NEXUM

      Напряжение в особняке стало осязаемым, как густой туман после грозы. Оно не рассеивалось, а лишь меняло свойства. Прежняя ярость и откровенная ненависть сменились тяжёлым, густым молчанием, в котором пульсировало нечто иное — осознанное, тёмное желание и столь же осознанное сопротивление ему.       Они превратились в двух дуэлянтов, замерших в ожидании первого выпада, но оба достаточно умных, чтобы понимать — следующий выпад будет последним. Он уничтожит остатки той хрупкой конструкции, что они, вопреки всему, выстроили поверх пропасти.       Драко держал себя в ежовых рукавицах. Его возбуждение было постоянным фоном, жгучим напоминанием о её близости. Он чувствовал её сквозь стены, её запах, её дыхание, лёгкую дрожь в её руке, когда она брала чашку. Каждое такое ощущение было ударом раскалённого ножа по его самоконтролю. Но он был Малфоем. Его учили владеть собой. И теперь он направил всю свою волю на то, чтобы подавить в себе зверя. Он не будет подчиняться этому животному влечению. Он был выше этого. Эта мысль стала его новой мантрой, его щитом.       Он погрузился в работу с удвоенной силой. Деньги, которые он добыл тёмными путями, текли рекой, и теперь нужно было заставить их работать. Он составлял схемы, вкладывал средства в сомнительные, но прибыльные предприятия за границей, играл на бирже магических артефактов с холодной безжалостностью. Это был единственный язык, который он понимал в совершенстве. Язык власти и контроля.       Именно в этот момент она вошла в его кабинет.       Он сидел за бюро, и его перо замерло при её появлении. Она была бледна, но её осанка была прямой, взгляд — ясным. В её руках была папка.       — Твои отчёты, — её голос был ровным, без эмоций. Она положила папку на край стола. — Анализ по драконьим кожам подтвердился. Эпидемия в Румынии — не слухи. Цены уже начали расти. Я также составила прогноз по рынку кристаллов-стабилизаторов. Министерство готовит новый эдикт о защите от проклятий, спрос взлетит в течение квартала.       Он медленно открыл папку. Его глаза пробежали по колонкам цифр, графикам, выводам. Всё было безупречно. Логично. Гениально просто. Она видела закономерности там, где другие видели хаос.       — Ты могла бы разорить половину чистокровных семей, если бы захотела, — произнёс он наконец, откидываясь на спинку кресла.       — Это не моя цель, — парировала она. — Моя цель — стабилизация. Нашей текущей ситуации.       Нашей. Не твоей. Не моей. Нашей.       Он кивнул, отложив папку. Деловое предложение было принято. Они снова были сторонами А и Б. Взрослыми, здравомыслящими людьми, заключившими перемирие на поле экономической войны.       Она вышла, и кабинет снова погрузился в тишину. Но её запах — чернил, пергамента и чего-то неуловимого, только её, — остался в воздухе, сводя его с ума.              Гермиона не пошла в свою комнату. Она направилась в библиотеку. Её руки дрожали. Этот визит в кабинет, этот деловой, отстранённый разговор потребовал от неё больше сил, чем любая ссора. Видеть его, чувствовать его сдержанную ярость и желание, и отвечать ему холодной логикой... это было пыткой.       Она увидела на столе у камина полупустую бутылку выдержанного виски. Он оставил её здесь после одного из своих ночных бдений. Не думая, она налила себе в тяжёлый хрустальный бокал. Жидкость обожгла горло, но принесла долгожданное тепло, разливающееся по жилам. Она налила ещё. И ещё.       Алкоголь притупил остроту ощущений, но не разорвал связь. Он лишь придал ей сюрреалистичности. Она чувствовала его концентрацию где-то там, в кабинете, его удовлетворение от её отчётов, его борьбу с самим собой. И своё собственное, тёмное, предательское удовлетворение от того, что она смогла до него дотронуться, даже таким извращённым способом.       Её взгляд упал на чистый лист пергамента. Чернильница стояла рядом. И прежде чем разум успел остановить её, рука уже потянулась к перу.       Она писала. Сначала медленно, подбирая слова, затем всё быстрее, почти неистово. Алкоголь и накопленное отчаяние лились на бумагу, смешиваясь с чернилами. Это не было любовным письмом. Это было признанием. Капитуляцией. Вызовом.       Когда она закончила, она смотрела на исписанный лист, и её охватил ужас. Что она наделала? Но отступать было поздно. Она аккуратно сложила пергамент, не давая чернилам размазаться.       — Дриззи, — позвала она тихо.       Эльф появился с тихим шлёпаньем, его глаза были полны покорности.       — Передай это господину Малфою, — сказала она, протягивая письмо. Её голос дрогнул. — Сейчас.       Дриззи взял письмо, как будто это была горячая зола, и исчез.       Гермиона осталась сидеть одна, глядя на пустой бокал. Алкогольный туман медленно рассеивался, оставляя после себя леденящее осознание содеянного. Она нарушила молчаливое перемирие. Она сделала первый шаг. Теперь всё зависело от него.       

***

      Драко всё ещё сидел в кабинете, изучая её отчёты, когда с тихим хлопком появился Дриззи. Эльф, дрожа, протянул ему сложенный лист пергамента.       — От… от госпожи Грейнджер, — прошептал он и, не дожидаясь ответа, испарился.       Драко замер. Он смотрел на пергамент, лежащий на его столе, как на заведённую бомбу. Его инстинкт кричал ему выбросить его, не читая, сжечь в камине. Всё, что исходило от неё, не сулило ничего хорошего.       Но его рука сама потянулась к письму. Он развернул его. Узнал её чёткий, размашистый почерк. И начал читать.       Сначала его лицо оставалось непроницаемым. Потом брови медленно поползли вверх. В глазах вспыхнуло нечто — не ярость, не торжество, а… изумлённое понимание. Он перечитал письмо ещё раз. Затем медленно, очень медленно, отложил его.       Он подошёл к окну, глядя на тёмный парк. Его сердце билось учащённо, но не от гнева. От чего-то иного. От осознания того, что их хрупкое, вымученное перемирие только что закончилось. И началось нечто новое. Нечто, к чему он не был готов, но чего, как он теперь понимал, желал всем своим израненным, циничным существом.       Он повернулся и снова посмотрел на письмо, лежащее на столе. Вызов был брошен. И он, Драко Малфой, никогда не отступал от вызова.              Письмо Гермионы Грейнджер       Малфой.       Мы оба не дети. Мы оба понимаем, во что превратилась наша ситуация. Эта связь, это… влечение. Оно отвратительно, нездорово и родилось из насилия и ненависти. Но оно есть.       Мы можем продолжать эту пантомиму. Ты — бороться с собой, изображая превосходство. Я — ненавидеть тебя и себя за те отголоски, что ты оставил в моём теле. Мы можем и дальше пытаться разорвать друг друга на части, притворяясь, что это не то, чего мы на самом деле хотим.       Или мы можем поступить как взрослые, здравомыслящие люди. Признать этот факт. И установить новые правила.       Я не предлагаю тебе нежность. У нас её нет и никогда не будет. Я предлагаю циничное, взаимовыгодное соглашение. Чтобы удовлетворить этот голод, не унижая друг друга ещё больше. Чтобы сохранить остатки рассудка и контроля.       Ты хочешь меня. Я… не могу отрицать ответ своей собственной плоти.       Так что решай. Мы можем продолжать быть врагами, которые медленно сходят с ума от желания. Или мы можем стать… партнёрами. В этом конкретном, тёмном аспекте нашего ада.

      Твой ход.

Г.Г.