the ninth

— он тут очень милый, — поджимает губы киса, приближая борину фотографию с последнего их сезонного матча. завтра начинается полуфинал, который ваня уверен, что вытащит на своих плечах, как нехуй делать; ему после олимпиады уже нихуя не страшно, даже новые тактики противников. какие тактики, когда у грифонов главный нападающий — олимпийский чемпион? можно им сразу отдать кубок гагарина, и пусть по домам расходятся. но, как оказалось, аффект от победы и приложившийся к нему похуизм на борю были временным удовольствием. они испарились как раз, когда они вдвоём встали на лёд, и хенкин как-то странно посмотрел на него. киса аж чуть не споткнулся тогда на новом, только что залитом льду. потом он видел про это несколько эдитов и даже пару фанфиков, которые он точно специально не искал. — вань, давай мы не будем друг другу врать, — рита заглядывает в ванин телефон, после чего выбивает его у него из рук. это, вообще-то, киса сам первый придумал, выбивая у ритки из рук вообще всё, что она в них брала, а она решила от него не отставать. к сожалению, телефон кислов роняет не на пол, а только себе на колени, чуть не нажимая там вообще все возможные кнопки и не отправляя эту фотографию всем своим контактам. — да что врать-то, я просто, это… ослеплён, короче, — он выключает телефон и откидывается на спинку кресла. — словом на букву “л”. сидеть в коридоре напротив лифтов в их общежитии — такое себе удовольствие. но ещё меньшее удовольствие ване доставляет возможность сидеть в коридоре комнаты мела, потому что тот съехался обратно с хэнком, а это просто караул. ритка, едва только договорившаяся со своим начальством и анатоличем о том, чтобы она постажировалась у их команды сммщицей, этому факту тоже не дохуя рада. в конце концов, она думала, что будет жить со своим бойфрендом и тусоваться с их общим другом-геем, а в итоге там половину квартиры занял какой-то пидорас. егор говорит, что ему по-дружески жаль борю, потому что как только киса набрал желаемого фэйма и перестал с ним общаться, на него все моментально забили хуй, и теперь хенкин шатается везде как отщепенец. рита и киса сходятся в том, что так ему, блять, и надо; а мелу — жалко. жалко у пчёлки. предатель. — меня на вписку позвали, — невзначай бросает ваня. поворачивается на риту, — на интервью, в смысле. — ну и класс. когда съёмки? — улыбается она. — не знаю. я сказал им, что подумаю. — над чем? кислов задумывается над тем, стоит ли это вообще пояснять. в подробностях, в смысле, в базовом-то его лоре рита отлично разбирается. — над тем, готов ли я там появиться. мы же, типа, должны будем поехать ко мне домой, к маме. а я с ней не общался с… давних времён, а тут вдруг завалюсь со съёмочной группой? плюс, там ещё хахаль её должен быть. — ну да, — невесело соглашается ритка. — а ещё они там будут вопросы задавать всякие. я без подготовки какой-то вообще никак не могу. — там же не собчак какая будет. и ты всегда можешь их попросить вырезать что-то. — тоже верно. — да соглашайся, чё ты, — она легонько толкает его кулаком в плечо, — тебя же никто не обязует прям всё выкладывать. посветишь ебалом, потом посмотришь с собой эдиты. будут писать что-то типа “как же он страдал”. — и скрипочки? — улыбается ваня. — и скрипочки. эдиты со своим лицом киса больше, в общем-то, не успевает отсматривать. потому что их слишком много, чтобы он заметил все и сталкерил своих эдиторов в телеграме, и потому что после олимпиады он загорелся идеей подтянуть свой английский. просто для общего развития, и потому что все вокруг его уже знают, один только ваня, как лох, со своим С3 русским не может объясниться с англоязычным оператором национального телевидения. он даже сам нашёл онлайн-репетитора, пока что не показывающего никаких признаков человека, который мог бы ваню тайно снимать в тикток и показывать своим подписчикам в качестве плохого примера. у него и тиктока-то, если честно, нет. это был один из главных для вани критериев хорошего репетитора. но терять всевозможное облизывание своей персоны в эдитах несомненно жалко. то есть, он и так знает, какой он пиздатый, но если ему об этом напоминает сразу много людей каким бы то ни было видом творчества, то это же никак не может быть лишним! а на “вписку” он всё-таки соглашается. ставит неточную дату на июль, чтобы успеть физически оправиться от сезона и морально подготовиться к диалогу с мамой, который бы так и так должен был состояться, потому что киса до сих пор у неё прописан, и ей туда, наверное, приходят всякие письма на его имя. даже как-то стыдно и неудобно, что он такой. с мамой, в смысле; на публике весь такой пиздатый, а не общается с собственной матерью. и у него, как бы, есть причина, а вроде и хуй знает. он же её, маму, то есть, может понять как человек, любящий мужчин. им обоим не хватает тепла какого-то, и оба поэтому не могут найти никакой гармонии ни с собой, ни друг с другом, хотя казалось бы — это ли не причина сплотиться, как никогда? нет. не у кисловых уж точно. интересно, а ваня прям её фамилию носит, или всё-таки отцовскую? что-то ему никогда этого в голову раньше не приходило. надо будет спросить, наверное. с другой стороны, он как раз такой из-за того, что она такая. с ещё одной стороны, у него уже, по идее, должна была развиться лобная доля — или она в двадцать семь развивается? не суть — и, может быть, он поэтому её понимает уже чисто по-человечески. ну это же не оправдывает то, что она с ним так обошлась. она в него не верила, и вообще на хуй променяла; киса её, так-то, тоже, но это же вообще другое! неужели нельзя было ему сказать хотя бы о том, что она выходит замуж? ему же именно что это обидно, что ему ничего не сказали! короче. точняк надо список претензий составить, и уже потом ехать на разборки.

***

кубок гагарина киса со своей командой берут как нехуй делать, в общем-то. боря салютует своей прошмандовке за пластиком арен, рита тайком раскладывает на них всякое-разное и слушает доносы от егора по этому поводу, гендос носится с помощью оксане в подготовке всего необходимого для свадьбы, потому что “ну как обычно всё по пизде в самый последний момент, блять”, а ваня формулирует предъявы маме. ну, конкретно сейчас — анализирует письмо у себя на почте и тащится в кабинет к анатоличу, успев затрястись от накатывающей тревоги и сурового (киса сам подобрал такую интонацию) “зайдешь ко мне, как минутка будет”. — привет, — старший хенкин не столько нервничает, сколько чем-то недоволен; спускает очки с переносицы на кончик носа и осматривает ваню, ещё не успевшего где-нибудь загореть и пока что бледного, как поганка, — садись. ты уже своё письмо видел? — да, — киса кивает, садясь. — и что думаешь? хуй знает, если честно. ваня смотрел-смотрел в своё ёбаное письмо, а так и не понял, что чувствует. как будто бы в основном страх перед неизвестностью. монреаль предлагает ему играть за свою команду, потому что он “отлично показал себя на олимпиаде”, и они “готовы поддержать перспективного хоккеиста в его карьере”. охуеть? этот год всё не прекращает удивлять. к новому году ваня кислов, видимо, отправится на луну. ну и анатолича, как главного заведующего всего их блядского заведения, об этом тоже, конечно же, оповестили. даже неудобно как-то: ваня же ему после олимпиады пообещал, что никуда не уйдёт, а тут вот оно что. да он и не то чтобы прям собирался куда-то, оно само… он и не знает, собирается ли он куда-то собираться, если прям честно. — я не знаю, честно, — ваня почти нервно сглатывает собравшуюся на языке слюну, — я не понимаю, что я по этому поводу чувствую. — да ладно тебе, — анатолич улыбается, — ты меня, что ли, обидеть не хочешь? — да не в этом дело, — киса тоже улыбается, но гораздо более неловко, — это как-то… ну вообще неожиданно. я ещё и ни по-английски, ни по-французски ни бе, ни ме, что называется. — а какая разница, бе ты или ме? клюшку в руках держать умеешь? — ну умею. — а на коньках стоять? — умею… — ну так и чего? овечкин, думаешь, поехал с идеальным английским? — да нет, ну как-то это всё… я не знаю, правда. я уже и к вам всем привык, чё уж там. — дело твоё, — пожимает плечами анатолич, — и я, как тренер, такого игрока, как ты, конечно, терять не хочу. но если смотреть не с позиции тренера, а просто… просто, то ты обязан поехать хотя бы попробоваться. я бы в твоём возрасте, если честно, всё бы отдал, лишь бы за монреаль играть. что там монреаль, и торонто бы устроил. он улыбается, а ваня в его улыбке видит белую зависть к его, кисиным, достижениям. кислов и сам понимает, какое это ебанутое предложение и перемена вообще всего, просто это и правда слишком много для одной его кудрявой башки. то есть, он вот сейчас подумает, а потом как уедет отсюда нахуй; а анатолич всё равно какой-то гордый за него, что ли. это пиздец приятно. киса, насмотревшись псевдопсихологических тиктоков, которые у него в ленте оказались лишь потому, что ему их в личку наскидывал егор, наставил себе всех возможных и минимально совместимых с жизнедеятельностью диагнозов и выяснил сам для себя, что анатолич для него — неслучившаяся отцовская фигура. может быть, ваня для него тоже что-то типа несбывшейся мечты об успешном сыне. это какие-то вообще особенные отношения, про такие ещё хуй что нароешь в интернете. и это, опять же, невероятно трогательно; что анатолич в него поверил ещё тогда, когда он совсем пиздюшонком был, рассмотрел в нём талант какой-то и, считай, дал кисе самый важный аспект для любого спортсмена: хороший старт. по сути, ваня-то вообще самый, что ни на есть селф-мэйд. а если так подумать — то нихуя и нет. — я не… константин анатолич, мне очень приятно, реально. и я жесть, как хотел бы уехать, это правда, — скромничает киса, и старший хенкин понимающе кивает, — но мне… ну, даже не знаю, как сказать-то это… и страшно тоже, что ли? что у меня ничего не получится там, в смысле. — а что у тебя может не получиться? — хмурится он. — ну… у меня тут известность какая-то, друзья какие-никакие. а там я никто, и всё заново, считай, начинать надо. — заново начинать, но в монреале, — анатолич сначала улыбается, потом вздыхает, — я тебе не указ, вань. если ты захочешь остаться — здорово, буду рад терпеть твою нервотрёпку ещё год… — вот! — будто что-то вспомнив, выкрикивает киса, — тут я себе могу позволить с вами и поспорить, если мне что-то не нравится, а там? — хорошие хоккеисты все с характером, — пожимает плечами хенкин, — это факт, куда бы ты ни поехал. все тренера это знают. ваня поджимает губы, не зная, соглашаться с этим или нет. может, им просто всем шайбами мозги последние выбило. — ты, насколько мне известно, с предыдущей своей командой поссорился как раз потому, что ты хотел сюда. так что мешает уйти отсюда, чтобы забраться ещё выше? киса хочет себе эти слова в цитатник записать, настолько его вдруг вдохновляет эта фраза. прям аж запаковать чемоданы захотелось. — знаешь, вань, получится — не получится, это не важно. важно то, что ты попробуешь, — анатолич всё-таки опять устало улыбается, — а если всё-таки что-то там не сложится, неважно, сразу или через пару лет, тут тебе всегда будут рады. хоккеистом ли, тренером ли — это для нас будет честь в любом случае, уж пока я жив так точно. — спасибо, — ваню внезапно это очень сильно трогает. настолько, что аж приходится смаргивать болючие слёзы в уголках глаз. — за это, и что, ну… поверили в меня тогда, и всё вот это… может, это потому, что от старшего хенкина такое хуй услышишь. может, это потому, что кису никогда и нигде не ждали, кроме старой машины гендоса. но он так или иначе просит хенкина обняться и искренне благодарит за всё потраченное на себя время и нервы. анатолич его — тоже. за труд и упорство, вложенные в оба два кубка гагарина для клуба и все его медали, включая, конечно же, олимпийскую. даже сентиментально думается о том, как же киса там, в монреале, будет за ним, анатоличем, скучать. всё-таки хороший он мужик, этот хенкин старший, редко таких не то, что тренеров, людей встретишь. в ванином случае — тем более. из его кабинета ваня выходит, в общем-то, немножко зарёванный и множко воодушевлённый. можно подумать, что на него там ругались, или вообще делали с ним всякие непотребства, но он даже впервые за последние несколько месяцев чувствует себя собой, что ли. и хотя с анатоличем они договорились, что пока киса никуда не уезжает и честно берёт отведённые себе три дня на ответ монреалю, ментально ваня уже в аэропорту. смена обстановки — это хорошо. расширяет кругозор, убирает из него всяких дебилов конченных, раскрывает чакры. если он откажется, он же всю жизнь будет жалеть! нет, отказываться нельзя ни в коем случае… это даже хорошо, что гена с оксанкой женятся на следующей неделе, так у него всё отлично влезает в расписание. сказать “да” монреалю, погулять на гениной свадьбе, приехать к матери, вернуться в общагу, заполнить и распечатать все необходимые документы, начать заниматься с репетом каждый день, завернуть в кулёк свои манатки и награды и с чистой совестью улететь в новую жизнь. господи, охуеть просто. просто охуеть, господи. скажи ему ещё два года назад, что с ним случится — ни за что бы не поверил. а тут и нечего верить: бери да пиши на прикреплённую почту “дарова я согласен”. киса сразу же пишет своему репетитору с вопросом о том, сможет ли он заниматься как можно, нахуй, чаще (без “нахуй”, хотя очень бы уже хотелось вот так друг с другом общаться), и переходит в заметки, чтобы добавить в список тем, которые ему нужно обсудить с мамой, “канада”. он лыбится сам себе. он едет в канаду и будет пробоваться в монреаль канадиенс. у них и форма красивая, и вообще всё на свете! надо погуглить, нужен там французский больше или всё-таки английский…

***

свадьба гены с оксанкой оказывается знаменательным событием не только для них, но и для всех остальных с какого-то хуя тоже. тут нет только мела с риткой, потому что их не позвали, соответственно, а ване их сейчас жесть, как не хватает. в основном по причине того, что его битый час сверлит глазами швабра младшего хенкина, которую сюда тоже нахуя-то позвали. и гена, и оксана, вообще-то, были против. это кисе, как другу жениха и своему лучшему другу, сообщил сам зуев. также он не забыл упомянуть, что эта патлатая манда (гена выразился нисколько не так, но вот ваня про себя её так ещё культурно называет) настояла на том, что без себя борю никуда не отпустит, а этот ебень туполобый (это уже генины слова) не может не явиться на свадьбу сестры, и поэтому припёр свою “даму сердца” с собой. она к нему жмётся, будто его собрался кто-то красть вместо невесты, смеётся со всех его шуток и почти не притрагивается к выветрившемуся бокалу шампанского у себя в руках. боря не очень крепко держит руку у неё на талии, разговаривая о чём-то с мамой. похоже, что мама сама в ахуе со всего происходящего. значит, ещё и хитрая мандень попалась. хенкин, как ване кажется из своего гордого и одинокого угла, её до последнего не хотел знакомить с родителями, а на таком мероприятии от них хуй спрячешься. и поделом! пусть мучается. вот они, ваши гетеро отношения. вечно мужик должен быть под каблуком! а вот не бросал бы кису, таинственно и адреналиново сосались бы сейчас в туалете, а может и ещё чего интереснее. но нет, мы же нормисня, а не интересный человек. нам же важнее, что про нас подумают соседи и какая-то прошмандовка с кисиным лицом. наблюдение заканчивается на моменте, когда анечке резко приспичивает сосаться на глазах у всего честного народа (хотя, справедливости ради, всем похуй, все пьют и курят, а потом курят и пьют, и только ваня сверлит эту дрянь глазами в ответ; это же надо было её матери из себя такое чудище вырыгнуть), и у вани какой-то нерв в лице щемит, уходя тянущей болью в грудь. хочется верить, что боря не хочет с ней целоваться, потому что когда они целовались, он выглядел вообще ни разу не так. киса хмыкает: картотека мемов предлагает ему подборку с названием “отойдите, только я могу его успокоить”, и он чуть не смеётся вслух от своей же шутки у себя в голове. а ему нельзя себе такое позволять, он же без четверти суперзвезда! к нему подплывает развесёлый гендос, тоже обративший внимание на именитую парочку. они с кисой играют в гляделки с полсекунды, зуев укоризненно наклоняет голову вправо, и ваня на мгновение и правда стыдится. того, что до сих пор сохнет по хенкину, и что так и не нашёл нужного момента сказать гене, что уезжает. то есть, можно и потом, всё-таки сегодня не кисин день, чтобы тянуть на себя одеяло, но хенкины, вот, уже, скорее всего, про всё в курсе. — пойдём, растрясём тебя, — предлагает гендос, кивая на танцпол. — извини, что я так… опять на себя внимание тяну, — моментально извиняется ваня, — забей. сегодня твой день. — мой день, ты когда мне собирался рассказать, что ты уезжаешь? зуев лыбится совсем не обиженно, опираясь поясницей о стол рядом с кисой. он весь раскраснелся от количества выпитого алкоголя, и ваня как никто другой знает, что уж в таком-то состоянии врать или притворяться как-либо не будет. — потом, — пожимает плечами ваня, приняв своего рода поражение, — до этого тебе было некогда, сейчас это было бы ни к чему, а потом — самое то. — эх ты, — гена треплет его по уложенным волосам. — и когда прям едешь-едешь? — в конце августа. — в конце августа… зуев кивает сам себе, потом хлопает кису по спине. спрашивает, сколько ещё ваня планирует именно у них в городе быть, а потом пьяно и сентиментально подводит итог фразой о том, что они оба одновременно начинают очень разные и новые части своих жизней. — ты меня так бросаешь, типа? — улыбается ваня. — щас, — гена грозится ему кулаком, — бегу, аж тапки слетают. ты от меня так просто не избавишься. зуев смотрит куда-то за его плечо, и киса даже почти знает, куда. гордо не оборачивается, типа ему похуй. — хочешь с этим нелюдем поговорить? женщина его делась где-то, а он на месте мнётся, как еблан. — хз, — безэмоционально отвечает ваня, хотя внутри, на самом деле, сгорает от одной только мысли про возможность с борей поговорить. — можно. — а то я ему ебало набью только так, сам знаешь. какая свадьба без драки? — да я, может, сам справлюсь, — улыбается ваня. гена понимающе кивает и уходит к своей невесте. здорово, наверное. когда у тебя нормальная невеста, в смысле, да и ты сам не дебил. когда прям свой человек у тебя есть — наверное, это тоже здорово. — привет. ну можно в одиночестве тут подумать над своей несчастностью? киса крепче цепляется пальцами за свой бокал красного полусладкого, ещё чуть-чуть и треснет. он молча кивает боре, держа лицо и притворяясь, что пьёт вино. — тебе к лицу… костюм, — почему-то не понимает намёка хенкин. на фоне опрометчиво включают татьяну буланову и меняют мягкое тёплое освещение на термоядерный колхоз с разноцветными стробоскопами. ваня хочет на автомате ответить “спасибо”, но вместо этого незаинтересованно говорит: — я знаю. хэнку по лицу мажут сразу красным и синим, а лучше бы говном, потому что такое ебало удивлённое ещё нужно додуматься скорчить. а чё он ждал? что бывшая любовь всей его жизни, увидев его с его новой шмарой, будет с ним по-светски беседовать? он же не боря, чтоб такой хуйнёй заниматься. делает настоящий глоток и не отрывает от хенкина глаз; он, конечно, редкое ебланище, но всё равно красивый, падла. кисе осталось совсем недолго до дурдома. а хэнк, тем временем, разговорить ваню не оставляет попыток. зря, киса его угандошит на раз-два, и даже борина тёлка его хуй успокоит. — я слышал, ты уезжаешь, — он невинно хлопает глазами, и ване с каждым мгновением всё сильнее хочется ему их выцарапать. может показаться, что он с каждым мгновением наоборот слабеет перед ним, но это точно не так. просто чё-то боря охуел не побитым ходить, — в канаду. — уезжаю, — ваня окидывает его искренне недовольным взглядом и испуганно отступает в стол, когда боря делает шаг ближе, чтобы лучше его слышать. — ты чё конкретно хочешь-то? — поговорить просто. поздравить тебя. — поздравляй? — он снова присасывается к бокалу. осушает его и наливает себе снова из бутылки с теперь нечитаемой этикеткой. может, он щас уксуса ебанёт случайно, и хуй ему, а не канада. не быть кисе сомелье. — поздравляю. я очень за тебя рад, искренне. мне тебя очень будет не хватать, — ваню дёргает, и боря это, о боги, ловит. исправляется, делая всё ещё хуже: — в команде, в смысле. — я ни на что другое и не думал, — специально лживо улыбается ваня. что-то алкогольное даёт ему по башке, — ты же счастьем светишься просто рядом со своей… дамой. — свечусь, и? — боря правильно воспринимает это в штык. в кисе играют два бокала вина и один шампанского, и он не жалеет, когда говорит именно то, что думает. можно пытаться убежать от своей влюблённости, а можно признаться самому себе, что он влюблён именно во взбешённого хенкина, и до смерти любит выводить его из себя по поводу и без. — и ничего. знаешь, ты всё боялся, что про тебя люди будут говорить. а люди говорят, что мы с ней на одно лицо, — он улыбается, высекает знакомым способом желанную искру и сам от неё загорается, когда уклоняется от бориного кулака. кислов даже ещё шире улыбается, когда они в процессе потасовки сносят со стола пару тарелок и бокалов, в том числе и ванин полуполный. киса хочет кинуть хэнка спиной на эти осколки, боря, наоборот, уводит их обоих, намертво сцепившихся, подальше от всего острого и несколько смертельного. трезвый ещё, что ли? — кто тебе такое говорит? — цедит хэнк, вцепившись в кисин воротник. — все, — ваня разбивает ему нос и умудряется опрокинуть его на спину, но на относительно чистый пол. жаль; он прижимает его ногами и руками к полу, как жука, — даже сеструха твоя. нужно быть слепым, чтобы… — хуйню несёшь, — шипит боря под кисиными ладонями, теперь сжимающими ему горло. — ты просто меня отпустить не можешь — ты просто меня отпустить не можешь. я себе шлюх с твоим еблом не завожу. хенкин брыкается в два раза сильнее, выворачиваясь и злясь. неужто за свою ненаглядную так впрягается? что ж там за, э-э, душа быть должна… он переворачивает их так, что теперь он сверху, душит смеющегося и пинающего его в живот кису. — она тебе меня никогда не заменит, — хрипит ваня, заряжая хэнку коленом по яйцам, — когда ты её трахаешь, ты представляешь меня? хенкин подвывает от боли и дичает от кисиных слов, прикладывая его башкой об пол, но их возню, к сожалению, замечает борина марамойка, которая своим крысиным писком поднимает всех на уши и срывает свадьбу. вообще-то, они на самом интересном месте, ване интересно услышать ответ, и они так просто разговаривают. если бы она достаточно шарила в борином лоре, она бы это знала. манда. “ну фто зи вы стаите, расципити жи их!” кто-нибудь, въебите ей, ради бога, киса сейчас немножко занят — отдыхает под её бойфрендом. он царапает ему руки и шею перед тем, как их оттаскивают друг от друга, и ванина белая рубашка пачкается в бориной крови; у самого хенкина оказываются расстёгнуты сверху пару пуговиц и порван грязный воротничок (жалко, что не очко, но тут бы киса и не справился, будем честны). его дура бегает вокруг него, причитая и скалясь на кису, который, в свою очередь, легко выпутывается из рук держащих его родственников со стороны невесты. — пошёл ты нахуй! — срывает боря голос, рыпаясь из рук ещё каких-то друзей тёть и дядь по маминой линии. — не возвращайся сюда никогда! кисе почему-то мерещится, что он шелестит губами “видеть тебя не хочу”, но на свои миражи он не отвечает. кричит, улыбаясь и держась поодаль, чтобы его не загребли: — и не собирался! он прихватывает с собой бутылку какого-то алкоголя, скорее всего, вина, со стола, присасывается к ней и уходит, чувствуя на себе много-много глаз. подходит к ошалевшим молодожёнам, извиняется за бардак, желает хорошего праздника и, указав на свой внешний вид, удаляется заказывать такси и обниматься с бутылкой. скидывает гене ещё денег, помимо своего уже подаренного им конверта с наличкой, и подписывает “за все причиненые неудобства”, уже сидя в такси. вот это разговор напоследок. мудак. значит, реально его представляет, когда свою шмарюгу трахает. киса пишет ритке с просьбой разложить на это и блокирует борю на всех доступных ресурсах. веселье с него снимает, как рукой, на следующее же утро. не потому, что стыдно или похмелье, а потому, что он не провёл этот разговор в месте где-нибудь поприватнее. интересно же! ну, то есть, боря бы вряд ли в этом сам признался, но они бы там могли мутузиться столько, сколько бы хотели, а не это нытьё ёбаное слушать. зато ритка его будит хорошими новостями: у хэнка на свою женщину, собственно, не встаёт.

***

некогда родной подъезд улыбается ему облупившейся ядерной зелёной краской поверх тусклой голубой. киса выбирает сдержанно промолчать на эту улыбку, уже подумывая прыгнуть обратно в машину и укатить сразу отсюда в аэропорт. и похуй, что визы у него ещё нет, а билеты не куплены и подавно. он стоит перед железной дверью с минуту, думая, звонить или нет. ключи давно потеряны, но даже если бы они у кисы были, он бы всё равно сам не открывал. какой шанс, что мать не поменяла замки? он не знает. он уже, как будто бы, вряд ли про неё хоть что-то знает. завели ли они со своим хахалем себе ещё одного карапуза? или они уже давно расстались, как киса с хэнком, потому что такая у них, кисловых, судьба? ваня на похуй набирает двенадцать на домофоне. трубку поднимают сразу, будто уже ожидая кого-то; он слышит мамин голос в усталом «да?» (сколько раз говорил ей не начинать разговор с «да», потому что это могут мошенники использовать, блять!) и медлит. она говорит «алло?», и киса набирает воздуха в грудь.