NEXUM

      Прошла неделя после инцидента в библиотеке. Семь дней ледяного, натянутого перемирия. Драко стал призраком в собственном доме — он исчезал в кабинете на долгие часы, появлялся только для формальных трапез, его взгляд упорно избегал встречи с её глазами. Но Гермиона чувствовала его внимание — тяжёлое, как свинцовый плащ, на своих плечах. Он не смотрел, но он ощущал.       И она чувствовала его ярость. Она была теперь фоном её существования, ровным гулом, как и её собственная магия, утекавшая в него. Но к ярости добавилось нечто новое — плотское, настойчивое желание, которое прорывалось сквозь щели его железного самообладания жаркими волнами, заставляя её кожу покрываться мурашками, а дыхание сбиваться. Это была самая отвратительная форма близости.       Он нашёл выход своей энергии в другом направлении. Тёмном. Том самом, на которое намекал отец в своих письмах. Драко окунулся в паутину старых долгов, тёмных сделок и министерских интриг с холодной, безжалостной эффективностью, которую он, казалось, позабыл. Он был Малфоем. И Малфои всегда знали, как заставить систему работать на себя.       Результаты не заставили себя ждать. Через его кабинет прошла вереница бледных, нервных волшебников, несущих тяжёлые кошельки и подписанные пергаменты. Однажды утром он бросил на стол перед Герминой свежий счёт от Крэббов и коротко бросил: «Оплачено. До конца квартала».       Он сказал это без триумфа. С отстранённостью хирурга, констатирующего успешную операцию. Деньги текли рекой. Казна Малфоев, которую он так отчаянно пытался сохранить, не просто стабилизировалась — она начала расти. Проблема, мучившая его месяцами, была решена. И это, казалось, лишь сильнее разозлило его.       Именно тогда он объявил Нарциссе, что отправляет её к тётке во Францию. «Отдохнуть. Сменить обстановку». Его тон не допускал возражений. Нарцисса изучала его долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось понимание, лишённое всякого осуления или одобрения. Она видела бурю в его глазах и знала, что присутствие зрителя лишь усугубит её. Она молча собрала вещи и уехала на следующее утро.       Особняк опустел. Остались только они, эльфы и призраки. «Поле боя», как мысленно назвал его Драко, было расчищено.       Напряжение достигло пика за обедом. Они сидели в звенящей тишине огромной столовой. Звук ножей о фарфор резал слух. Гермиона пыталась есть, но каждый кусок вставал в горле. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, горячий, почти осязаемый. Он не просто смотрел. Он потреблял её взглядом.       Внезапно он отодвинул тарелку. Звук был оглушительным.       — Дриззи, — его голос был низким и хриплым.       Она подняла на него глаза, и её дыхание застряло в груди. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Ярость и похоть вели в нём открытую войну, и похоть побеждала.       — Дриззи! — его окрик прозвучал как удар хлыста.       Эльф появился с тихим хлопком, его большие глаза полны страха.       — Исчезните из замка. Все, — прошипел Драко, не глядя на него. — И не возвращайся, пока не позову.       — Но господин… обед…       — УБИРАЙСЯ!       Его рёв заставил задрожать хрусталь в серванте. Дриззи с писком исчез.       В наступившей тишине было слышно только их тяжёлое дыхание. Драко медленно поднялся. Его движения были плавными, хищными. Он обошёл стол, его тень накрыла её.       — Встань, — приказал он.       — Нет, — выдохнула она, но её тело уже дрожало, предательски отзываясь на его близость. Их общая магия закружилась в порочном кругу, её страх подпитывал его агрессию, его желание будило в ней ответную, ненавистную ей самой реакцию.       Он не стал повторять. Он просто схватил её за плечи и грубо поднял на ноги. Толкнул её назад, на полированную столешницу. Тарелки и бокалы с грохотом полетели на пол. Холодное дерево впилось ей в спину.       — Драко, нет… — её протест был слабым, и она сама знала, что он бесполезен.       — Молчи, — он прижал её к столу, его руки зажали её бёдра, его вес был невыносим. — Ты хотела, чтобы мы могли существовать вместе? Быть ближе? Вот оно. Во всей своей красе.       Это не было продолжением их первой схватки. Та была битвой равных. Это было завоеванием. Наказанием. Он не искал её ответа. Он требовал подчинения. Его пальцы впивались в её кожу, оставляя синяки. Его поцелуй был укусом. Он стягивал с неё одежду с животной яростью.       Он вошёл в неё не как любовник — это было вторжение, захват, акт присвоения. Острая, разрывающая боль заставила её глаза расшириться, но крик застрял где-то между горлом и грудью, вырвавшись сдавленным стоном. И в этой боли, чудовищной и очищающей, было что-то до неприличия настоящее. Единственная правда в этом море лжи, в котором они утопали — якорь, впившийся в саму плоть.       — Смотри на меня, — его голос был хриплым, дыхание обжигало шею. — Смотри, что ты со мной делаешь.       Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки-отпечатки, следы собственности на теле, которое уже не принадлежало ей полностью. Каждое движение было безжалостным, выверенным, будто он хотел протереть границу между ними до дыр, стереть её "я" и оставить только это — боль, жар, отчаянное биение крови в висках.       Их магия взвихрилась, вырвавшись из-под контроля. Он чувствовал её боль — острую, жгучую волну — и она не останавливала его, а подстёгивала, смешиваясь с опьяняющим чувством власти, с тёмным торжеством. Он чувствовал её отчаяние, её унизительную, предательскую податливость, и они становились для него самым извращённым афродизиаком.       А она... она чувствовала его ярость. Не слепую, а холодную, сконцентрированную. Чувствовала его наслаждение от этого акта разрушения, в котором он сам разрушался. И где-то в глубине, под слоями стыда и ненависти, просыпался ответный огонь — не страсти, но яростного, животного отклика. Её тело, предавая её, отвечало судорожными объятиями ног вокруг его бёдер, глухими стонами, в которых тонули слова.       — Ненавижу, — выдохнул он, его губы скользнули по её скуле, оставляя влажный след. — Ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня этого хотеть. За то, что ты... единственное, что я могу чувствовать.       Она не ответила. Слова умерли, остались только ощущения. Осколки хрусталя под спиной. Запах его кожи, смешанный с пылью и разлитым вином. Свинцовая тяжесть его тела, вдавливающая её в столешницу. И та тёмная, предательская волна, поднимавшаяся из самого нутра, вопреки боли, вопреки ненависти, вопреки ей самой. Их смешанные магии, их переплетённые сущности создавали чудовищный симбиоз, где боль и наслаждение перестали быть противоположностями, став двумя сторонами одной медали — отчеканенной в аду их общей клетки.       Когда он кончил, это было не с триумфом, а с тихим, надорванным стоном, полным такого отчаяния, что её собственное сердце сжалось в ответ. Он рухнул на неё, его тело стало внезапно бессильным и бесконечно тяжёлым. Они лежали среди осколков фарфора и их их прежних жизней, их сердца отбивали одну и ту же безумную дробь — как у загнанных в один угол зверей, которые нашли друг в друге и палача, и единственное утешение.       Он откатился от неё. Встал, не глядя. Поправил одежду. Его руки дрожали.       Она лежала на столе, полураздетая, чувствуя, как холод дерева проникает в кости. Стыд был таким густым, что ей хотелось исчезнуть.       Он повернулся и ушёл. Его шаги гулко отдавались в пустом зале.       Гермиона медленно соскользнула со стола, её ноги подкосились. Она опустилась на пол среди осколков, обхватив колени руками. Тело горело. Внутри всё болело. А по щекам текли слёзы — тихие, беззвучные, от которых не было облегчения.       Она ненавидела его. И в тот момент, сидя на холодном полу в опустевшей столовой, она ненавидела себя ещё сильнее. Потому что даже в этом акте насилия, в этой боли, их связи становилась только прочнее. Они сжигали друг друга дотла, и в этом аду не было выхода.       

***

      Дневник Гермионы Грейнджер

      Он изнасиловал меня. За обеденным столом. И я… я не смогла остановить его. Не только физически. Я не смогла остановить ту часть себя, что откликнулась.       Это не было желанием. Это было… признанием. Признанием того, что мы принадлежим этому аду. Что наши тела, наши магии, наши самые тёмные импульсы теперь — общие.       Он ненавидит себя за это. Я видела это в его глазах, прежде чем он ушёл. Но эта ненависть не остановит его в следующий раз. Она лишь подольёт масла в огонь.       Он очистил поле боя. Выгнал мать. Решил свои финансовые проблемы. Теперь ничто не мешает нам уничтожать друг друга.       Мы падаем. И дна не видно.