NEXUM

      Финансовый удар, нанесённый Отделом Баланса, не просто повис в воздухе — он осел тяжёлым, ядовитым туманом, пропитавшим каждый камень особняка. Тот хрупкий мост, что они с таким трудом выстроили своими дурацкими правилами и воскресными совещаниями, рухнул в одно мгновение, обнажив пропасть, которая всегда была между ними. Пропасть не идеологий или школьных обид, а нечто более фундаментальное: пропасть между палачом и жертвой, даже если палач сам оказался в капкане собственного изобретения.       Драко исчез. Не физически — его шаги по-прежнему эхом отдавались в коридорах, скрип его пера доносился из кабинета. Но он стал призраком. Он не смотрел на неё. Не заговаривал. Если их пути пересекались, он проходил мимо, словно она была пустым местом, пятном на гобелене, не стоящим внимания. Это молчание было хуже любых оскорблений. Оно было ледяным, абсолютным и смертоносным.       Гермиона пыталась работать в библиотеке, но слова расплывались перед глазами. Она видела только цифры. Пять тысяч галлеонов. Месяц за месяцем. Она подсчитала — за время их «срока» его семья должна будет выплатить Крэббам сумму, достаточную для покупки небольшого поместья. И всё это — за честь быть сосудом для её, всё более скудной, магии. Абсурд достиг такого накала, что её начинало тошнить.       Она нашла его в оружейной зале. Не искала специально — ноги сами принесли её туда, будто ведомые неким тёмным магнетизмом. Он стоял спиной к ней, перед стеной, где висели древние, отполированные до зеркального блеска мечи и кинжалы. Он не двигался, лишь сжимал и разжимал кулаки, его взгляд был прикован к собственному отражению в клинке двуручного меча. В этом искажённом металлом отражении его лицо казалось чужим — измождённым, с запавшими глазами и напряжёнными скулами.       — Малфой, — тихо произнесла она, застывая на пороге.       Он не обернулся.       — Убирайся.       Его голос был низким, безжизненным, но в нём слышалось напряжение, словно он с трудом сдерживал рвущегося наружу зверя.       — Нам нужно поговорить, — она сделала шаг вперёд, её собственное сердце колотилось где-то в горле.       Он резко повернулся. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас пылали такой немой, животной яростью, что она инстинктивно отступила.       — О ЧЁМ?! — его крик оглушительно грохнул под каменными сводами. — О твоём гениальном законе? О том, как ловко ты устроила всё так, что я должен платить за свои же цепи? Или, может, о нашей дурацкой «Конституции»? — Он изверг это слово с таким презрением, что ей стало физически больно. — Это была ИГРА, Грейнджер! Развлечение для скучающих зверей в клетке! Но игра закончилась. Пришла реальность. В виде счёта на пять тысяч галлеонов. Реальность не играет по твоим правилам.       Он шагнул к ней, и она снова отпрянула, наткнувшись на стойку с алебардами.       — Ты думала, что всё изменилось? — он говорил сквозь стиснутые зубы, его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание. — Что мы стали… что? Друзьями? Союзниками? Мы — НИКТО. Мы — два биологических образца, насильно помещённых в одну пробирку для чудовищного эксперимента. И ты… ты — не благодетельница. Ты — часть эксперимента. Самая болезненная его часть.       — Я не хотела этого! — выкрикнула она, и в её голосе прозвучали слёзы, которых она не позволяла себе все эти недели. — Я не знала, что так получится!       — А КТО ЗНАЛ?! — он в ярости ударил кулаком по стене рядом с её головой. Камень с глухим стоном принял удар. — Ты! Ты, со своим всезнающим видом, со своей верой в справедливость! Ты толкала этот закон, не думая о последствиях! Ты была так уверена в своей правоте, что не увидела пропасти под ногами! И теперь мы оба в ней. И я… — его голос сорвался, и в нём впервые прозвучала не ярость, а что-то сломленное, почти детское, — …я должен за это платить. Буквально.       Он отступил, его плечи сгорбились. Он снова посмотрел на своё отражение в клинке.       — Я — не хороший человек, Грейнджер. Я никогда им не был. Я — злой, циничный ублюдок, которого воспитали, чтобы он презирал таких, как ты. И знаешь что? Сейчас я ненавижу тебя не потому, что ты маглорождённая. И не потому, что ты Грейнджер. Я ненавижу тебя потому, что ты заставила меня чувствовать себя… жертвой. Слабым. Беспомощным. А я не могу этого вынести. Я НЕНАВИЖУ это чувство.       Он говорил, и каждое слово было похоже на удар ножа. Он выворачивал наружу всю свою боль, всю свою злобу, всё своё отчаяние — и направлял это на неё, потому что больше не на кого.       — Ты сидишь в своей комнате и ведёшь дневник, да? — он снова повернулся к ней, и его улыбка была оскалом. — Пишешь, какой он сложный, бедный Драко, как он страдает? Перестань. Я не сложный. Я — простой. Меня загнали в угол. Меня лишили всего — будущего, имени, а теперь и состояния. И когда зверя загнали в угол, он кусается. А я… я дракон, Грейнджер. Меня приковали цепями над котлом с лавой. И мне больно. И от этого я зол на весь мир. И в первую очередь — на тебя. Потому что ты здесь. Потому что ты — самое удобное и самое ненавистное напоминание о том, как всё пошло наперекосяк.       Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и дрожь, которую он пытался подавить.       — Твоя «Конституция»? Это была не игра в равенство. Это была попытка приручить меня. Сделать из меня ручного зверька, который будет пить вино и спорить о поправках. Но я не ручной. И сейчас ты это видишь. Видишь того самого ублюдка, которым я всегда был. И будешь видеть его каждый день, пока мы здесь заперты. Потому что это — моя настоящая сущность. Всё остальное — просто скучная необходимость.       Он стоял над ней, его тень накрывала её целиком. В его глазах не было ни капли той хрупкой связи, что возникла между ними во время боя или за столом переговоров. Была лишь голая, неприкрытая ненависть. Ненависть загнанного в клетку хищника к тому, кто оказался в этой клетке вместе с ним.       — Так что хватит играть, — прошипел он. — Хватит притворяться, что мы можем быть кем-то, кроме тюремщика и заключённого. Я — зверь. Ты — страж. Всё. Всё остальное — ложь.       Он отступил, его ярость, казалось, иссякла так же внезапно, как и вспыхнула, оставив после себя лишь пустоту и тяжёлую, давящую усталость. Он посмотрел на неё последний раз — долгим, безразличным взглядом, — затем развернулся и вышел из зала, оставив её одну среди холодного оружия и отголосков его слов.       Гермиона стояла, прислонившись к стойке с алебардами, дрожа всем телом. Его слова жгли сильнее любого заклинания. Он не просто отверг её. Он уничтожил ту иллюзию, которую она так тщательно строила — иллюзию того, что они могут найти какой-то способ существования, что они могут быть больше, чем просто жертвами системы.       Он был прав. Она пыталась приручить его. Сделать их заточение терпимым. А он… он предпочёл сжечь все мосты, чтобы не испытывать соблазна по ним пойти. Ему было проще ненавидеть её, чем признать, что в этом аду они — единственное, что у друг друга есть.       Она медленно выпрямилась и пошла прочь из оружейной. Её ноги были ватными. Она поднялась в свою комнату и подошла к двери, ведущей в его покои. Она была открыта, как всегда. Но теперь эта открытость казалась не жестом доверия, а насмешкой. Демонстрацией того, что ему нечего от неё скрывать, потому что она для него — ничто.       Она посмотрела в его тёмную комнату. Он был там. Сидел в кресле у окна, неподвижный, как один из старых портретов. Зверь в клетке. Дракон, прикованный над бездной.       И она поняла, что он не просто ненавидит её. Он ненавидит себя за ту слабость, что он ей когда-то показал. За ту исповедь в сумерках. За ту ночь, когда они сражались плечом к плечу. И теперь он выжигал всё это калёным железом собственной ярости.       Они были обречены. Не законом. Не обстоятельствами. А собственной природой. Его — разрушать. Её — пытаться исправить. И в этой войне не могло быть победителей. Только пепел.       

***

      Дневник Гермионы Грейнджер       Сегодня он показал мне своё истинное лицо. Вернее, то лицо, которое он решил надеть. Лицо зверя, загнанного в угол. Он разорвал нашу «Конституцию» в клочья. Он назвал это игрой. Развлечением.       Он был прав. Я пыталась приручить его. Сделать наше заточение цивилизованным. А он… он предпочёл сжечь всё дотла. Ему проще ненавидеть меня, чем признать, что мы в одной лодке. Что мы оба — жертвы.       Я видела его глаза. Это была не просто злость. Это была боль. Такая сильная, что она превратилась в ненависть. И он направил её на меня, потому что я — здесь. Потому что я — самая удобная мишень.       Теперь я понимаю. Никаких больше игр. Никаких правил. Мы — тюремщик и заключённый. Зверь и его страж. Всё. Всё остальное было иллюзией, которую я сама себе создала, чтобы не сойти с ума.       Он ненавидит меня. И, боги, как же это больно. Потому что где-то в глубине души, за всеми этими баррикадами из ярости и цинизма, я начала видеть в нём человека. А он напомнил мне, что он — Малфой. И, возможно, всегда им останется.