NEXUM

      Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.       Именно столько прошло с момента, как в особняке снова побывали авроры. Не Пенсетт с его бумажками, а двое других — молодые, напористые, с глазами, полными того рвения, что появляется у мелких служащих, получивших власть над теми, кто когда-то был недосягаем.       Они проверяли «условия передачи». Осматривали комнаты, щупали магический барьер на двери, задавали бесконечные, дурацкие вопросы.       «Вы чувствуете отторжение, мистер Малфой?»       «Вы испытываете головокружение после сеанса, мисс Грейнджер?»       «Насколько стабилен поток? По шкале от одного до десяти?»       Драко отвечал сквозь зубы. Его магия, та самая, что стала гибридным чудовищем из его собственной силы и её вливаний, клокотала внутри, требуя выхода. Он чувствовал, как Грейнджер, сидящая напротив, сжимает руки в замок на коленях. Её спокойные, разумные ответы резали ему слух. Она всё ещё пыталась играть по правилам. Все ещё верила, что система, которую они создали, может работать.       Когда авроры, наконец, ушли, оставив после себя запах пергамента и пота, в холле повисла гробовая тишина. Драко стоял, уставившись в стену, его пальцы судорожно сжимали и разжимались.       — Ну? — его голос прозвучал хрипло, разрывая тишину. — Довольна? Твои сторожевые псы снова прибежали понюхать, хорошо ли мы сидим на цепи.       Она не ответила. Он обернулся. Она стояла, прислонившись к косяку двери в библиотеку, её лицо было бледным, но спокойным.       — Они просто делают свою работу, — тихо сказала она.       — СВОЮ РАБОТУ? — он засмеялся, и звук вышел горловым, животным. — Их работа — тыкать палкой в зверей в клетке! Чтобы те не забывали, кто здесь хозяин!       Он шагнул к ней, и его тень накрыла её. Вся ярость, всё унижение этих месяцев, этих проверок, этих выплат, этого постоянного, назойливого присутствия чужой магии внутри него — всё это вырвалось наружу.       — Ты думаешь, это справедливость? — он шипел, глядя на неё сверху вниз. — Это цирк! А мы — укрощённые звери, которых выводят на арену, чтобы толпа плюнула в нас! И ты… ты — главная укротительница! Ты стоишь и улыбаешься, пока они засовывают голову в пасть льву!       — Я не улыбаюсь, — её голос дрогнул. — Я пытаюсь выжить. Как и ты.       — ВЫЖИТЬ? — он отшатнулся, проводя рукой по волосам. — Ты не знаешь, что такое выживать! Ты не знаешь, каково это — чувствовать, как твой дом превращается в ловушку! Как стены смыкаются! Как ты должен улыбаться тем, кого ненавидишь, потому что иначе…       Он замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Старая паника, знакомая до тошноты, подкатила к горлу. Паника из детства.       — Иначе что? — спросила она, и в её голосе не было вызова. Было… любопытство. Проклятое, всё понимающее любопытство.       — Иначе они убьют тебя, — выдохнул он, и его взгляд потерялся где-то в прошлом. — Или того, кого ты… кого должен защищать. Этот дом… — он обвёл рукой холл, — …он никогда не был крепостью. Он был самой красивой клеткой в мире. С золотыми прутьями. И надзирателями.       Он посмотрел на неё, и его глаза были пусты.       — Ты знаешь, что я чувствовал, когда Беллатрисса пытала тебя в этом самом холле?       Она вздрогнула, как от удара. Эта тема была табу. Немой, кровавой печатью на их прошлом.       — Я… — начала она.       — Я чувствовал облегчение, — перебил он её, и его слова упали, как камни. — Не потому, что тебя пытали. Никогда. А потому, что это был не я. Потому что внимание было приковано к тебе. А я мог просто… стоять. Быть частью стены. Не принимать решений. Не выбирать. Это был самый простой выход. Самый трусливый.       Он видел, как она сглотнула. Как её пальцы впились в собственные локти.       — Крэбб… Винсент… — он заговорил снова, и имя застряло у него в горле. — Он был таким же надзирателем. Только глупым и неуклюжим. Он был частью этой клетки. И когда он умер… я почувствовал то же самое. Облегчение. Ещё один камень с шеи. Ещё один надзиратель, которого не стало.       Он горько усмехнулся.       — А теперь твоя магия стала моим новым надзирателем. Самый изощрённый из всех. Он внутри меня. И он заставляет меня платить. И чувствовать. И хотеть… — он резко замолчал, сжав кулаки.       Он не собирался говорить так много. Не собирался выворачивать перед ней своё нутро. Но стресс, ярость и эта проклятая связь сделали своё дело. Он был обнажён перед ней. Более обнажён, чем если бы с него сорвали всю одежду.       Он ждал её ответа. Осуждения. Презрения. Крика.       Но она молчала. Просто смотрела на него. И в её глазах не было ни жалости, ни ненависти. Было понимание. То самое понимание, что сводило его с ума.       — Я не хочу быть твоим надзирателем, Малфой, — наконец сказала она, и её голос был тихим, но чётким. — Я такая же заключённая.       — Но ты — единственный надзиратель, которого я не могу игнорировать, — прошептал он. — Потому что ты — везде.       Он развернулся и ушёл. Не в свой кабинет, не в оружейную. Он поднялся наверх, в свою комнату, и захлопнул дверь. Физически. Впервые за долгое время. Магический барьер дрогнул, но удержался. Он был заперт. Один.       

***

      Ночь не принесла покоя. Мысли, как стая хищных птиц, клевали его мозг. Его признание. Её взгляд. Письмо отца. Цифры в счетах. Всё смешалось в один сплошной, болезненный ком.       Он ворочался, его тело было напряжено, как струна. И тогда он почувствовал это. Сначала — слабый, едва уловимый сигнал. Не боль. Не гнев. Нечто… иное. Тепло. Лёгкое, назойливое покалывание где-то в глубине живота. Эхо.       Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Да. Оно было там. Исходило не от него. От неё.       Он поднялся на локте, уставившись в распахнутую дверь в её комнату. Оттуда доносился слабый свет. Она не спала.       Сигнал усиливался. Волнами. Он чувствовал лёгкое головокружение, учащённое сердцебиение. Это было её возбуждение. То самое, что он чувствовал в коридоре. Только сейчас оно было сильнее. Целенаправленнее.       Чёрт возьми. Она…       Он лёг на спину, уставившись в балдахин. Его собственное тело отозвалось на этот сигнал мгновенно и предательски. Кровь прилила к лицу, а затем ринулась вниз, к паху, наполняя его тяжёлым, нестерпимым жаром. Он застонал от отчаяния и ярости. Нет. Только не это. Не снова.       Он попытался отогнать образы. Но его мозг, подпитываемый её собственным состоянием, услужливо рисовал картины. Она. В своей комнате. При свете свечи. Её пальцы… Её кожа… Звуки, которые она, возможно, издавала…       Он сжал зубы так, что они затрещали. Его рука непроизвольно потянулась вниз, но он тут же отшвырнул её. Нет. Он не даст ей этой власти. Не позволит этой связи диктовать ему, когда и как…       Но потребность была сильнее. Она накатывала волнами, синхронизированная с теми импульсами, что он чувствовал от неё. Это было невыносимо. Два возбуждения, усиленные друг другом, создавали петлю обратной связи, грозившую разорвать его изнутри.       Он перевернулся на живот, вдавив лицо в подушку, пытаясь заглушить собственное дыхание. Его бёдра сами начали совершать короткие, прерывисты толчки, трясь о грубую ткань простыней. Это было унизительно. По-звериному. Без рук. Без звука. Просто животный инстинкт, доведённый до предела этой проклятой связью.       Он кончил быстро, с подавленным, глухим стоном, в который вложил всю свою ненависть — к ней, к себе, к этой ситуации. Его тело вздрогнуло, и в тот же миг он почувствовал отголосок — короткую, яркую волну чужого удовольствия, прокатившуюся по его нервам, смешавшуюся с его собственным, оскверняя его.       Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как холодный пот покрывает его спину. Где-то там, в двадцати шагах от него, она тоже лежала, переживая свою собственную развязку. И он знал. Он знал, что она тоже чувствовала его. Его тихую, яростную кульминацию.       Они разделили это. Как разделяли всё.       Он услышал её. Не ушами. Кожей. В своей голове. Тихий, сдавленный вздох, почти стон, который она, должно быть, пыталась подавить. Ей казалось, что она делает это молча. Но связь была сильнее.       Они не были вместе. Они были в разных комнатах. Но в этот момент они были так близки, как никогда.       Драко с силой вытер лицо о простыню, сметая предательскую влагу с ресниц. Он проиграл. Снова. На этот раз — в самой интимной из возможных битв.       Он остался лежать в темноте, слушая, как его собственное сердцебиение медленно утихает, смешиваясь с отголосками её успокаивающего пульса. Два тела. Один ритм. Один позор.       Он закрыл глаза. Осталось семь месяцев. Семь месяцев этого ада. И он с ужасом понимал, что это был не конец, а только начало. Их личные войны теперь были общими. Их самые тёмные моменты — публичными. Для одного-единственного зрителя.       Для врага. Для сокамерника. Для единственного человека, который понимал.       

***

      

Дневник Гермионы Грейнджер

      Он рассказал мне о надзирателях. О своём детстве. О том дне, когда меня пытали. Он сказал, что чувствовал облегчение. Я должна ненавидеть его за это. Но я не могу. Потому что я понимаю. Потому что в его словах не было злорадства. Была лишь голая, неприкрытая правда загнанного в угол животного.       Мы все были надзирателями и заключёнными в той войне. Просто я никогда не думала, что он чувствовал себя заключённым в собственном доме.       А ночью… случилось «это». Снова. Только на этот раз всё было иначе. Я не могла сопротивляться. Напряжение дня, его слова, эта ужасная, растущая близость… Мне нужно было выпустить пар. Я думала, что делаю это тихо. Что я одна.       Но я чувствовала его. Сначала как лёгкий фон. Потом сильнее. Его возбуждение подпитывало моё, моё — его. Это была петля. Порочный круг, из которого не было выхода.       И когда я… когда я достигла пика, я почувствовала его. Его тихую, яростную разрядку. Его отчаяние. Его стыд. Они смешались с моими собственными ощущениями, осквернив их, но в то же время… усилив.       Я слышала его. Не ушами. Всей своей кожей, каждой клеткой. Его сдавленный стон. Он лежал там, в двадцати шагах от меня, и мы делали одно и то же. Ненавидя друг друга. Ненавидя себя.       Мы перешли ещё одну грань. Самую страшную. Мы не просто делим боль. Мы делим похоть. Мы делим самый интимный, самый личный акт, превращая его в нечто общее, уродливое и вынужденное.       Я не знаю, кто мы теперь. Враги? Сокамерники? Сообщники в этом медленном самоуничтожении?       Я знаю лишь одно: клетка стала ещё теснее. Её стены теперь проходят через наши кровати. Через наши тела. Через самые тёмные уголки наших душ.       И выхода по-прежнему нет.