NEXUM

      Чёрные ворота сомкнулись за ней с беззвучным, но ощутимым щелчком магии. Воздух дрогнул, словно от звука падающего засова. Гермиона стояла на краю безупречного гравийного круга, вцепившись в ручку своей потрёпанной сумки с расширяющимся дном, и смотрела на фасад Особняка Малфоев.       Он был огромен, холоден и прекрасен, как гробница. Белоснежный камень, высокие стрельчатые окна, изысканная резьба, изображающая змей и драконов. Ни намёка на копоть, на шрама войны. Всё было отреставрировано, вылизано и выставлено на показ. Это не было гостеприимством. Это была демонстрация: «Мы всё ещё здесь. Мы всё ещё сильны». И теперь эта сила становилась её тюрьмой.       Дверь открылась беззвучно, и на пороге возникла высокая, прямая фигура Нарциссы Малфой. Она не была похожа на призрака из слухов. Она была цельной, законченной, выточенной изо льда и мрамора. Её тёмное платье не шуршало, её лицо не выражало ни любопытства, ни неприязни. Лишь абсолютное, всепоглощающее безразличие.       — Мисс Грейнджер, — её голос был ровным, без интонации. — Вас ждут. Проходите.       Она развернулась и пошла вглубь дома, не оглядываясь, с уверенностью человека, который знает каждый камень под ногами. Гермионе ничего не оставалось, как последовать за ней.       Внутри было так же холодно и безупречно, как и снаружи. Воздух пах старой пылью, воском и высушенными травами. На стенах висели портреты предков, и их надменные взгляды провожали Гермиону, полные немого осуждения. Ни один из них не шелохнулся, не попытался заговорить. Это молчание было хуже любых оскорблений.       Нарцисса остановилась у двери в конце длинного коридора на втором этаже.       — Ваши апартаменты, — она отворила тяжёлую дубовую дверь. — Комната вашего... сокамерника, — она сделала крошечную паузу, вкладывая в это слово всю серую безысходность их положения, — смежная. Дверь между ними не закрывается. Физически. Меры предосторожности, предписанные Отделом Баланса.       Гермиона переступила порог. Комната была огромной, роскошной и удушающей. Шёлковые обои, камин, высокий потолок, кровать с балдахином. Всё в оттенках зелёного и серебра. На противоположной стене зиял ещё один дверной проём. Тяжёлая дверь была отворена настежь, и сквозь него виднелся край другой комнаты, выдержанной в тёмных, холодных тонах.       Она почувствовала приступ клаустрофобии. Золотая клетка. И её не запирали на ключ. Её лишали самой возможности уединения, приватности. Заставляли постоянно быть на виду, на связи.       — Ужин подадут в семь, — голос Нарциссы вернул её к действительности. — Выходить никуда не нужно. Эльфы принесут всё необходимое.       И с этими словами она удалилась, её шаги бесшумно растворились в гулкой тишине особняка.       Гермиона осталась одна. Она подошла к зияющему дверному проёму и заглянула внутрь. Драко стоял спиной к ней у окна, глядя в парк. Он не обернулся, но его поза, напряжённая и неестественная, выдавала, что он прекрасно осознаёт её присутствие.       — Я думала, ты будешь злорадствовать, — сорвалось у неё прежде, чем она успела подумать.       Он медленно обернулся. Его лицо было маской.       — Злорадствовать? — он усмехнулся коротко и сухо. — По поводу того, что меня превратили в магического вампира, привязанного к моральному компасу Гриффиндора? Это не победа, Грейнджер. Это новая, изощрённая форма ада. Для нас обоих.       Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Гермиона отступила в свою половину, чувствуя, как ледяная волна стыда и ярости накатывает на неё. Он был прав. Это был ад. И они оба горели в нём вместе.       Она вернулась в свою комнату, оставив его стоять у окна — неподвижного, как один из мраморных стражей в парке. Сумка с её пожитками казалась жалким, инородным пятном на персидском ковре ручной работы, таким же неуместным, как и она сама. Гермиона механически начала распаковывать, расставляя несколько книг на прикроватной тумбе, развешивая мантии в громадном, пустом шкафу. Каждое движение отдавалось эхом в гробовой тишине.       Эта тишина была особенным видом пытки. В Хогсмиде всегда был слышен шум — голоса, смех, вой ветра в трубах. В хижине Хагрида — храп Фангфала. Даже в палатках во время походов за Гордеревом был слышен шелест листьев и далёкие голоса. Здесь же тишина была плотной, тяжёлой, словно её специально консервировали веками. Лишь изредка её нарушал скрип старого дерева или отдалённый, приглушённый шепот, который мог быть голосом дома, а мог — игрой воображения.       Она подошла к камину. На полке лежала изящная серебряная коробка. Открыв её, Гермиона обнаружила аккуратно нарезанные листы пергамента, пузырьки с чернилами и несколько перьев. Чьи-то старые, оставшиеся принадлежности. Ирония была настолько горькой, что она чуть не рассмеялась. Даже вести дневник она будет перьями Малфоев.       Не в силах усидеть на месте, она снова вышла в коридор, решив исследовать границы своей тюрьмы. Особняк был лабиринтом. Бесконечные коридоры, ответвления, потайные двери, замаскированные под стенные панели. Она прошла мимо гостиной с тяжёлой бархатной мебелью, мимо формальной столовой с бесконечно длинным столом, мимо нескольких гостиных поменьше. Всё было безупречно чисто, но на всём лежала печать запустения — ни одной свежей книги, ни личной безделушки, ни намёка на то, что здесь живут люди. Только музейная, застывшая роскошь.       Повернув за угол, она наткнулась на маленькую нишу с высоким арочным окном. На подоконнике, свернувшись калачиком, спал домовой эльф. Он был облачён в относительно чистую наволочку с вышитым гербом Малфоев, но его большие глаза были подёрнуты пеленой сна, а длинные уши подрагивали. Услышав её, он мгновенно проснулся и шлёпнулся на пол, ударившись лбом о каменные плиты.       — Госпожа! Простите, простите Дриззи! Он не должен был спать на посту! — запищал он, и голос его прозвучал до боли знакомо.       Гермиона застыла на месте, сердце её упало. Эти огромные глаза, этот страх…       — Встань, — тихо сказала она. — Пожалуйста, встань. Тебе не нужно биться головой об пол.       Эльф, дрожа, поднялся, не сводя с неё испуганного взгляда.       — Ты... ты был знаком с Добби? — выдохнула Гермиона, взгляд её скользнул по знакомому гербу на наволочке.       — Добби, — прошептал эльф, и по его щеке покатилась крупная слеза. — Добби был моим братом. Он… он часто говорил о госпоже. О доброй госпоже, которая дала ему одежду. Он был храбрым. Глупым, но храбрым.       — Что ты помнишь о дне его освобождения?       Дриззи затряс головой, заламывая пальцы.       — Старые господа… господин Люциус… он был в ярости. Такой ярости Дриззи никогда не видел. Но Добби был уже свободен. Его нельзя было наказать. Можно было только… ненавидеть. О нём запретили говорить. След Добби в этом доме стёрли. А Дриззи… — его голос сорвался в жалобный шёпот, — Дриззи остался. Чтобы служить за двоих.       Одиночество и вина, острее любой магии, кольнули Гермиону. Она боролась за свободу эльфов, а здесь, в самом сердце тьмы, один из них остался заложником, оплакивая потерянного брата. Её крестовый поход казался таким далёким и бесспорно бесполезным в этих стенах.       — Я... я постараюсь тебе помочь, Дриззи, — сказала она, и слова прозвучали пусто и фальшиво даже в её собственных ушах.       Эльф лишь испуганно затряс головой.       — Нет-нет! Дриззи не нужна помощь! Дриззи служит Дому Малфоев! — И он, щёлкнув пальцами, исчез с тихим хлопком.       Гермиона осталась стоять в нише, глядя на пустое место на подоконнике. Она пришла сюда жертвой, но теперь чувствовала себя и палачом, и тюремщиком, и бессильным наблюдателем. Её закон привёл её сюда, но он же оставил Дриззи в рабстве. Ничто не было чёрно-белым. Всё было одним сплошным, уродливым оттенком серого.       Вернувшись в свою комнату, она застала на столе у камина скромный ужин — суп, жаркое, кусок хлеба, сок. Ничего лишнего. Из-за распахнутой двери доносились такие же звуки — тихие, аккуратные. Он тоже ужинал. В одиночестве. В двадцати шагах от неё.       Она села и попыталась есть, но каждый кусок вставал в горле комом. Она чувствовала его присутствие кожей, как физическое давление. Они не видели друг друга, но были вынуждены существовать в одном ритме, дышать одним воздухом, слушать тишину друг друга.       Закончив, она подошла к зияющему проёму. В его комнате уже горел только свет от камина, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Он сидел в кресле, откинув голову, его профиль был резким и напряжённым на фоне огня. Он не спал. Он просто выжидал, дышал и существовал в новых, ужасающих обстоятельствах. Как и она.       Гермиона медленно отошла, не решаясь нарушить это хрупкое, враждебное перемирие. Она легла на огромную кровать, уставившись в тёмный балдахин. Физически дверь не закрывалась. Но барьер между ними был толще любых заклятий. И оба они понимали, что этот барьер им предстоит не возводить, а медленно, мучительно разрушать — просто чтобы выжить.              

***

      Дневник Гермионы Грейнджер

      Первый день. Комната роскошная и удушающая. Всё в зелёных и серебряных тонах, цвета моего личного кошмара. Дверь между нашими комнатами не закрывается. Физически. Чувствую себя животным в зоопарке, за которым наблюдают круглосуточно.       Он не смотрел на меня. Я думала, будет злорадствовать, торжествовать. Это было бы проще. Его холодное, безразличное отвращение — хуже. Он ненавидит эту ситуацию так же сильно, как и я. Мы — два заключённых в одной камере, и наш надзиратель — закон, который я сама и создала.       Нарцисса Малфой... её безразличие пугает больше любой ненависти. Она смотрит на меня, как на внезапно выпавший снег на ее крыльце. Неприятно, но неизбежно.       Я встретила эльфа. Дриззи. Брат Добби. Он до сих пор здесь. В рабстве. Я говорила о свободе, создавала законы, а он всё так же бьётся головой о пол при виде меня. Моя борьба ничего не изменила в этом доме. Она кажется таким детским, наивным фарсом на фоне этой холодной, многовековой реальности.       Я сижу на этой чудовищно огромной кровати и не могу сдержать дрожь. Это только начало. Год. Целый год.