NEXUM

      Следующие несколько дней Драко провёл, не выходя из кабинета. Он не пил. Не принимал посетителей. Он не составлял планы. Он пытался — и безуспешно — делать всё, что не было связано с ней.       Он взял с полки трактат по древнейшим оберегам Мерлина. Его взгляд скользнул по строке: «...и сильнейшая защита рождается не из силы, а из жертвы...». Он швырнул книгу через всю комнату. Она угодила в камин, и он с наслаждением наблюдал, как языки пламени лижут пергамент.       Он попытался просмотреть отчёты Забини о новых торговых путях. Цифры и колонки прибыли расплывались перед глазами, не неся никакого смысла. Всё казалось мелким, ничтожным. Всё, кроме одного — всепоглощающей, физической пустоты.       Он ловил себя на том, что его рука тянется к палочке, чтобы послать ей мысленный импульс — язвительный комментарий о чём-то прочитанном, насмешливый вопрос. И каждый раз он останавливал себя, и этот отказ был похож на отсечение собственной конечности.       Он пытался злиться. На неё. За её холодность. За её уход. За то, что она оказалась сильнее, нашла в себе силы разорвать этот ад, в то время как он... он гнил заживо в своём. Но ярость не приходила. На её месте была лишь тягучая, серая апатия, пронизанная острой, щемящей болью, которую не могло заглушить ничто.       Именно в эту ночь его настиг кошмар. Не о библиотеке, не о крови. О тишине. Он стоял в бесконечном, абсолютно белом пространстве, и единственным звуком был стук его собственного сердца. Он кричал, но не слышал собственного голоса. Он искал хоть что-то, хоть намёк на её присутствие — её запах, отзвук её мыслей, даже её ненависть. Но ничего. Только белизна и тишина, давящие на уши, на разум, на душу.       Он проснулся с одышкой, его тело было покрыто холодным потом. Сердце колотилось, как птица в клетке. И в этот момент паники, в этот момент абсолютного, животного ужаса, стена окончательно рухнула.       Любовь.       Да. Чёрт возьми, да. Это и есть та самая, проклятая, неудобная, всеразрушающая и всёсозидающая любовь. Не собственничество дракона. Не стратегический альянс. Не привычка. А та самая, дурацкая, неконтролируемая сила, о которой писали в идиотских романах, которые он презирал.       Он любил её. Её ум. Её ярость. Её принципы, которые она гнула, но не ломала. Её упрямство. Её боль, которую он сам ей причинил. Он любил каждую трещину, которую он оставил на её душе, потому что это были его трещины. Он любил её всей гнилой, испорченной, малфоевской душой. И эта любовь была не слабостью. Она была самой страшной и самой реальной силой, которую он когда-либо знал. Силой, которая могла уничтожить его, если он останется без неё.       Он не просто не мог жить без неё магически. Он не мог жить без неё.  Точка.       Он встал с кровати, его руки дрожали. Он подошёл к окну, глядя на тёмные очертания сада. И он признал это. Вслух, в тишине спальни, своему отражению в стекле.       — Я люблю её.       Слова повисли в воздухе, странные, чужие, но... освобождающие. В них не было ни капли романтики. Была лишь оголённая, ужасающая правда, как диагноз неизлечимой болезни.       И с этим признанием пришла ясность. Гордость? Она была роскошью, которую он не мог себе позволить. Достоинство? Оно не согреет его ночью и не вернёт остроту его магии. Все его аристократические принципы, его цинизм, его насмешки — всё это было пылью по сравнению с этой одной, простой, чудовищной истиной.       Он сел за письменный стол. Он не писал деловое предложение. Он писал... капитуляцию. Без условий. Без масок. Он писал единственную правду, которая имела значение.       «Гермиона.       Я не могу.       Я не могу дышать. Я не могу думать. Я не могу существовать.       Это не симбиоз. Это не привычка. Это не стратегия.       Это я. Без тебя — я не я.       Я ломал тебя. Я причинял тебе боль. Я уничтожил всё, что мог.       И теперь я прошу тебя вернуться. Не в наш брак. Не в нашу войну. Просто... вернуться. Чтобы я мог снова дышать.       Правила — любые. Дистанция — любая. Только... вернись.       

Д.»

      Он не перечитывал. Не исправлял. Он позвал сову и отправил письмо. И впервые за долгие недели он почувствовал не боль, не ярость, не пустоту. Он почувствовал... страх. Чистый, неразбавленный страх отвержения. Страх, который был в тысячу раз хуже любой битвы.       Он предложил ей не договор. Он отдал ей себя. Всего. Беззащитного. Разрушенного. И теперь его судьба, его жизнь, его самость были в её руках. И это было самым страшным и самым правильным, что он когда-либо делал.