7
12 ноября 2025 г., 22:22
Робин
Замок выплывает из тумана, словно вырванный из самой мрачной сказки, пока наша машина петляет по извилистой дороге. Каменные башни ‘прокалывают’ серую мглу, готические окна смотрят вниз безжизненно, а вся крепость возвышается на утесе, как хищник, осматривающий свои владения. Похоже на то, чем она и является на самом деле. Ловушкой. Воздух резко обжигает легкие, когда я выхожу из машины, наполненный ароматом сосны и отдаленного дыма деревенских печей. Огромные дубовые двери бесшумно открываются, будто сам замок ждал нас. Миссис Ковач снова встречает нас, склонив голову, пока Ева ведет меня внутрь. — «Твоя комната готова», — говорит Ева, и ее голос эхом разносится под сводчатым потолком. Говоря, она не смотрит на меня, и обращается к миссис Ковач на своем родном языке. Я старалась забыть то немногое, что выучила из их языка, да и слова все равно не кажутся знакомыми. Миссис Ковач кивает и уходит, чтобы выполнить прихоти хозяйки. — «Уверена, ты помнишь дорогу», — добавляет она, когда я просто стою на месте. Молча поворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице. Ева следует за мной. Я чувствую ее взгляд, когда мы поднимаемся, она с жадностью следит за мной. Как я провожу пальцами по перилам. Как смотрю на гобелен с изображением какой-то средневековой охоты. Даже как я колеблюсь на верхней площадке, прежде чем повернуть в коридор, где меня ждет «моя» комната. Это похоже на то, как за тобой наблюдает ястреб. Красивый, сосредоточенный и абсолютно смертоносный. Моя спальня точно такая же, как я помню, за исключением одежды. Все отличается от того, во что она меня наряжала раньше. Новые платья, новая повседневная одежда, обувь. И все это будет сидеть идеально — могу сказать это, просто взглянув. Ева наблюдает, как я все это осматриваю, а затем говорит: — «Ужин будет подан через час». Она выходит из комнаты, и впервые с тех пор, как я покинула больницу, делаю глубокий вдох и чувствую, как плечи немного расслабляются. Я справлюсь. Я смогу.* * *
Ужин подают в парадной столовой. Я сижу справа от Евы за столом, настолько длинном, что на нем можно припарковать машину, чувствуя себя до смешного маленькой под очередной сверкающей люстрой. Слуги снуют вокруг нас, как призраки, подавая блюдо за блюдом, к которым я едва притрагиваюсь. Ева наблюдает, как я ем. Наблюдает, как я пью вино. Наблюдает, как я тщетно пытаюсь разговорить её, разбиваясь о стену её молчания. Когда одна из слуг — та молодая девушка, которая пыталась научить меня словам на кухне в прошлый мой визит — ставит передо мной десерт, она украдкой мне улыбается. Я отвечаю ей легкой улыбкой. — «Спасибо». Взгляд Евы переключается на нее, ледяной и пронзительный. Та отступает так быстро, что чуть не спотыкается о собственные ноги. Пальцы Евы сжимаются вокруг ее бокала с вином. — «Прислуга здесь не для того, чтобы тебя развлекать». — «Я всего лишь проявила вежливость». — «В этом нет необходимости». Я встречаю ее взгляд через простор красного дерева и хрусталя. — «Я не стану вести себя как сволочь только потому, что это поможет тебе оправдать свое поведение». На мгновение мне кажется, что мне удалось ее разозлить. На мгновение. Затем ставни снова захлопываются. — «Ты больше не будешь беспокоить персонал на кухне, как делала во время своего последнего визита». И после этих слов она возвращается к своей трапезе, отпуская меня взмахом руки, когда я угрюмо спрашиваю, могу ли уйти. Так проходят два дня в этом странном, позолоченном чистилище. Ева исчезает на большую часть времени — деловые звонки, встречи, кто знает, где еще. Я думаю о том, чтобы спуститься на кухню, поговорить с прислугой, однако не хочу их подставлять. Потому что когда Ева появляется, она всегда находит меня читающей в библиотеке или гуляющей по территории, и ее глаза впиваются в меня с такой интенсивностью, что мурашки бегут по коже. Но она не прикасается ко мне. Даже не разговаривает со мной, кроме как о самом необходимом. Это хуже, чем гнев. Эта холодная отстраненность заставляет чувствовать, будто меня медленно замораживают изнутри. После первого официального ужина я ем свою еду в одиночестве. Встаю одна и ложусь спать одна. Я звоню Эдриану каждый раз, когда думаю о нем, или Дэйну, или Алисии, или Мэйси. Но каким-то образом, разговоры с ними только усиливают мое одиночество. На третий день после очередного ужина в одиночестве, который я попросила принести в комнату, в дверях появляется горничная и вручает мне записку.«Приходи в мой кабинет».
Е.
Мой пульс подскакивает. — «Сейчас?» Горничная лишь жестом предлагает мне следовать за ней. Я накидываю халат — я уже переоделась ко сну в один из роскошных комплектов атласных пижам, которые предоставила Ева — и иду за ней, хотя сама прекрасно знаю дорогу. Кабинет не меньше других комнат в замке, но почему-то книжные полки, уходящие к кессонному потолку, и огонь, потрескивающий в огромном каменном очаге, делают его более уютным. Ева сидит за старинным письменным столом, совершенно невозмутимая, в черной шелковой блузке, которая оттеняет ее бледную кожу. Она не поднимает глаз, когда я вхожу, и продолжает что-то записывать в бухгалтерскую книгу. — «Садись». Я занимаю кресло напротив нее, остро ощущая каждую деталь: как свет камина играет на ее скулах, изящную линию шеи, скрип ручки по бумаге. И тут она откладывает ручку. Ее глаза поднимаются и встречаются с моими. У меня пересыхает во рту. Это игра власти. Контроля. Того, как она наблюдала за мной три дня, словно хищница, решающая, когда нанести удар. И она решила, что сегодня та самая ночь. Ева встает, обходит стол и наклоняется над моим креслом. — «Прелестная крошка Робин», — шепчет она. Ее рука обхватывает мое лицо, большой палец с потрясающей нежностью, скользит по моей щеке. Затем ее губы приникают к моим, совсем не нежно. Это захват, собственничество, поцелуй, который вырывает дыхание из легких и мысли из головы. Мне следовало бы сопротивляться искушению отдаться этому поцелую. Вспомнить, что это сделка, что я здесь, потому что продала себя, что Ева Новак эгоистична, ненасытна и… Я отвечаю на ее поцелуй. Она издает низкий горловой звук — удовлетворение — и ее руки зарываются в мои волосы, притягивая меня ближе. Кресло скрежещет по полу, когда она поднимает меня на ноги, не прерывая поцелуя, пока я не оказываюсь прижатой спиной к столу, а она — ко мне. Ее руки настойчивы — очерчивают изгиб моей талии, распахивают халат, находят подол пижамы и скользят под него, касаясь голой кожи. Я издаю всхлип ей прямо в рот, и она проглатывает этот звук, прикусывая зубами мою нижнюю губу. — «Скажи мне остановиться», — шепчет она, хотя ее руки уже расстегивают мой топ снизу вверх, обнажая мой живот теплому воздуху. — «Скажи, что ты этого не хочешь. Заставь меня поверить, и я остановлюсь». Я не могу. Потому что, несмотря ни на что — на обстоятельства, которые привели меня сюда, на холодное отчуждение, которое она мне демонстрировала, на то, что это похоже на еще одну форму заточения — мое тело «поет» от ее прикосновений. Она тянется за мной к столу и одним движением смахивает с него все предметы. Все это добро разлетаются по полу, когда Ева теснит меня к себе и проскальзывает между моих коленей, ее руки ‘обрамляют’ мое лицо, и она снова целует меня. Глубже на этот раз, голоднее, будто пытаясь поглотить меня целиком. Твердое дерево упирается в спину, когда она настойчиво прижимает меня к столу, и ее губы оставляет огненный след на моей шее. Пижамная кофта соскальзывает с моей груди. Я оказываюсь полуобнаженной в свете камина, в то время как она остается полностью одетой. — «Великолепно», — выдыхает она, проводя теплой рукой по моей грудине, и благоговение в ее голосе заставляет что-то затрепетать внутри. Ее рот находит мой сосок, язык обводит выпуклую плоть, и я выгибаюсь под ней с тихим вскриком. Ее руки стискивают мои бедра, удерживая меня на месте, она осыпает вниманием сначала одну грудь, затем другую, пока я не начинаю дрожать, задыхаться и полностью не оказываюсь в ее власти. — «Ева, пожалуйста…» — «Пожалуйста, что?» — Она поднимает голову, янтарные глаза темны от желания. — «Скажи мне, чего ты хочешь, Робин». Чего я хочу. Как будто все так просто. Как будто желание чего-либо в мире Евы Новак не имеет своей цены. Ее руки продолжают свой путь вверх по моим бедрам, пальцы скользят по атласу, и рациональное мышление становится невозможным. — «Я хочу… я хочу, чтобы ты прикоснулась ко мне». — «Где?» — Пальчики выводят узоры на внутренней поверхности моих бедер, мучительно близко к тому месту, где я нуждаюсь в ней больше всего. — «Здесь?» — «Выше». — «Здесь?» — Она едва касается шва моих пижамных штанов, а я уже готова взорваться от предвкушения. Неужели я уже вся намокла? — «Пожалуйста». Она подцепляет пальцами резинку на моей талии и одним движением стягивает мои штаны. Её пальчики находят меня мокрой и готовой, и она снова издает этот звук — удовлетворение, смешанное с чем-то вроде собственничества. — «Всё это для меня?» Я киваю не в силах говорить. — «Скажи мне». — «Да. Всё для тебя. Я хочу…» — «Что?» — Теперь она гладит меня, оказывая ровно столько давления, чтобы заставить меня застонать, но недостаточно, чтобы утолить томление, нарастающее внутри. — «Скажи это, Робин». — «Я хочу кончить, ясно?» — слова вырываются сами собой, и Ева улыбается. — «Раз уж ты так ‘любезно’ просишь», — шепчет она, а затем её пальцы проникают внутрь меня, наполняя, заставляя ахнуть. Она сгибает их так, что волна удовольствия проносится сквозь меня, и я кричу: — «О Боже, еще!» Глаза Евы встречаются с моими, и на этот раз в её взгляде нет насмешки. Никакого самодовольного превосходства. Лишь сосредоточенность, от которой захватывает дух. Я закрываю глаза, не желая давать ей то, что она хочет. Не хочу так легко сдаваться. Позволь мне хоть немного посопротивляться… — «Нет», — молвит она, убирая пальцы. — «Смотри на меня». — Я отрицательно качаю головой, и она свободной рукой хватает меня за челюсть, не давая мне отвернуться. — «Открой глаза и смотри на меня, пока я тебя трахаю». Я приоткрываю их и стискиваю зубы, видя как она улыбается своей самодовольной улыбкой. Ее пальцы возобновляют свой медленный, мучительный ритм, большой медленно рисует круги вокруг моего клитора. — «Ты хоть представляешь, какая нежная и манящая твоя сладенькая маленькая пизденка? Словно окунаю пальцы в теплый мед». Я стону, мои ноги обвиваются вокруг нее, чтобы притянуть ближе, однако она сопротивляется. — «С тебя капает на мой стол, пташка». — Ее улыбка становится шире. — «Знаешь, что это со мной делает?» Она разговаривает со мной так, как могла бы с любовницей, и я должна была бы ненавидеть ее за это, но вместо этого я еще быстрее приближаюсь к финишу. Ева пристально смотрит на меня, следит за моим лицом, и ее пальцы ускоряют темп. — «Кончай для меня, Робин. Напомни мне, как умопомрачительно ты выглядишь в своем блаженстве». Ева большим пальцем настойчиво надавливает на мой клитор, и я вскрикиваю, выгибаясь на столе. Она задает ритм, от которого я с ошеломляющей скоростью подхожу к краю, ее свободная рука сжимает мое бедро, чтобы я не вырвалась. — «Вот так», — мурлычет она хриплым от желания голосом. — «Отдай мне все». Словно у меня есть выбор. Словно мое тело уже полностью не сдалось ее прикосновениям, темной страсти в ее глазах, тому, как она заявляет на меня права каждым движением пальцев. Впрочем, я не дам ей того единственного, чего она хочет. Я не пущу ее в свое сердце снова. Даже эта ‘наивная пташка’, как она меня называет, не настолько глупа, чтобы сделать это. Оргазм накрывает меня с головой, проносясь волнами, заставляя задыхаться и дрожать. Ева не останавливается, вытягивая из меня все до последней капли трепета, пока я не обмякаю на ее столе. Она медленно вытаскивает пальцы и, не отрывая взгляда от моего лица, подносит их к губам и обсасывает. Этот жест настолько интимный, настолько собственнический, что между моих бедер разливается новый жар. Ева наклоняется и ласково целует меня в висок. Эта нежность едва ли не хуже, чем обладание — проблеск чего-то кроткого под маской хищницы. Тем не менее, я никогда не должна забывать, что нежность — это настоящая маскировка. Под ней — твердый камень. Затем Ева отступает, поправляя шелковую блузку, как будто ничего и не произошло. — «Тебе пора в свою комнату», — произносит она, голос снова становится холодным и сдержанным. — «Нам завтра рано вставать». Нам? Я медленно сажусь и трясущимися руками тянусь за своей сброшенной одеждой. Тело все еще гудит от остаточных толчков, кожа чувствительна к прикосновению ткани. — «Что мы…» — «Спокойной ночи». Меня выставили вон. Я быстро натягиваю халат и комкаю пижаму, чтобы унести, чувствуя, как её взгляд следит за каждым моим движением. Неуверенно шагая к двери, я заставляю себя не оборачиваться, когда выхожу. А уже в коридоре прислоняюсь к стене и пытаюсь отдышаться. Там моё тело полностью предало меня, отзываясь на её прикосновения так, будто было создано для них. Будто принадлежало ей. Возвращаюсь в свою комнату по коридорам, которые теперь кажутся другими, наполненными предвкушением и опасностью. Те немногие служащие, мимо которых я прохожу, опускают глаза, но мне интересно, знают ли они об этом. Написано ли на моей коже, чтобы все видели, что я принадлежу Еве. Вернувшись в комнату, я надеваю пижаму и забираюсь под плотное одеяло. Сон не приходит. Вместо этого я лежу, уставившись в потолок, прокручивая в голове каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый произнесенный шепотом приказ. Моё тело всё ещё пульсирует там, где она меня касалась. Всё ещё жаждет большего. Я приехала сюда, чтобы защитить свою семью. Чтобы выполнить условия договора, который обеспечит им будущее. Но когда лунный свет проливается на мраморный пол сквозь запертые окна, я вынуждена столкнуться с правдой, которую избегала. Ева Новак снова меня сломает.
