NEXUM

      Дверь в спальню защелкнулась, явно закрытая невербальным заклинанием Драко, отсекая последние отголоски фальшивого мира. Здесь царила их подлинная реальность — густая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и бешеным стуком двух сердец, сливавшихся в один ритм.       Его руки нашли застёжки её платья. Не с яростью, не с поспешностью, а с торжественной, почти ритуальной медлительностью. Каждый щелчок расстёгивающейся пряжки отдавался в тишине гулким выстрелом. Тяжёлый шёлк с шипением соскользнул с её плеч, упал к её ногам тёмной лужей, обнажая кожу, покрытую мурашками от прохлады и ожидания. Он не отрывал от неё взгляда, его глаза, тёмные и бездонные, пили её образ — линию ключицы, изгиб талии, дрожь в пальцах.       Она ответила ему тем же. Её пальцы, неуверенные от виски и переполнявших её чувств, распутывали узел его галстука, расстёгивали пуговицы белоснежной рубашки. Под тканью открывалась география его тела — бледная кожа, рельеф мышц, старые шрамы, новые синяки. Карта их общей войны. Она провела ладонью по его груди, чувствуя под кожей бешеный пульс, и он замер, его веки дрогнули.       — Моя, — прошептал он, и это было не утверждение, а вопрос, полный немого изумления.       Она не ответила словами. Вместо этого она поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к шраму у его ключицы — тому самому, что он получил в Норвегии, спасая её. Её поцелуй был лёгким, как дуновение, но он вздрогнул всем телом, будто от удара током. Его руки сомкнулись на её талии, прижимая её к себе так, что она почувствовала каждый изгиб его тела, каждое напряжение мышц.       Он повёл её к кровати. Не нёс. Вёл. Их шаги были медленными, сплетёнными, как в том последнем танце, но теперь в их движениях не было борьбы. Было лишь неизбежное движение к единой цели.       Он уложил её на прохладный шёлк простыней. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, выхватывал из полумрака её обнажённое тело — бледное, как мрамор, с серебристыми линиями шрамов, которые он знал наизусть. Он склонился над ней, его тень накрыла её, и мир сузился до пространства между ними.       Его губы нашли её губы. Это не был поцелуй захвата. Это было... исследование. Медленное, влажное, безжалостно нежное. Он вкушал её, как самый редкий нектар, его язык скользил по её губам, заставляя её стонать в унисон. Его пальцы, тёплые и уверенные, скользили по её коже, вырисовывая невидимые узоры — от трепетного изгиба шеи к упрямо поднятому подбородку, от хрупких ключиц к тяжёлой, упругой груди.       Он не спешил. Каждое прикосновение было вопросом, на который её тело отвечало предательской дрожью, выгибанием навстречу, тихими, сдавленными звуками, рвущимися из горла. Он ладонью обрисовал линию её талии, скользнул вниз, к изгибу бедра, и она зажмурилась, впиваясь пальцами в простыни, теряя опору в этом головокружительном падении.       «Ты вся дрожишь», — прозвучал в её голове его мысленный голос, низкий и густой от желания.       «От тебя», — мысленно выдохнула она в ответ, её собственная ментальная проекция была смазанной, переполненной ощущениями. «Всегда от тебя».       Он издал нечто среднее между стоном и смешком и опустил голову, чтобы запечатлеть губами её грудь. Его язык обвил один напряжённый сосок, а пальцы — другой. Двойная волна удовольствия, острая и сладкая, пронзила её, заставив выгнуться и издать короткий, обрывающийся крик. Она вцепилась пальцами в его волосы, сбивая идеальную укладку, не в силах и не желая остановить его.       Он двигался ниже. Его губы оставляли влажный, горячий след по её животу, задерживаясь на тонком, серебристом шраме — отметине их общего сражения, их общей боли. Он целовал его с такой сосредоточенной нежностью, что слёзы выступили у неё на глазах. Это было не напоминание о ране. Это было её освящение.       Его руки мягко раздвинули её бёдра. Его дыхание обожгло самую сокровенную, скрытую часть её. Она замерла, её собственное дыхание застряло в груди. И тогда он прикоснулся. Не телом. Сознанием.       Он обрушил на неё шквал ощущений, пропущенных через их связь. Не образы. Чистые, нефильтрованные чувства. Горячий, слепящий восторг, который он испытывал, глядя на неё. Всепоглощающую нежность, смешанную с животным голодом. Глубокое, почти мистическое благоговение перед тем, что она позволяла ему это. И её собственные чувства, отражённые и усиленные им, — стыд, смешанный с желанием, страх потерять контроль и яростную жажду этого падения.       Это было слияние. Полное и абсолютное. Они больше не чувствовали, где заканчивается одна кожа и начинается другая. Нервные окончания взрывались синхронными фейерверками, стирая границы между физическим и ментальным.       Она чувствовала его руку, скользящую по её внутренней поверхности бедра, и это прикосновение отзывалось эхом в его собственном сознании. Она слышала его сдавленный стон, когда её пальцы впились в его плечи, и этот звук рождался и в её горле.       И когда наконец случилось то, к чему вели все их прикосновения, все их взгляды, все их немые клятвы, это не было вторжением. Это было... возвращением. Воссоединением.       Он заполнил её, и мир взорвался в тишине.       Не было криков. Не было стонов. Был лишь оглушительный, всепоглощающий взрыв чистого ощущения, который выжег из них всё, кроме единства. Их тела двигались в древнем, идеальном ритме, которым управляла не мысль, а сама их суть. Каждое движение было подтверждением. Каждое касание — клятвой.       Она открыла глаза и увидела его лицо над собой — искажённое наслаждением, прекрасное в своей полной, животной откровенности. Его взгляд был прикован к ней, и в его серых глазах она увидела не триумф завоевателя, а бездонное, шокирующее признание.       Волна накатила на неё не яростным ударом, а бесконечной, медленно расползающейся по жилам лавой. Её оргазм был не криком, а тихим, протяжным выдохом, растворяющим её тело в сплошном ощущении. Он двигался еще несколько мучительных минут и наконец излился в нее с глухим, надорванным стоном, её имя, не произнесённое вслух, прозвучало в её сознании как самая страшная и самая прекрасная из молебен.       Они замерли, сплетённые, их кожа была влажной, сердца отбивали один безумный, затихающий ритм. Он рухнул рядом с ней, его лицо уткнулось в её шею, дыхание обжигало кожу.       Долгое время они просто лежали, придя в себя. Тишина снова вернулась, но теперь она была мирной, насыщенной, как воздух после грозы.       Он первым нарушил молчание. Он приподнялся на локте и посмотрел на неё. Его пальцы отодвинули влажную прядь волос с её лица.       — Гермиона, — произнёс он, и её имя на его устах прозвучало как окончательный приговор и величайшая награда.       Она открыла глаза и посмотрела на него. И впервые за этот бесконечный день, её улыбка была лёгкой, без тени горечи, боли или притворства.       — Драко, — просто сказала она в ответ.       Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Глубоко. И на этот раз в поцелуе не было ни ярости, ни вызова, ни расчёта. Была только тихая, всепоглощающая правота.       За окном занимался рассвет нового дня. Их первого совместного утра. В мире, который они отвоевали друг у друга ценою крови, боли и этой странной, чудовищной и прекрасной связи, что навсегда сделала их одним целым.       

***

      

Дневник Гермионы Малфой

      Он не вошёл в меня. Он вернулся. И я приняла его. Не как тюремщика. Не как врага. Как часть самой себя, долгое время отсутствовавшую и наконец-то обретённую.       Это была не страсть. Это было причастие. Нашим общим адом. Нашей общей силой. Нашей общей, уродливой и прекрасной правдой.       Когда всё закончилось, и мы лежали, сплетённые, я поняла, что граница, где заканчиваюсь я и начинается он, стёрта навсегда.       И это не ужасает. Это освобождает.       Я — Гермиона Малфой. И сегодня утром, впервые, эти слова не отзываются в душе приговором. Они звучат как... дом.