Жертва

Азартный блеск в глазах товарищей, приглушенный гул разговоров и смеха — всё это отскакивало от Азура, как горох от стены. Он сидел в стороне, отгороженный невидимым, но прочным барьером собственных мыслей. Его пальцы, сжимавшие высокий стакан, были белыми от напряжения. Внутри медленно таяли два кубика льда, звеня о стенки при каждом его движении — назойливый, монотонный метроном, отбивавший такт его мрачным размышлениям. Золотистый виски казался единственным источником тепла в леденящей пустоте, сковавшей его изнутри. Он поднес стакан к губам и залпом опрокинул остатки. Обжигающая жидкость обволокла горло жаром, но не смогла прогнать холод, засевший глубоко в костях. Азур поморщился, резко выдохнув, и потянулся к бутылке, чтобы налить себе новую порцию забвения. Дрожание его руки заставило хрусталь жалобно звякнуть о горлышко. — Азур, — мягкий голос Эллиота прозвучал совсем рядом, нарушая его уединение. — Сегодня в Игре что-то случилось? Ты выглядишь так, будто только что разговаривал с призраком. Азур не сразу поднял на него взгляд. Он закончил наливать, поставил бутылку с глухим стуком и лишь тогда медленно повернул голову. Его глаза, обычно скрытые полями шляпы, которую он снял, были на виду — уставшие, затемнённые и бездонно пустые. В них отражались осколки пережитого кошмара. — Со всеми нами тут водятся призраки, Эллиот, — его голос прозвучал низко, хрипло и без интонаций, будто выдавленный сквозь песок. Он снова отпил, на этот раз маленький глоток, чувствуя, как алкогольная волна бессильно бьется о навязчивый образ бледного лица и пустых глазниц. — Просто некоторые из них... настойчивее других. И куда реальнее. Эллиот пристально посмотрел на него, отодвинув свой собственный бокал. Его обычно беззаботное лицо стало серьезным. — Это про нового Маньяка, да? Того, что с крыльями. Ты единственный, кто от него вернулся сегодня живым. Что произошло в том коридоре? Азур резко засмеялся, и звук вышел сухим, колючим и горьким. — Вернулся? Я от него не убегал, Эллиот. Он меня... отпустил. Тишина, повисшая между ними, стала густой и звенящей. Даже общий гул разговоров на секунду стих, будто само пространство в баре прислушалось к этой чудовищной фразе. — Что? — голос Эллиота дрогнул от неподдельного изумления и нарастающей тревоги. Он отодвинулся на полшага, инстинктивно. — В смысле, «отпустил»? Маньяки не отпускают, Азур. Они разрывают. Кромсают. Они не знают пощады. Это... против самой их природы, против правил Игры! — Я ЗНАЮ, ЧТО ОНИ ДЕЛАЮТ! — Азур взорвался, с такой силой ударив ладонью по столешнице, что его стакан подпрыгнул, а пустой бокал по соседству с грохотом опрокинулся. Его пальцы судорожно вцепились в край стола, суставы побелели. В глазах, налитых болью и яростью, выступили предательские слезы. Он с ненавистью смахнул их тыльной стороной руки, оставив на коже влажный след. — Я не слепой, Эллиот! Я видел, что он оставил от Шанса! Я видел тело Билдермена! Но со мной... он просто остановился. Стоял и смотрел. А потом... ушел. Эллиот замер, и в его взгляде медленно вспыхивала, росла и крепла тревожная догадка. Он снова придвинулся ближе, понизив голос до шепота. — Погоди... Раз он тебя пощадил... вы были знакомы? Раньше? — он произнес эти слова медленно, с опаской, будто боялся, что сама эта мысль может быть заразной. Азур словно окаменел. Его взгляд упал на стакан, в золотистой глубине которого плясало искаженное отражение — его собственное лицо, искривленное мукой и виной. Он не мог вымолвить правду. Не мог выпустить наруху это имя, что вечно жгло ему душу, как раскаленный металл. Ту Тайм. Оно повисло между ними незримым, тяжким призраком, от которого стынул воздух. — Возможно, — его голос сорвался на хриплый, надломленный шепот. Он нервно, почти судорожно провел рукой по шее, по тому месту, где когда-то лежала холодная сталь ритуального кинжала, направленного его же рукой, но к горлу Ту Тайма. — Но знать тебе об этом... Азур резко встал, отводя взгляд, полный непрожитой боли и такого стыда, что его, казалось, можно было потрогать. Стул с противным скрежетом отъехал назад. — Тебе знать этого не нужно, — пробормотал он почти неразборчиво, хмуро, и, развернувшись, быстрыми шагами направился к выходу, оставив на столе недопитый стакан и гнетущую тишину. Эллиот не стал его останавливать. Он лишь смотрел ему вслед, и на его лице на мгновение отразилось не осуждение, а странная, почти отеческая жалость. За этим действием наблюдал Гость-1337. Его взгляд, смягченный памятью о собственных потерях, казалось, говорил: «Я понимаю тебя, Азур. Я понимаю твоих призраков». *** С того вечера Азур начал медленно, но верно отдаляться от всех. Он стал тенью — молчаливой, бледной и вечно напряженной. Выходить на Игры стало для него настоящей пыткой. Каждый раз, когда в спину ему впивался ледяной холод предчувствия и по арене разносился знакомый, скрипучий шепот, его охватывал парализующий ужас. Он метался по локациям как затравленное животное, но не от Маньяка, а от самого себя, от собственных воспоминаний. И самое странное — Ту Тайм, казалось, играл с ним в одну и ту же изнурительную игру. Их пути пересекались в пустых коридорах, их взгляды встречались на мгновение — бездонная пустота натыкалась на бездонную боль, — а затем Ту Тайм разворачивался и исчезал в темноте, словно призрак. Эта взаимная погоня по кругу, этот танец двух раненых душ, выводил из равновесия не только Азура, но и всю команду. Эллиот наблюдал за этим неделю, а потом его терпение лопнуло. Он подловил Азура возле его жилища, где тот в одиночестве пытался «настроиться» на очередной Забег. — Хватит, — сказал Эллиот мягко, но непреклонно. Его голос не оставлял места для возражений. — Ты гробишь себя и подводишь нас. Иди ко мне. Просто посидим. Азур, изможденный и почти прозрачный от бессонницы, лишь бессильно кивнул. Сопротивляться не было сил. Они сидели в тихой, уютной комнатке Эллиота. Пахло старой древесиной и заваренным травяным чаем, две кружки с которым стояли на низком столике, медленно остывая. Азур сгорбился на краю дивана, его пальцы бесцельно теребили бахрому на декоративной подушке. Он смотрел в окно, за которым клубился вечный, беззвездный туман этого мира. Молчание между ними было не неловким, а тяжелым, насыщенным невысказанным. Эллиот не давил. Он просто ждал, давая Азуру понять, что это пространство — безопасно. Что здесь можно не прятаться. Наконец, Азур пошевелился. Он не глядя потянулся к кружке, обхватил ее ладонями, словно пытаясь украсть у нее немного тепла, и тихо, так тихо, что слова едва долетели до Эллиота, проговорил: — Он был моим лучшим другом. Единственным. — Голос Азура сорвался, запнулся о ком в горле и пошёл трещинами, как пересушенная глина. — А я… я убил его. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь ткань перчаток. Перед глазами поплыли круги — от слёз, от стыда, от давно сдерживаемой боли. Он не пытался их смахнуть. Они текли по его щекам медленно и неизбежно, оставляя на коже солёные, колючие дорожки. В ушах стоял навязчивый, оглушительный звон. — Я виноват… — прошептал он, уже не в силах сдержать рыдания, которые вырывались наружу скупыми, надрывными всхлипами. Плечи его тряслись. — Я виноват перед ним… перед всеми вами… Он поднял на Эллиота мокрое от слёз лицо, и в его взгляде читалась такая бездонная мука, что, казалось, в ней можно утонуть. "Если бы не я… — лихорадочно пронеслось в его раскалённом сознании, пока по щекам бежали предательские, обжигающие следы. — Если бы не моя слабость тогда… если бы я нашёл другие слова… другие доводы… Он бы не полез на рожон. Он бы не… не подставил себя под удар. Он бы был жив. И не стал бы… этим". Он не произнёс это вслух. Он просто сидел, сгорбленный и разбитый, в тихой комнате Эллиота, и его молчание было красноречивее любых слов. Вся его поза, каждое дрожание руки, каждый прерывистый вздох кричали об одном — о непоправимой ошибке, которая навсегда разделила его жизнь на «до» и «после». И теперь «после» протянулось сюда, в этот проклятый мир, в образе монстра с глазами его самого дорогого призрака. Эллиот молча протянул ему льняной платок, и его рука на мгновение задержалась в воздухе — неуверенное, но искреннее движение поддержки. Он не находил слов, способных унять эту бурю, и потому просто сидел, напротив, и его обычно беззаботные глаза были полны тихой, сосредоточенной грусти. Он видел, как слёзы оставляют влажные следы на бледной коже Азура, как дрожат его сжатые кулаки, и в этой немой сцене было больше понимания, чем в любых речах. — Мы все в этом месте... по тем или иным причинам, — наконец проговорил Эллиот, и его голос прозвучал приглушённо, будто обёрнутый ватой. Он подбирал слова с осторожностью, словно боялся раздавить и так хрупкое равновесие. — У каждого за душой есть поступок, за который стыдно. Ты не один в этом. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь стену горя. — Тебя никто не осудит за твоё прошлое. Никто из нас не имеет на это права. — Эллиот посмотрел прямо на Азура, и в его взгляде не было ни капли лжи или сомнения. — И когда мы выйдем на следующую Игру... если снова встретим его... я буду рядом. Мы можем держаться вместе. Не обязательно что-то делать или говорить. Если это поможет... тебе не придётся оставаться с ним один на один. Сказав это, он отвлёкся на практическое действие — словно давая Азуру передышку и пространство, чтобы прийти в себя. Он взял его чашку, сполоснул её под струёй воды, смывая остатки холодного, недопитого какао. Затем налил новую порцию — густого, дымящегося, с тёмной бархатистой пенкой. Аромат сладкого какао медленно наполнил комнату, смешиваясь с запахом древесины и соли от высохших слёз. — Надеюсь, ты любишь печенье с шоколадной крошкой? — Эллиот произнёс это уже мягче, почти застенчиво, доставая с полки противень с ещё тёплым, румяным печеньем. Оно пахло ванилью и растопленным шоколадом, и этот простой, домашний запах казался здесь, в этом проклятом месте, чудом. — Я приготовил ранее немного. Азур сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле, и кивком поблагодарил его. Слова Эллиота, такие простые и лишённые пафоса, пробили его сердце приятной, щемящей болью. Он ждал этих слов — может, даже не осознавая этого. Ждал, что кто-то скажет ему: «Ты не один. Мы примем тебя любого». Эллиот, словно угадав его мысли, положил одно печенье прямо на блюдце к его чашке. Не настаивая, не заставляя есть, а просто предлагая — как маленький якорь в бушующем море его чувств. И в этом простом жесте — в тёплом печенье, в дымящейся чашке, в молчаливом понимании — было больше поддержки, чем в самых красноречивых утешениях.