NEXUM

      Лаборатория была убрана, данные записаны. Теперь стоял вопрос о методологии. Как воспроизвести «условия возникновения феномена»? Самый очевидный ответ витал в воздухе, густой и невысказанный, пока Гермиона наконец не нарушила тишину, убирая последний прибор.       — Самый мощный и синхронный эмоциональный выброс, кроме ярости, который у нас есть... — она не закончила, уставившись на пустой обсидиановый стол.       Драко, прислонившись к стеллажу, наблюдал за ней с тёплым, понимающим смехом в глазах.       — Это... — шепотом произнес он и сделал паузу для драматизма, — ...секс, Грейнджер? Ты предлагаешь заняться сексом ради науки?       Она покраснела, но подняла на него глаза с вызовов.       — А ты против?       — Я всегда был готов принести себя в жертву на алтарь науки, — он оттолкнулся от стеллажа с кошачьей грацией. — Особенно если алтарь — это наша кровать.       Они не пошли в спальню. Атмосфера лаборатории, стерильная и интеллектуальная, странным образом делала происходящее ещё более интенсивным. Это был сознательный, почти клинический акт, заряженный диким, животным электричеством.       Он прижал её к холодной поверхности того самого обсидианового стола, где недавно лежал Камень Хаоса. Его губы были безжалостны, его руки — точны и требовательны. Она отвечала ему с той же неистовой отдачей, впиваясь пальцами в его плечи, её ноги обвились вокруг его бёдер. Это не была нежность. Это было празднование. Празднование их связи, их ума, их способности превращать хаос в нечто прекрасное и ужасное одновременно.       — Мы... должны... сосредоточиться, — выдохнула она, когда его губы нашли её грудь, а его пальцы скользнули между её ног, находя ту влажную, горячую точку, что сводила её с ума.       — Я... полностью... сосредоточен, — он прошептал ей в кожу, его голос был густым от желания. — На твоём вкусе. На твоём звуке. На том, как ты дрожишь.       Он вошёл в неё одним плавным, но мощным движением, заставив её вскрикнуть. Ритм, который они задали, был не просто страстным. Он был... резонансным. Каждое движение, каждый стон, каждый вздох были идеально синхронизированы. Они не просто занимались любовью. Они настраивались друг на друга, как два камертона.       Гермиона, запрокинув голову, видела над ними тёмный потолок лаборатории, усеянный светящимися сферами. Она чувствовала, как их общая энергия нарастает, создавая то самое уникальное поле, о котором они говорили. Она чувствовала это кожей — лёгкое покалывание, сгущение воздуха.       — Драко... — она прошептала, её глаза были полны не только страсти, но и изумления. — Я чувствую... мы близки...       Он смотрел на неё, его лицо было искажено наслаждением и той же самой, дикой концентрацией. Его бёдра двигались в том же неистовом, идеальном ритме.       — Тогда падай, Грейнджер, — он прохрипел. — Падай вместе со мной. И посмотрим, что мы найдём на дне.       Его слова стали спусковым крючком. Волна оргазма накатила на неё, неистовая, ослепляющая, выжигающая все мысли. Она закричала, её тело затряслось в конвульсиях, сжимая его с невероятной силой. Он продержался еще с десяток толчком и последовал за ней с глухим, протяжным стоном, его собственная кульминация стала финальным, мощным аккордом в их общей симфонии.       И в самый пик, в момент абсолютного, синхронного экстаза, пространство в углу лаборатории снова дрогнуло.       Не с грохотом, а с мягким, шелковистым звуком, похожим на разрываемый бархат. Воздух заструился, и на пол, рядом с парой старых книг, упал новый объект.       Они лежали на столе, тяжело дыша, их тела были влажными и удовлетворёнными. Постепенно их дыхание выровнялось. Драко первым поднял голову, его взгляд упал на угол.       — Ну что ж, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала смесь изумления и триумфа. — Похоже, эксперимент удался.       Гермиона медленно приподнялась на локтях. В луже слабого света лежал не камень. Это был... цветок. Один-единственный стебель с бутоном. Но какой. Его лепестки были цвета тёмного, почти чёрного сапфира, и они мерцали, словно усыпанные крошечными звёздами. От него исходило мягкое, успокаивающее сияние и лёгкий аромат — нечто среднее между жасмином и ночным воздухом после грозы.       — Боже, — прошептала Гермиона. — Это... прекрасно.       Драко слез со стола и, накинув мантию, подошёл к цветку. Он не стал его поднимать, лишь присел рядом.       — Никаких следов магии. Та же история. Абсолютно иная энергетическая сигнатура. — Он посмотрел на Гермиону через плечо, и в его глазах горел тот же восторг открытия, что и у неё. — Мы не просто открыли дверь. Мы нашли целый сад.       Он вернулся к столу и протянул руку, чтобы помочь ей спуститься. Его пальцы сцепились с её пальцами, и он потянул её к себе, совсем близко. Адреналин, возбуждение от открытия и послекопулятивная эйфория смешались в головокружительный коктейль.       Он смотрел на неё — растрёпанную, сияющую, с разгорячёнными щеками и глазами, полными звёзд от того самого цветка и от всего, что только что произошло. И слово сорвалось с его губ само собой, тихо, почти благоговейно, обжигающе эротично в своей простоте и собственничестве:       — Моя Малфой.       Он не сказал «ты будешь». Он сказал «моя». Как констатацию факта. Как нечто само собой разумеющееся, что существовало всегда. В этом не было высокомерия. Была оголённая, сырая правда, от которой у Гермионы перехватило дыхание сильнее, чем от всего остального.       Она не ответила. Она просто смотрела на него, чувствуя, как эти два слова — «моя Малфой» — отзываются эхом в каждой клетке её тела, в самой глубине их новой, причудливой связи. Это было страшнее и прекраснее любого признания в любви.       Он нежно, почти нерешительно, провёл большим пальцем по её щеке.       — Пойдём, — его голос снова стал практичным, но в нём осталась та самая, тёплая нота. — Нам нужно записать все данные. И найти горшок для этого... межпространственного сорняка.       Она кивнула, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему вести себя из лаборатории. За спиной оставался мерцающий сапфировый цветок — немой свидетель того, что их союз был не просто браком или симбиозом. Это была сила, способная творить новые миры. Или, по крайней мере, приносить из них цветы и камни. И боги упаси, слизняков.       

***

      

Записи Драко Малфоя

      Мы назвали его «Ночной Сапфир». Банально, но что поделать.       Она не сказала ничего, когда я назвал её своей. Но я чувствовал... волну. Не протеста. Не гнева. Принятия. Согласия. Как будто что-то внутри неё наконец встало на своё место.       Мы создали цветок, Грейнджер и я. Не ребёнка. Пока нет. Цветок из ниоткуда. Своим экстазом.       Если бы мне кто-то сказал, что я буду испытывать нечто подобное...       Но это не важно. Важно то, что это работает. Наша связь — это не болезнь. Это инструмент. Возможно, самый мощный из когда-либо существовавших.       И он принадлежит нам. Только нам.       Моей Гермионе Малфой и мне.