NEXUM

      Тишина в особняке после того обеда была иного качества. Она не была ледяной или напряжённой. Она была гнилой. Застойной, как вода в болоте, где на поверхности плавают лишь отвратительные цветы их взаимного падения.       Драко исчез. Не физически — его шаги по-прежнему эхом отдавались в коридорах, но он стал тенью, избегающей света. Он запирался в кабинете, и оттуда доносился лишь скрежет пера и гулкий стук хрустального графина о столешницу. Он боролся. Не с ней — с самим собой. С той частью, что цеплялась за её образ, за память о её теле под ним, за звук её сдавленного стона. Эта привязанность была хуже ненависти. Она была слабостью. Уязвимостью. И он выжигал её из себя алкоголем и яростью, но она прорастала вновь, как сорняк на пепелище.       Гермиона же горела чистым, беспримесным пламенем ненависти. Она ненавидела его за каждый синяк на своих бёдрах, за боль, что пульсировала внутри нее ещё несколько дней, за унижение, которое она чувствовала каждый раз, проходя мимо той самой столовой. Она ненавидела его за то, что он заставил её тело стать частью этого насилия.       Но ночью, в темноте, её предавал собственный разум. Прокручивая те моменты, она ловила себя не на мысли о том, как бы его остановить, а на тёмном, постыдном вопросе: а что, если бы он...? Не был так груб. Не был так жесток. И тут же, с волной тошноты, она понимала — нет. Её воображение отказывалось рисовать нежность. Её извращённая, сломленная плоть жаждала не ласки, а того же самого — ярости, борьбы, боли. Чтобы стереть грань между насилием и страстью, чтобы оправдать свою собственную ответную животность. Чтобы он трахнул её, действительно. И это осознание заставляло её рыдать в подушку — тихо, чтобы он не услышал.       Именно в этом состоянии их застало приглашение Тео. Щёголь появился с бутылкой коньяка и язвительной ухмылкой.       — Ты похож на привидение, которое отравили, мой милый друг, — констатировал он, развалившись в кресле. — И пахнешь соответственно. Хватит киснуть в этом мавзолее. Парни собираются. Устраиваем небольшой... клуб.       Драко поднял на него мутный взгляд.       — Какой ещё клуб?       — Мужской, — Тео многозначительно поднял бокал. — С традиционными развлечениями. Девочки уже в пути. Лёгкие, весёлые, беззаботные. Никаких законов, никаких обязательств. То, что тебе нужно, чтобы проветрить мозги.       Драко смотрел на него, и в его голове молнией пронеслись образы. Гермиона. Её ненавидящий взгляд. Её тело. Её боль, которую он чувствовал как свою. Избавление. Отомстить ей. Отомстить самому себе. Окунуться в грязь, чтобы доказать, что он ещё может хотеть кого-то другого.       — Хорошо, — хрипло сказал он. — Устраивай свой клуб.       

***

      Вечеринка грохотала в бальном зале, том самом, где когда-то кружились призраки его детства. Теперь здесь царил шум приглушённых голосов, смеха, пахло дорогим табаком, алкоголем и духами. Драко стоял у камина, с бокалом в руке, и делал вид, что участвует. Боле, Забини, ещё несколько знакомых лиц. И девушки. Две блондинки, ведьма с огненно-рыжими волосами. Все красивые. Улыбчивые. Готовые.       Он попытался. Подозвал к себе рыжую. Провёл рукой по её плечу. Она улыбнулась, её глаза блестели. Но её прикосновение было чужим. Её запах — пустым. Он не чувствовал ничего. Ни искры. Ни желания. Лишь пустоту, звенящую, как колокол.       Тогда он налил себе ещё виски. И ещё. Алкоголь туманил разум, но не пробуждал плоть. Он видел, как Тео в углу уже развлекается с одной из блондинок, слышал её притворные стоны. И это злило его. Злило его собственная неспособность.       — Что, Малфой, разучился? — кто-то бросил ему вызов с пьяным хохотом.       Что-то в Драко щёлкнуло. Ярость. Отчаяние. Желание доказать. Себе. Им. Ей, где бы она ни была.       Он грубо притянул к себе ближайшую девушку — ту самую рыжую. Прижал её к стене, его движения были резкими, заученно-грубыми. Он не целовал её. Он имитировал страсть, вкладывая в движения всю свою накопленную злобу. Он делал это при всех. Публично. Цирк, как он и говорил. Он хотел, чтобы это видели. Хотел, чтобы она знала.       И где-то на грани сознания, сквозь алкогольный туман, он почувствовал это. Не удовольствие. Ни капли. Но знакомое, тёмное возбуждение. Оно поднималось не от прикосновения к чужой коже, а изнутри. Оттуда, где жила его связь с Гермионой. От осознания того, что он делает. От ярости. От ненависти. От желания осквернить всё, что между ними было, даже это чудовищное подобие близости.       

***

      Гермиона сидела на кровати в своей комнате, сжавшись в комок. Грохот музыки, смех, пьяные крики доносились снизу, проникая сквозь стены и пол. Она пыталась заглушить их подушкой, но это не помогало.       А потом она почувствовала это.       Сначала — просто всплеск чужого возбуждения. Пьяного, притворного. Оно было неприятным, но терпимым. Потом, когда он начал... действовать, оно изменилось. В нём появилась знакомая нота. Ярость. Отчаяние. Та самая, что сопровождала их собственные соития. Его магия, тёмная и взбудораженная, ударила в её нервную систему, как ток.       Она зажмурилась, пытаясь отгородиться. «Нет, нет, нет...»       Но связь была сильнее. Его грубое, лишённое всякой подлинной страсти возбуждение стало её возбуждением. Её тело, преданное и развращённое этой связью, откликнулось. Тепло разлилось по низу живота, влажность выступила между ног. Это было отвратительно. Унизительно до слёз.       Она рыдала, тихо, надрываясь, уткнувшись лицом в колени. Слёзы текли по её щекам, солёные и горькие. А её рука, словно принадлежащая другому человеку, сама потянулась вниз. Её пальцы скользнули по коже, и она застонала — не от удовольствия, а от отчаяния и ненависти к себе.       Она мастурбировала. Рыдая. Чувствуя, как где-то там, внизу, он трахает какую-то безликую девушку, и это возбуждает её, потому что возбуждает его. Их магии сплелись в один клубок, и теперь даже его самые грязные, самые публичные унижения становились частью её плоти.       Она кончила быстро, с судорожным всхлипом, её тело вздрогнуло от волны, в которой не было ничего, кроме стыда и опустошения. Она рухнула на бок, вся в слезах, чувствуя, как где-то внизу его собственное возбуждение медленно угасает, оставляя после себя ту же самую, знакомую пустоту.       Они достигли нового дна. Он — пытаясь осквернить их связь в объятиях другой. Она — находя в этом осквернении своё собственное, вынужденное падение.       Теперь они были не просто тюремщиком и заключённой. Они были сообщниками в собственном разложении. И не было силы, способной разорвать эти цепи, вросшие в самую суть их существования.              

Записи Драко Малфоя (найдены смятыми в камине)

      Я пытался. Привёл другую. Был груб. Публично. Хотел почувствовать что-то. Что угодно.       Но я чувствовал только её. Её отвращение. Её боль. Её... возбуждение. Чёрт возьми, её возбуждение, смешанное с моим. Это было похоже на то, как если бы я занимался сексом с ней через тело другой.       Я не могу сбежать. Даже в самые грязные моменты она там. Внутри.       Я ненавижу её. Я хочу её. Я ненавижу себя.       И я не знаю, что из этого сильнее.