NEXUM

      Воздух в библиотеке был густым и тяжёлым, словно перед грозой. Неделя прошла в молчаливом противостоянии. Его взгляды, которые она ловила на себе, стали продолжительнее, острее. В них не было ни намёка на нежность, лишь холодное, хищное изучение. Он наблюдал, как она передвигается по комнате, всё ещё слабая, опираясь на столешницы и спинки стульев. Каждое её движение, каждый вздох, казалось, лишь сильнее натягивал невидимую струну внутри него.       Она чувствовала это напряжение. Оно витало вокруг него, как статическое электричество. И она чувствовала ответное эхо в себе — не страх, но готовность. Готовность к взрыву, который неизбежно должен был последовать.       Взрыв произошёл вечером. Она сидела в кресле, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Он вошёл без стука, его шаги были тихими, но каждый отдавался в ней глухим ударом. Он остановился перед ней, заслонив свет от камина.       — Хватит, — его голос был низким, почти шепотом, но в нём слышалось шипение разъярённой змеи. — Хватит этой пантомимы.       Она подняла на него взгляд, стараясь дышать ровно.       — Какая пантомима, Малфой?       — Эта! — он резким движением руки указал на пространство между ними. — Ты сидишь здесь, делая вид, что всё под контролем. Что ты можешь просто читать, пока мир рушится. А я… я должен на это смотреть.       — А что ты должен делать? — её собственный голос дрогнул от нарастающей ярости. — Ломать мебель? Пить? Ненавидеть меня громче?       — ДА! — он крикнул, и это прозвучало как выстрел. — Может быть! Это было бы честнее, чем это… это тление!       Он наклонился, его руки вцепились в подлокотники её кресла, заточая её. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание — горячее, с примесью виски.       — Ты влезла внутрь меня, Грейнджер, — прошипел он. — Твоя магия. Твои принципы. Твоё проклятое присутствие. Я чувствую тебя в своей крови. И я ненавижу это. Я ненавижу тебя.       — И я тебя ненавижу, — выдохнула она, и это была чистая правда. В этот момент она ненавидела его больше всего на свете.       Его губы исказились в подобии улыбки.       — Прекрасно. Наконец-то мы честны.       Его рука молниеносно вцепилась ей в волосы, откинув голову назад. Это не было лаской. Это был захват. Акт доминирования. И её ответный толчок, попытка оттолкнуть его, была столь же яростной.       Это не был поцелуй. Это было столкновение. Битва губ, языков и ярости. В нём не было ни капли нежности, лишь жгучее желание доказать своё превосходство, ощутить власть, причинить боль — и через эту боль почувствовать что-то реальное, что-то осязаемое помимо вечного фонового шума ненависти и зависимости.       Он сорвал её с кресла. Книга с грохотом упала на пол. Они рухнули на персидский ковёр, и это падение было продолжением борьбы. Он рвал её одежду, его движения были резкими, почти жестокими. Она отвечала ему тем же — царапая, кусая, её пальцы впивались в его плечи, пытаясь оставить шрамы, равные тем, что он оставлял на её душе.       Это было отвратительно. Это было животно. И это было единственно возможным исходом для всего, что копилось между ними все эти месяцы. Ненависть, злость, отчаяние, странная привязанность — всё смешалось в этом яростном, безмолвном акте.       Когда он вошёл в неё, это было не слияние, а вторжение. Завоевание. Она застонала — не от удовольствия, а от боли и ярости, и этот звук, казалось, лишь подстегнул его. Он двигался в ней с жестокой, безжалостной силой, пытаясь стереть её, уничтожить, подчинить. А она принимала его, отвечая каждым мускулом, борясь за своё право на существование даже в этом унижении.       И где-то в самой гуще этой битвы, в этом хаосе боли и гнева, что-то переломилось. Его яростные толчки стали… не медленнее, но целенаправленнее. Его рука, впившаяся ей в бедро, чуть ослабила хватку. Он смотрел на её лицо, искажённое гримасой, и в его глазах, помимо ненависти, мелькнуло нечто иное — настойчивое, тёмное желание не просто взять, но и… добиться.       Он хотел, чтобы она сломалась не только от боли. Он хотел её ответа. Её падения.       И её тело, преданное выбросом адреналина и этой чудовищной, извращённой связью, ответило ему. Волна жара, невыбранного, нежеланного, поднялась из глубины, сметая ярость, оставляя лишь животную, всепоглощающую физиологию. Её стон, на этот раз, сорвался с губ беззвучно, её тело выгнулось, судорожно сжимаясь вокруг него.       Это стало его сигналом. С низким, хриплым рыком, больше похожим на стон отчаяния, он достиг пика, заполняя её горячими волнами своего отвращения и своего торжества.       Они замерли, тяжело дыша, их тела были мокрыми от пота, кожи — исчерчены красными полосами. Запах секса, пота и боли витал в воздухе, густой и неприятный.       Он откатился от неё, как от чего-то ядовитого. Повернулся к ней спиной. Он сидел на корточках, опустив голову, его плечи напряжённо вздымались.       Она лежала на спине, глядя в тёмный потолок библиотеки, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя леденящую пустоту и стыд. Стыд не за случившееся, а за ту часть себя, что откликнулась.       Он поднялся, не глядя на неё. Подобрал свою мантию. Его движения были резкими, отрывистыми. Он ушёл, не сказав ни слова.       Она осталась лежать на полу, среди обрывков своей одежды и разбросанных книг. Тело ныло, между бёдер саднило. Но это была знакомая, почти успокаивающая боль. Боль от чего-то реального.       Он не пришёл к ужину. Она тоже не вышла.       На следующее утро они встретились за завтраком. Он был безупречно одет, его лицо — холодной маской. Она сидела прямо, её взгляд был опущен в тарелку.       Никто не заговорил о вчерашнем. Не было упрёков, не было намёков. Молчаливое соглашение было заключено без слов. Это не должно было повториться. Это не должно было обсуждаться. Это был сброс давления. Ничего более.       Но когда она встала, чтобы выйти, её призрачно раненая нога подкосилась, и она едва не упала. Он инстинктивно сорвался со стула, шагнул вперёд, его рука протянулась, чтобы поддержать её. Их пальцы едва коснулись, и они оба отпрянули, как от ожога.       В его глазах, прежде чем он снова натянул маску, она увидела это. Не раскаяние. Не нежность. Ярость. Глухую, беспомощную ярость. Потому что этот жест, этот инстинктивный порыв, выдал его с головой.       Он не просто использовал её. Он не просто ненавидел её.       Он хотел её. Присвоить. Удержать. Оставить себе.       И это осознание было для него отвратительнее всего, что было между ними до этого. Потому что это значило, что цепь не просто сковывала его. Она вросла в плоть.       

***

      Записи Драко Малфоя (сожжены в ту же ночь)       Я взял её. На полу. С яростью. Думал, что это уничтожит желание. Разрубит этот узел.       Но нет. Стало только хуже.       Потому что теперь я знаю, как она пахнет, когда её воля ломается и уступает место чистой физиологии. Знаю звук, который она издаёт, когда её тело предаёт её принципы.       Я ненавидел каждую секунду. И хотел большего.       Я хотел, чтобы она кончила. Чтобы это падение было полным. Чтобы она признала своё поражение не только моей силе, но и тому, что между нами.       И она это сделала. Чёрт возьми, она это сделала.       И теперь эта связь стала ещё прочнее. Из магической и психологической она превратилась в физическую. Я не просто завишу от её присутствия. Я жажду её тела. Того самого, что я презираю.       Она стала моей костью. Моей отравленной, проклятой костью. И я не просто охраняю её. Я хочу разгрызть её до конца, проглотить, чтобы ни у кого больше не было к ней доступа. Чтобы она навсегда стала частью моего яда.       Отец… я потерял себя окончательно. И самое ужасное, что мне уже всё равно.