Жертва

Горячая волна хлестнула по шее, заставив тело дёрнуться в судороге. Не удар — нет. Медленное, методичное движение. Его пальцы, сжимавшие мою руку, всё так же были холодны. Сталь входила в плоть с мокрым хрустом, будто перерезала не сосуды, а упругие корни. Я чувствовал, как лезвие скребёт по чему-то твёрдому внутри. Жар разливался по коже, а по груди и животу струилась другая теплота — густая, медленная, знакомая. Кровь. Её было много. Но рана на животе, та, первая, от собственного кинжала, была просто далёким фоном. Всё моё существо было приковано к лицу над собой. Азур. Его черты плавали в мутной пелене, но я видел достаточно. Глаза — два огромных, залитых влагой озера ужаса. Безмолвный шок. Его шляпа, та самая, смешная и дорогая, сидела на своём месте, отбрасывая тень на его заплаканное лицо. Он не пытался остановить кровь. Его руки, всё ещё сцепленные с моими на рукояти ножа, были единственной связью между нами. Он не говорил «держись». Он не говорил ничего. Он просто смотрел. Смотрел, как я умираю по своей воле. И в этой тишине, разрываемой лишь моим хриплым, клокочущим дыханием, я видел это — его боль, его разрыв. Каждая слеза, что катилась по его щеке, была доказательством. Моей жертвы. Моей любви. «Не плачь, дурак. Всё идёт по плану. Великий Спавн видит нас. Видит мою преданность. Скоро ты поймёшь. Скоро ты получишь свой дар.» Я попытался сделать глоток воздуха, чтобы сказать это. Вместо слов горло издало хриплый, клокочущий звук. Азур вздрогнул, его пальцы судорожно сжали мои. Боль, острая и яркая, пронзила шею, и на мгновение мир померк. Но я заставил себя улыбнуться. Уголки губ дёргались, натягивая кожу, посылая ему то, что должно было быть утешением. Смотри. Я не боюсь. Всё хорошо. Я хотел сказать, что люблю его. Люблю до безумия, до самой этой жертвы. Но язык был тяжёлым и одеревеневшим, а горло... горло больше не слушалось. Темнота наступала, пожирая края зрения. Его лицо стало единственным островком в нарастающем холоде. Последнее, что я видел — его слёзы. Последнее, что чувствовал — холод его пальцев, всё ещё лежащих поверх моих на рукояти ножа, вонзённого в мою глотку. Ты будешь жить... ради Него... Холод. Пронизывающий, абсолютный. Он шёл изнутри, гася огонь в жилах, замораживая мысли. Тишина. *** Я открыл глаза в аду. Не в обители Великого Спавна. В аду. Воздух выл от человеческих криков и треска пожираемого огня. Всё вокруг пылало. Сквозь дым я видел их — культистов. Они не молились. Они бежали в пламя с распростёртыми объятиями, с хриплыми криками экстаза, сгорая заживо с именами Спавна на губах. И сквозь этот кошмар, на мгновение, я увидел его. Азур. Он стоял у дверного проёма, освещённый отблесками пожара. Его шляпа была надвинута низко. Он не смотрел на меня. Он смотрел на это море огня и смерти, которое сам и создал. И его глаза... в них не было ни ужаса, ни радости. Только пустота. Холодная, как лезвие того самого кинжала. Затем дым сгустился, и его образ растворился. Снова тьма. *** Голоса. Их было много. Они звучали не в ушах, а прямо в сознании, сплетаясь в ледяной, бездушный хор. Азур уничтожил культ. Предал вашу веру. Убил твоих братьев. Я молчал. Внутри была лишь выжженная пустота. «Разве ты не хочел отомстить ему?» — настойчивее других прозвучал один голос, шёпот из самой глубины тьмы. «Он отнял у тебя всё. Твою веру. Твою смерть. Твоё предназначение.» Нет, — попытался я подумать. Я не хочу. Моя жертва была добровольной. Всё, что он сделал... он сделал из-за боли. Из-за меня. Но голос был прав в одном. Выбора у меня не было. Я уже чувствовал, как что-то твёрдое и холодное смыкается вокруг того, что когда-то было моей душой. Как чужая воля вплетается в мои мысли, подменяя воспоминания — ясные и яркие — на чёрные, обугленные осколки. Я не хотел мстить. Но я был уже не тем Ту Таймом, что умирал на холодном полу с улыбкой для своего Азура. Я был глиной. И моё новое божество начинало лепить из меня свою глупую игрушку. *** —Так ты у нас новенький? Может, поиграем?! Голос. Резкий, пронзительный. Он вонзился в череп, как осколок стекла. Звук вибрировал где-то в пустом пространстве за глазами, где раньше были мысли. Ту Тайм медленно, с механической скованностью, склонил голову набок. Шея хрустнула — не костью, а чем-то сухим и ломким внутри. Перед ним — пятно цвета. Яркое. Движущееся. Форма, похожая на человека, но меньше. Ребенок. Слово всплыло из ниоткуда и тут же утонуло в густом тумане. Игра? — эхом отозвалось в черепной коробке. Голос был не его. Их было много. Шепотки, перешептывания, насмешливые пересвисты. Играть... сломать... разорвать... Он не из нашей веры... Чужой... — Нет. — звук выдавился из горла, больше похожий на скрип ржавой петли. Голосовые связки, разорванные однажды, плохо слушались. — Нельзя. Ты... к вере... Спавн... — Язык, тяжёлый и одеревеневший, заплетался. Имена, понятия — всё спуталось в липкий клубок. Что такое «вера» сейчас? Это боль в шее, что никогда не затихает? Это холод, идущий изнутри? Или это голоса, что теперь жили в нём, вместо души? Шрам на шее заныл, загорелся свежей, леденящей болью. Он инстинктивно поднял руку — чёрную, глянцевую, заканчивающуюся длинными, изогнутыми когтями. Кончики когтей коснулись шрама, и тупая боль отозвалась острым уколом в висках. Он царапнул кожу, будто пытаясь выскрести из раны жгучий холод, но всё, что он почувствовал, — это влажность. Кровь. Она всё ещё сочилась. Вечно. Как его вина. —Прекрати лезть к новичку Кулкид. Новый голос. Низкий, ровный, лишённый всяких тонов. Как удар тупым предметом по металлу. Ту Тайм повернул голову (медленно, слишком медленно, мир плыл за ней, как заторможенная картинка). На него смотрело... что-то. Высокое. С одним горящим красным глазом во тьме. Джон Доу. Имя пришло само, будто его вложили в память вместе с остальным хламом. Голоса в голове зашипели, отпрянули. Охотник. Старший. Не трогать. Бояться? — спросил один шёпот. Нет. Подчиняться, — проскрежетал другой, более властный. Ту Тайм просто уставился пустыми глазницами. В них не было выражения — лишь чёрная, бездонная муть, в которой отражалось пламя далёких факелов и искажённая фигура другого маньяка. Кулкид, ребёнок, что хотел играть, отступил на шаг, и на его лице промелькнула детская обида, а после смирение. — Твоя игра следующая. Подготовься, — произнёс Джон Доу. Слова были чёткими, как приказ. Потом он развернулся и растворился в тени, словно его и не было. Тишина. Вернее, относительная тишина. Внутри всё ещё гудело, бормотало, нашептывало бессвязные обрывки. Игра... Что такое игра? — пронеслось в сознании Ту Тайма. Охота? Убийство? Боль? Воспоминание вспыхнуло на миг: окровавленный пол, чьё-то лицо в слезах... и всепоглощающее чувство... чего? Мира? Жертвы? Оно тут же было раздавлено лавиной других, чужих мыслей: Беги. Лови. Кромсай. Они не верят. Они должны страдать. — Ах... — прохрипел он снова, бессмысленно. Звук был влажным, булькающим. Он провёл когтем по шраму ещё раз, пытаясь понять, где кончается его собственная боль и начинается та, что навязали ему голоса. Границы не было. Всё было одним большим, пульсирующим раной — его тело, его разум, его прошлое. Он остался стоять посреди коридора, неподвижный, как жуткая статуя, слушая, как внутри него спорят призраки, решая, кем ему быть в следующей «игре». Сам он уже ничего не решал. Он был просто сосудом, наполненным болью, яростью и эхом последнего имени, которое он когда-то прошептал: Азур. Но даже это имя теперь вызывало в голосах лишь злобное шипение. *** Первый зов был как удар током — не по телу, а по тому, что от него осталось. Холодная, металлическая игла, вонзившаяся в самую сердцевину пустоты. Он не понял, куда идти. Ноги понесли сами. Тело двинулось вперёд рывком. Оно было чужим — лёгким, стремительным, чересчур сильным. Когти, чёрные и глянцевые, скребли по камню, оставляя глубокие царапины. Он не бежал — он парил, его изогнутые, хищные ноги лишь слегка касались пола, как у паука. Мир виделся в оттенках пепла и ржавчины, но живые силуэты — они пульсировали алым, тёплым, громким свечением. Добыча. Первый такой силуэт мелькнул впереди, склонившись над чем-то гудящим, что резало слух. Он пах порохом, кожей и... страхом. Кислым, острым. Билдермен. БЛИЗКО. ОНИ ЗДЕСЬ. Ту Тайм не заметил, как уже вонзил когти. Не было мысли «ударить». Было движение — плавное, точное, как удар змеи. Кость хрустнула под давлением, силуэт дернулся и издал короткий, обрывающийся крик. Тёплая влага брызнула на коготь. Алый свет не погас, но стал тусклым, угасающим. Ту Тайм выдернул коготь, и тело рухнуло. Он не смотрел на лицо. Он уже поворачивался, улавливая следующий запах. СЛЕДУЮЩИЙ. Второй силуэт был уже начеку. Тот метнулся в сторону, и в воздухе сверкнуло дуло пистолета. Ту Тайм инстинктивно дёрнулся в сторону — тело отреагировало само, раньше мысли. Пуля просвистела мимо, оставив после себя запах серы. В следующее мгновение он почувствовал лёгкость в руке — и ритуальный клинок, призрачное эхо того самого, улетел в темноту. Тот кажется увернулся. Но Ту Тайм нашёл того, кто убежал, тот пах металлом и азартом — Шанс. Тот нервно перебирал монету, его силуэт дёргался, как у загнанного зверя. Ту Тайм сделал рывок — не бег, а порыв ветра. Когти вошли в безупречный смокинг, разрывая ткань и плоть вместе с тихим, захлёбывающимся звуком. Монета звякнула о камень и закатилась в темноту. ЗАСЛУЖИЛИ. НАКАЗАНИЕ. ОСТАЛЬНЫХ. НАЙТИ. Голоса гудели, как рой ос. Он снова понёсся сквозь лабиринт, ведомый запахом страха и этим проклятым, звенящим следом. Наткнулся на следующего возле гудящей машины. Силуэт был меньше, ярче, пах тестом, сыром и... чем-то странным. Элиот. Тот почувствовал его первым, резко обернулся. На его лице, в искажённых серых тонах, промелькнул чистый, недетский страх. Ту Тайм не стал подходить ближе. Он остановился и выпустил три ритуальных клинка. Один вонзился Элиоту в бок. Тот вскрикнул — звук высокий, полный боли. Пошатываясь, он побежал. Ту Тайм загнал его в угол легко, почти играючи. Поднял руку для последнего удара. Когти блеснули в тусклом свете. И тогда перед ним возник другой. Больше. Плотнее. Пахнущий порохом, потом и сталью. Гость-1337. Его Взгляд был твёрдым, как гранит. Не капли страха лишь решимость защитить тот кто ему так дорог. Тот встал между ним и Элиотом, приняв следующий удар на себя. Когти скользнули по броне, оставив царапины. Затем Гость контратаковал — быстрый, жёсткий удар, от которого Ту Тайм отшатнулся, и боль вспыхнула в боку. Он прохрипел, на миг закрыв пустые глазницы. Голоса взвыли, заливая всё внутреннее пространство ядовитой пеной: ОТОМСТИ! ОН ПРИЧИНИЛ ТЕБЕ БОЛЬ! ЕРЕТИК! ГРЕШНИК! УНИЧТОЖЬ! Ту Тайм вскрикнул — хриплый, разорванный звук, больше похожий на скрежет, — и рванул вперёд. Гость отступал, парировал, принимал удары. Его дыхание стало тяжёлым, на лбу выступили капли пота, видимые даже в этом искажённом зрении как тёмные пятна влаги. Но его взгляд постоянно скользил в сторону, туда, где прятался его раненый товарищ. Забота. Это слово всплыло из ниоткуда и обожгло, как кислота. Внезапно Элиот что-то крикнул. Гость отреагировал мгновенно — перекатом ушёл от смертельного удара и рванулся к Эллиоту. Ту Тайм сделал шаг, чтобы броситься в погоню, и замер. Его взгляд зацепился за тень в дальнем конце коридора. За высокий, чёткий силуэт под большой шляпой. Сердце (или то, что делало его удары) пропустило такт. В висках застучало. Знакомо. До боли знакомо. Азур? — пронеслось обрывком мысли, тут же растоптанной голосами. При виде этой фигуры внутри всё перекосилось. Не чистая ярость. Что-то сложное, тяжёлое, горькое. Злость?.. Нет... Грусть? Тот стоял, окружённый сиреневым, едким дымом его же цветов. Запах паслена ударил в ноздри — не просто запах, а удар по памяти. Вкус прошлого? Яда? Лекарства? Всё спуталось. Сердце забилось чаще, но это был не азарт охоты. Это был... страх. УБЕЙ ЕГО! ОН УНИЧТОЖИЛ КУЛЬТ! ПРЕДАЛ ТЕБЯ! ПРЕДАЛ ВЕРУ! Голос Спавна (был ли это Он?) гремел внутри, требуя, приказывая. Ту Тайм зарычал, заглушая его, и рванул вперёд, к звенящему силуэту. Он чувствовал его сбивчивое, частое дыхание, громкий, отчаянный стук сердца — тот самый «маяк», который сводил с ума всех охотников. Теперь он вёл его прямо к источнику этого звука. Он настиг его у глухой двери. Азур прижался к дереву спиной. Ту Тайм медленно, почти нежно, провёл когтями по стене рядом, оставляя глубокие борозды. Скрип стали по камню. Шёпот. И тогда он услышал не голоса в голове, а голос снаружи. Тихий, прерывистый, полный такой абсолютной, бездонной боли, что она пронзила даже его онемевшую сущность. Мольбы. Не о пощаде. О чём-то другом. О прощении? О понимании? В груди, там, где должна быть пустота, что-то сжалось. Стало невыносимо тяжело. Давящая тяжесть, которую не снять никакими когтями. — Я не хочу... — его собственный голос, хриплый и едва слышный, проскрипел наружу, перебивая внутренний рёв. Он отступил от двери. Шаг. Ещё шаг. Потом развернулся и ушёл, растворившись в темноте, оставив за спиной тишину и запах паслена. Он убил всех в той игре. Кроме Азура. Он не смог. Не тогда, когда тихий шёпот за дверью звучал громче, чем голос мнимого бога в его голове. Не тогда, когда призрак собственного сострадания оказался сильнее приказа новой, чужой сущности. *** Ту Тайм начал замечать странную закономерность. Каждый раз, когда в смрадном воздухе Игры прорезался знакомый, горьковатый запах полыни и пыли, а его искажённое зрение выхватывало вдали силуэт под широкой шляпой — внутренний гул стихал. Голоса, что обычно визжали в его черепе нескончаемой какофонией приказов, насмешек и ярости, затихали. Не полностью — нет. Они превращались в глухой, далёкий ропот, словно отступали, уступая место чему-то другому. Чему-то тихому и тяжёлому, что накатывало изнутри при виде Азура. Они встречались лишь на мгновения — взгляд через зал, мелькнувшая тень в конце коридора, — и этого хватало, чтобы наступила хрупкая, звенящая тишина. А потом он исчезал, и Азур исчезал, словно оба боялись разрушить этот мимолётный, болезненный покой. — Ты стал более задумчивым, — произнёс Джон Доу. Его голос, всегда плоский и безэмоциональный, сейчас прозвучал как констатация погоды. Он стоял, прислонившись к косяку, его единственный красный глаз изучал Ту Тайма с холодным интересом. Тот, как встревоженная птица, резко склонил голову набок. Шея хрустнула и он ощутил боль от резкого действия. —Это так... заметно? — слова вышли хриплыми, с усилием. Он не привык, чтобы его «состояния» кто-то замечал. Дверь с визгом распахнулась, и внутрь влетел вихрь цвета и энергии. —Пойдёмте играть! Я нашёл мяч! — закричал Кулкид, подбрасывая в воздух потрёпанный кожаный шар. Его глаза сияли чистым, неосознанным весельем. Ту Тайм не ответил. Он просто глухо вздохнул — звук, похожий на выходящий из пустой печной трубы ветер, — и опустился на грубый табурет, склонившись над столом. Его чёрные, глянцевые когти легли на дерево, а плечи сгорбились, будто пытаясь спрятать весь его неестественный рост, втянуть голову с её пустыми глазницами в невидимый панцирь. Он не хотел, чтобы его «задумчивость» была видна. На Играх он не охотился на Азура. Он избегал его. Целенаправленно, почти панически. Это был не страх перед противником. Это был ужас перед тем, что просыпалось внутри при каждой такой встрече. Он боялся воспоминаний. Боялся обрывков чувств — тепла плеча рядом, звука смеха, успокаивающей тяжести руки на загривке. Они угрожали самому фундаменту его нынешнего существования. Если он позволит им расцвести, то кем он тогда будет? Не монстром. А чем-то более страшным — бывшим человеком, осознавшим всю глубину своей трансформации. Даже сейчас, сидя в своей клетушке, он поймал себя на том, что смотрит в осколок тусклого зеркала. В пустые, тёмные впадины, где когда-то жили глаза. В них не было ничего. Ни злобы, ни боли, ни вопроса. Только бездушная, стеклянная муть. Нам не суждено быть вместе. Мы разные. Мысль пронеслась с такой ясностью, что он вздрогнул. Она была его собственной, не искажённой голосами. И от этого она причиняла острейшую, почти физическую боль. В ней была горькая правда и окончательный приговор. Он пытался заглушить ею тот надоедливый, тихий голос в голове, который нашептывал нечто иное каждый раз при виде шляпы вдали.