NEXUM

      Сова с его письмом прилетела глубокой ночью. Гермиона не спала. Она сидела в гостиной, глядя на Сферу, которая мерцала в темноте своим ровным, бездушным светом. Она чувствовала то же опустошение, ту же магическую «ампутацию», но её разум всё ещё цеплялся за логику, за необходимость этого разрыва.       И вот — его письмо. Не на официальном пергаменте. На смятом, почти отчаянном листке, с чернильными кляксами и дрожащими штрихами. Она развернула его, и её дыхание перехватило.       «Гермиона. Я не могу. Я не могу дышать. Я не могу думать. Я не могу существовать. ... Правила — любые. Дистанция — любая. Только... вернись.

Д.»

      Это был не стратегический ход. Это был крик. Крик души, с которой сорвали все покровы. В этих строчках не было наследника Малфоя — был раненый зверь, загнанный в угол собственной природой.       Она перечитала письмо. И снова. Не для того, чтобы найти подвох. А чтобы ощутить вкус этой боли. Она была знакомой. Той самой, что грызла её изнутри. Его отчаяние было точным отражением её собственного.       Она не ответила. Слова были бессильны. Любые её слова стали бы либо насмешкой, либо пощёчиной.       Она встала. Она не стала собирать вещи. Она взяла только Сферу, аккуратно завернув её в ткань, и Меч. Она вышла из квартиры и вызвала такси.       Она ехала по ночному Лондону, и её сердце бешено колотилось. Это не было капитуляцией. Это был расчёт. Холодный, безрадостный, но безошибочный. Врозь они умирали. Значит, единственный логичный выход — быть вместе. Даже если «вместе» означало вечную войну. По крайней мере, живыми.       Она вошла в Особняк Малфоев без стука. Дриззи, увидев её, завизжал и исчез. В холле царила тишина. Она направилась в лабораторию.       Он стоял там, спиной к двери, уставившись в стену. Его осанка была прямой, но в ней читалось такое напряжение, будто он держал на плечах всю тяжесть небесного свода. Он услышал её шаги, но не обернулся. Не смог. Или не захотел показывать лицо после того письма.       Она прошла мимо него, поставила Сферу на её законное место на столе. Положила рядом Меч. Звук, с которым клинок лёг на дерево, был громким в тишине.       Только тогда он медленно повернулся. Его лицо было маской. Ни отчаяния, ни надежды. Лишь ледяная, вымороженная до дна ясность. И стыд. Глубокий, жгучий стыд за ту слабость, что он выставил напоказ.       Они смотрели друг на друга. Никаких объятий. Никаких слов о чувствах.       — Восточное крыло, — сказала она, её голос был ровным, без единой нотки. — Отдельный вход. Никаких незапланированных встреч.       Он кивнул, коротко, почти небрежно.       — Уже готово.       — Наши условия, — продолжила она. — Полная автономия. Общие зоны — по графику. Лаборатория — нейтральная территория.       — Естественно, — его губы искривились в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья. — Мы ведь не дети, чтобы путать необходимость с... чем-то иным.       — Именно, — она повернулась к выходу. Это был не уход. Это было отступление на заранее подготовленные позиции.       — Грейнджер, — его голос остановил её на пороге.       Она обернулась.       — Спасибо, — произнёс он. И в этом слове не было благодарности. Было признание факта. Как если бы поблагодарил хирурга за успешную, хоть и калечащую операцию.       Она кивнула и вышла.       Они не заключили мир. Они подписали договор о взаимном спасении, скреплённый кровью, болью и обоюдным стыдом. Это не было счастьем. Это была передышка. Передышка в войне, которую они были обречены вести до конца своих дней. Но теперь они вели её не как враги, а как сообщники по несчастью, прикованные к одной скале. И в этом был свой, чёрный, уродливый, но единственно возможный для них порядок.