думать, это “не могу снять джинсы”, потому что это реально он каждый вечер последний месяц. в первые дни вообще пиздец был; ему казалось, что он проснётся буквально без ног или рук, вот настолько всё болело. а потом ещё и на матч, потому что никто его отпускать в свободное плавание не собирается. просто песня. сейчас немножко получше. анатолич почти только морально его абьюзит, а к этому ване не привыкать. в поездках из города в город, особенно если на поезде, он умудряется делать если не какие-нибудь приседания, то растяжку точно, чтобы не дай бог скауты не подумали, что он подсдулся. врачи его пугали, что он так убьёт себе нахуй колени, а потом вдруг переобулись, потому что кису научили, как там правильно чё тягать и в каких чулках заниматься, и там всё само как-то встало на своё место. не сказать, что анатолич прямо-таки в восторге от его упорства. то есть, он говорит, что видит в этом смысл, но переживает, как бы с ним чё не случилось, что тоже вполне резонно. однако, он как никто другой знает, что ваня без рисков — как солдат без ириски. или как там было? он не помнит, но это ничего; главное, что как играть помнит, и ни один матч с начала сезона они ещё не проебали, поэтому никого ебать не должно, чё он там помнит. анатоличу и его идея с переездом от его сынка в отдельную комнату не понравилась, но пришлось смириться. ване кажется, что это потому, что у него природный дар убеждения; на самом деле, старший хенкин просто тогда сильно хотел спать и был готов сделать всё, что угодно, лишь бы его отпустили восвояси.       со дня на день объявят повторные списки на олимпиаду, и если кисы там не будет — это будет катастрофа уровня цунами две тысячи четвёртого года. мало не покажется никому даже в клубе: вопли будут стоять на всё здание, и вся область будет в курсе, что кислова не отобрали в расширенные списки. и чтобы этого не случилось, и был шанс укрепить за собой возможное место в расширенном списке, киса морально сдохнет в зале и на льду, если надо будет.              хорошо, что игорь с анатоличем додумались, что и номер в отеле кисе нужно снимать либо отдельный (что случается очень редко — уж больно много чести), либо с кем-то, кто не хэнк. иначе он бы пизданулся.              до номера киса доползает, в общем-то, в полуобморочном состоянии. отель нормальный попался: с тренажёрным залом внутри и даже бассейном. на бассейн сегодня сил не очень много, поэтому он принимает тёплый душ и, никуда не садясь, потому что это чревато тем, что он больше не встанет, ползёт в ресторан, чтобы успеть на ужин. вот этот час личной тренировки после основной со всеми — гарант сна, как убитого.              вкуса еды киса почти не чувствует, съедая всё, что криво лежит, и, морщаясь и постанывая от каждого лишнего движения плечами, добирается до кровати, тут же вырубаясь. снять джинсы — или, в его случае, треники, — так и не получилось. он даже в одеяло закутаться не успел! безобразие.              просыпается он в девять с лишним утра, потягиваясь и снова разминаясь уже заученными движениями. сегодня снова игра, а, значит, тренировки не будет, но это не значит, что можно давать себе поблажки. хочется — что пиздец, но нельзя. кисе бы вспомнить по этому поводу какой-нибудь мем, но он давненько не сидел в тиктоке, чтобы что-то такое припоминать.              ноги со спиной после сна и утренней короткой йоги не болят, а просто приятно тянут, и ваня ещё пару раз крутится туда-сюда, зевая и проходя в ванную, чтобы почистить зубы и побить себя по волосам, чтобы они не забывали, с кем имеют дело.              листает тикток, навёрстывая упущенное, и с горем пополам спускается на поздний завтрак. в ресторане несколько простых смертных и примерно четверть его команды, а также половина сопернической, которую они ещё угандошат. он пробегается глазами по полупустым полкам шведского стола и набирает себе всех остатков еды в три тарелки без подноса по старой привычке. цепляет себе ещё и кружку чая и стакан апельсинового сока, и, осмотревшись, замечает, что его глазами провожают все его хоккеисты. хмурится, но списывает на свой внешний вид: похож он, действительно, на очень милое чтоэтоблять, он себя уже сегодня видел.              решает подсесть к мелу с хэнком, показательно здороваясь с первым и отворачиваясь от последнего.       ни он, ни киса так и не разобрались, что именно между ними, но все борины попытки договорить он пресекал на корню. то тренировки, то устал, то ест, то ещё что — короче, в какой-то момент хенкин намёк понял. оправдаться не получится, ваня его не может терпеть и не хочет даже видеть.              хотя сам ваня ничего про себя так и не понял. с его графиком он действительно подзабыл и про свою любовь, и про обиду, но сердце при виде него в ресторане всё-таки ёкает, и ване этого достаточно. одеть на него яичницу, что ли, чтобы перестал пялиться?        — поздравляю, — открывает свой поганый рот хэнк. у кисы ещё раз ёкает сердце от его голоса, и желание одеть на него яичницу растёт с каждым мгновением. это ёбаное проклятие, нахуй он вообще сюда сел? боря, в смысле. ваня-то, понятное дело, к мелу подсел. — с чем? — он хлопает глазами, остановив бекон на вилке на полпути к своему рту. боря опять открывает рот, но его перебивает егор: — а ты чат не читал? — нет. я чё, еблан? ваня этот чат в ватсапе ненавидит даже больше, чем чат в телеграме с собственной матерью, а его он страх как ненавидит. потому что там пишут одну только хуйню типа “кто оставил бутылку на первом этаже? немедленно уберите!!!” от игоря, или “мы уезжаем, кто не успел, тот опоздал и остается навсегда в туле” от анатолича. заняться кисе нечем, читать это чат ёбаный и общаться с бездарями и анатоличем; у него так-то дел по горло! но он послушно лезет в ватсап, открывая заглушенный чат “грифоны кхл”. пролистывает сто с лишним сообщений и смотрит на то, как загружается скриншот чего-то без подписи от анатолича с двумя десятком реакций. его вдруг прошибает воспоминание о том, что сегодня же рассылают расширенные, блять, списки! его чуть не хватает инфаркт на месте, пока вай-фай никуда не торопится. пока своими глазами не увидит — не поверит. верить приходится. киса читает своё фио (точнее, просто фи; он же особенный) в расширенном списке мок в сборную россии. это вообще не значит, что он в сборной россии, но он подрывается с места, издавая нечленораздельные звуки и не понимая, куда себя деть. он всё-таки вопит, бросаясь обниматься поочерёдно то с егором, то, сдуру, с борей, но тут же извиняется перед всеми присутствующими обычными людьми за шум и садится обратно, топоча ногами, чтобы выбросить всю свою радостную энергию куда-нибудь. — охуеть! — киса улыбается, тряся своих обоих друзей (?) за плечи, которые тоже оба улыбаются очень даже искренне. — я в списке-е! — поздравляем, говорим же, — смеётся мел. — да! — кивает ваня, откидываясь на спинку стула и пялясь в потолок. иван кислов, 09, центральный нападающий