8
14 ноября 2025 г., 23:23
Ева
Система видеонаблюдения постоянно отвлекает. Я должна изучать отчеты из Парижа по записям с камер, которые мои люди смогли достать после нападения на меня там. Но я не просматриваю отчеты. Я смотрю на свою одержимость. Сложив пальцы домиком, я наблюдаю, как Робин Риверс перемещается по моему замку, словно яркая маленькая бабочка, бьющаяся о стекло. Сейчас она в Большом зале, смотрит в огромное окно на озеро. Ее клубнично-русые волосы кажутся золотыми нитями в свете, льющемся сквозь стекло, и я ловлю себя на том, что меняю угол обзора камеры, чтобы лучше ее видеть. Я не слежу за ней, говорю я себе. Это обычный контроль. Мне нравится знать, что происходит в моем доме. Каждая открывающаяся дверь, каждый шаг в моих коридорах, каждый вздох под моей крышей — все это принадлежит мне. Робин стоит там несколько минут, а затем переходит в библиотеку, небрежно проводя пальцами по корешкам книг. И этот жест настолько бессознательно интимный, что я невольно наклоняюсь ближе к экрану. Она останавливается у секции русской литературы, склонив голову, чтобы прочитать кириллический шрифт, который, скорее всего, не понимает. Отчасти я наслаждаюсь этим контролем. Робин здесь, потому что я вернула ее — вытащила из ее провинциальной маленькой жизни в Вегасе, против ее воли. Она сопротивлялась мне, пыталась отказаться от моего предложения, но все равно она здесь. В моем замке. Под моей защитой. Моя. Хотя другая часть меня находит ее присутствие невыносимым, разрушительным, опасным. Она слишком яркая для этого места, слишком мягкая для мира, в котором я живу. Слишком мягкая для меня, несмотря на те колкие слова, которые она бросила мне в больнице. И все же… я не забыла их. Каждое ее слово. Она выбирает книгу. Я заставляю себя отвести взгляд от экрана, сосредоточившись вместо этого на стопке отчетов, заваленных на моем столе. Мне предстоит разобраться не только со стрельбой. Остаются стандартные проблемы с цепочками поставок. Политика. Слухи о бунте от партнеров, которые думают, что я не раздавлю их так же молниеносно, как это сделал бы мой отец. То, что я сотру Гатто с лица земли, станет назиданием для всех. Слова в отчетах расплываются на экране ноутбука, а затем и на распечатках. Прогнозы рынка превращаются в бессмысленные цифры. Стратегические оценки — в тарабарщину. Мое внимание снова и снова возвращается к мониторам, к Робин, которая устроилась в кожаном кресле у камина в библиотеке с книгой, похожей на один из романов Бронте. Черт бы ее побрал. Она слишком отвлекает, слишком довольна своим маленьким мирком литературы и утреннего света. Пора напомнить ей, где она на самом деле находится. Напомнить ей, почему она здесь. Я направляюсь в библиотеку. Слуги шарахаются в стороны, когда я прохожу, но я их почти не замечаю. Мое внимание сосредоточено на одной-единственной точке: рыжеватой блондинке, читающей в моей библиотеке. Комната все еще теплая и залитая золотистым светом, почти уютная, когда я вхожу. Робин сидит, свернувшись в кожаном кресле, как будто ей здесь самое место. Как будто она не временное приобретение. Сначала она меня не замечает. Слишком поглощена книгой. Я смотрю на нее мгновение из дверного проема, отмечая, как ее волосы ниспадают шелком на плечо, как выглядывает линия ее груди под кремовым свитером. Вид ее пробуждает во мне голод. Не просто физическое желание — хотя его предостаточно — а нечто гораздо более темное. То, что нужно душе, а не только плоти, что глубже мимолетного наслаждения тел, сливающихся в экстазе. Я хочу обладать ею полностью. Разумом, телом, душой. Сердцем. То, что я возвращаюсь с тобой, не означает, что я испытываю к тебе какие-либо чувства. Воспоминание об этих словах должно было бы разозлить меня. Вместо этого оно толкает меня на действие. Мои шаги заглушает ковер, когда я пересекаю комнату. Робин ничего не замечает, пока я не оказываюсь прямо перед ее креслом, достаточно близко, чтобы увидеть золотистые искорки в ее голубых глазах, и тогда она, наконец, поднимает взгляд. — «Ева! Я не слышала…» Я не утруждаю себя подбором слов. Слова — для переговоров, для залов заседаний, для людей, которые еще не принадлежат мне. Вместо этого я наклоняюсь и выхватываю книгу из ее рук, отбрасывая ее в сторону, даже не взглянув на название. Я стираю зарождающееся возмущение с ее лица поцелуем, глубоким и требовательным, одной рукой впиваясь в ее волосы, чтобы удержать на месте. На мгновение она напряжена и непреклонна, с твердо сжатыми губами. Затем она тает, отвечая на мой поцелуй с пылом, который заставляет кровь бурлить в моих венах. Ее руки поднимаются, чтобы притянуть меня ближе, даже когда она подчиняется вторжению моего языка. Но поцелуев недостаточно. Далеко недостаточно. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы вытащить ее из кресла. То, как она смотрит на меня — глаза потемнели от желания — заставляет меня хотеть разорвать ее на части. Бархатный диван у окна подходит идеально. Я протаскиваю ее несколько шагов к нему, затем прижимаю к подушкам, следуя за ней, пока не оказываюсь над ней, зажав ее между своими руками и фурнитурой. — «Ева», — пискнула она. — «Нас кто-нибудь услышит». — «Нет, если будешь вести себя тихо». — Снова захватываю ее губы, проглатывая любые другие возражения, которые она могла бы высказать. Я просовываю руки под ее свитер и ощупываю теплую шелковую кожу, чуть выше, чтобы найти простой бюстгальтер, который никогда не перестает сводить меня с ума от желания. Она выгибается под моими прикосновениями, тихий стон срывается с ее губ и проникает прямо мне в лоно. Я чувствую, как ее стены рушатся с каждым поцелуем, каждой лаской. Вот что мне нужно. Не разговоры, не общение, не всякая романтическая чушь, о которой она читала. Только это — ее тело, отвечающее на мое, ее дыхание, срывающееся на вздохи, ее полное и безоговорочное подчинение. Я поднимаю ее свитер, вытаскиваю грудь из чашечек бюстгальтера, обнажая ее золотому свету, льющемуся из окон. Идеально. Все в ней идеально — розовые соски, то, как она трепещет под моим взглядом, румянец, разливающийся по груди. — «Моя», — шепчу я, опуская голову, чтобы взять один тугой бутон между губами. Она вскрикивает, когда я сильно присасываюсь, и я теряюсь в мягкости ее сисек. Я осыпаю вниманием сначала одну, потом другую, пока она не начинает извиваться подо мной. Мои руки скользят ниже, находя пояс ее джинсов. Пуговица легко поддается, молния следует за ней с тихим шелестом. Робин приподнимает бедра, помогая мне стянуть джинсы, позволяет мне стянуть ее туфли по ходу дела, и это добровольное участие что-то ломает во мне. Она хочет этого. Хочет меня. Несмотря ни на что — на обстоятельства, которые привели ее сюда, на холодное безразличие, которое я демонстрировала с момента ее прибытия — она по-прежнему откликается на мои прикосновения так, будто была создана для них. Будто была создана для меня. И как бы она ни отрицала это, она знает, что это правда. Мне просто нужно заставить ее признать это. Ее трусики из того же белого хлопка. Невинные. Практичные. Они так характерны для Робин, что какая-то часть меня не хочет их снимать. Но ее запах сводит меня с ума, поэтому я стягиваю их и отбрасываю в сторону. — «Ева…» — Она распахивает глаза, устремляя их на дверь, внезапно снова осознавая свое незащищенное положение. Я прижимаю ее к себе, уткнувшись носом в ее шею. — «Расслабься, пташка. Двери заперты. Никто этого не увидит». Кроме меня. На время действия контракта она моя, и я могу делать с ней все, что захочу. Могу обладать ею. Могу любить ее. Любовь? Это слово заставляет меня замереть, и на миг что-то прорывается сквозь мой голод. Нет, это не любовь, это… это вожделение. Вожделение и трепет от того, что я подчиняю кого-то своей воле. Вот и все. Все, что может быть. Этого достаточно. Более чем достаточно. И если какая-то маленькая, тайная часть меня желает большего, что ж, я могу проигнорировать ее. Так было всегда. Робин извивается, и это движение возвращает меня в настоящее. Я отстраняюсь, любуясь картиной, которую она представляет: растрепанные волосы, раскрасневшаяся кожа, темные от желания глаза. — «Раздвинь ножки и покажи мне, какая ты влажная». Она повинуется, и от вида ее раскрытых и блестящих половых губ, таких готовых принять меня, меня пронзает острая потребность. Я протягиваю руку, провожу кончиком пальца по ее набухшему клитору, и она ахает, приподнимая бедра. Ее рука сжимает край дивана. Робин прикусывает нижнюю губу, и от этого зрелища мне снова хочется поцеловать ее. Чтобы ‘украсть’ дыхание из ее легких и ощутить вкус ее капитуляции. — «Ты моя, пташка», — шепчу, медленно поглаживая ее, наблюдая, как ее личико вытягивается от удовольствия. — «Ты моя. Ты всегда будешь моей». Два мятежных омута встречаются с моими, но я просто улыбаюсь и даю ей то, что она хочет, легко проникая в нее двумя пальцами. Ее бедра приподнимаются, а киска сжимается вокруг меня. Она такая гладкая и горячая, такая готовая для меня. Мой большой палец играет с ее клитором, пока я погружаюсь в нее, медленно, уверенно, заставляя ее тело молить о большем, несмотря на то, что ее упрямый разум отказывается. Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, чувствую, как ее бедра напрягаются в предвкушении оргазма, и замедляю свой темп, продлевая ее мучения. — «Ты кончишь только тогда, когда попросишь меня, — заявляю я, — и с моего разрешения. И ты скажешь мне, что ты моя». Она фыркает, однако этот звук лишь разжигает мое желание. — «Тебя никто не услышит», — напоминаю я ей. — «Только я. Просто скажи это, и я заставлю тебя кончить». — Я ласкаю ее нежно, уделяя ее клитору должное внимание, пока вхожу в нее, сгибая пальцы, чтобы попасть в то самое идеальное местечко внутри. — «Давай, пташка. Скажи мне». Она так близка сейчас, ее тело дрожит от усилия сдержаться. Ее глаза закрыты, и я вижу, как она борется с этим, борется с собой. — «Никогда». — Она выдавливает это слово сквозь стиснутые зубы, и я не могу не улыбнуться. Моя упрямая девочка. Я сгибаю пальцы так, что она вздрагивает всем телом, а затем отступаю, позволяя ей почувствовать пустоту внутри. — «Ты знаешь, что хочешь этого. Скажи, что принадлежишь мне, и я позволю тебе кончить». — «Нет». — Но ее голос дрожит, ее хватка на диване крепнет так, что костяшки пальцев белеют. — «Нет?» — Я просовываю пальцы глубже, нажимаю на то место, которое заставляет ее стонать, затем вынимаю. — «Я вижу, как сильно тебе нравятся мои пальцы внутри. Я знаю, как сильно ты хочешь кончить». — «Тебе не победить, Ева. Ты меня не сломаешь». — «Нет? Ты уверена в этом, пташка?» Робин задыхается, ее бедра вздымаются, когда она ‘ищет’ мои пальцы, но я просто снова массирую по кругу ее клитор, позволяя ей почувствовать пустоту внутри. — «Скажи это, Робин. Признай, что ты моя. Тогда я снова наполню тебя, буду трахать, пока ты не закричишь, заставлю тебя кончить жестче, чем когда-либо прежде». Ее глаза закрываются, и румянец заливает щечки. — «Скажи мне», — повторяю я. Она так близка, так влажна и туга, и я не могу удержаться от соблазна поддразнить ее, наполняя и затем вытаскивая пальцы, пока она не издаст тихие звуки протеста и желания. — «Скажи». Робин испускает разочарованный возглас. -«Я ненавижу тебя». — «О да, ты ясно дала это понять. А теперь скажи мне». Она качает головой, плотно сжав губы, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Она так непокорна, так решительна. Я хочу подтолкнуть ее прямо к краю, затем сбросить и наблюдать, как она падает. — «Ладно». Убираю руку и отстраняюсь, оставляя ее опустошенной и жаждущей. Ее глаза распахиваются, в них шок смешивается с досадой. — «Что ты делаешь?» — «Я жду». Она уставилась на меня, грудь тяжело вздымается, и я вижу на ее лице противоречие. Она хочет меня, нуждается во мне, и это желание борется с той частью ее души, которая отказывается сдаваться. Робин сама тянется ко мне, но я отталкиваю ее руку, удерживая ее запястье над головой. — «Я дала тебе разрешение?» Ее глаза вспыхивают. — «Ты…» — «Не заставляй меня просить вновь». На секунду мне кажется, что она будет продолжать сопротивляться. Затем она издает звук разочарования. — «Пожалуйста». — «Пожалуйста, что?» — «Заставь меня кончить. Пожалуйста». — «В честь чего?» Она закрывает глаза. — «Потому что я твоя». — «Ты лжешь. Открой глаза и заставь меня поверить тебе». Робин открывает глаза, и я поражаюсь, увидев в них неприкрытую злобу. — «Я не могу этого сделать, Ева. Я могу сказать слова. Но я не могу заставить тебя поверить в них, потому что это никогда не будет правдой. Впрочем, я солгу тебе, если ты этого хочешь». Слова хлещут, словно ледяная вода. Она смотрит на меня снизу вверх, бросая вызов, чтобы я надавила на нее, и все, о чем я могу думать это: Что я делаю? Что это за одержимость победой, эта потребность покорить ее, это постоянное требование подчинения? — «Ложь подойдет», — спокойно отвечаю. Я погружаю пальцы в ее киску и безжалостно трахаю ее, изгибая пальцы, чтобы попасть в ту точку, которая заставляет ее кричать. — «Кончай для меня, моя лживая пташка». Она кончает, выгибаясь и дрожа, ее влагалище сильно сжимается вокруг меня. Это прекрасное зрелище — румянец на ее щеках, то, как ее рот приоткрывается, отчаянные звуки, которые она издает. Когда дрожь утихает, я вынимаю пальцы и подношу их к губам, чтобы еще раз попробовать ее на вкус. Жест собственнический, первобытный, и то, как расширяются ее зрачки, говорит мне о том, что она прекрасно понимает, что это значит. Ты принадлежишь мне, хочешь ты это признать или нет. Я поправляю одежду, пока она лежит, переводя дыхание, испытывая извращенное удовлетворение от контраста между моим собранным видом и ее совершенно развратным состоянием. — «Тебе следует привести себя в порядок», — говорю я, и голос мой снова становится холодным и сдержанным. Она медленно садится и трясущимися руками тянется за своим брошенным свитером. Я наблюдаю, как она одевается, запоминая каждую деталь для последующего размышления. Румянец на ее коже. То, как она избегает моего взгляда. Легкая дрожь в ее пальцах, когда она застегивает джинсы. — «Ева», — начинает Робин, и я улавливаю в ее голосе вопрос. Я отворачиваюсь, прежде чем она успевает его задать. Тем не менее, ее не остановить. — «Почему ты вчера так поздно работала?» Потому что я не могу спать в постели без тебя. Потому что, закрывая глаза, я вижу безжизненное лицо отца. Потому что единственное, что успокаивает хаос в моей голове, — это наблюдать за тобой по мониторам безопасности, как какой-нибудь извращенный вуайерист. — «Бизнес», — отвечаю я вместо этого. Коротко. Окончательно. Но Робин не понимает намека. — «Ты выяснила, кто стрелял в тебя в Париже? Или кто мог убить твоего отца?» Медленно оборачиваюсь, мое выражение лица сменяется ледяной маской, которая хорошо служила мне как в залах заседаний, так и в темных переулках. — «Ты здесь по одной причине», — изрекаю я достаточно холодно, чтобы кровь застыла в жилах. — «Помнишь?» Она задумчиво смотрит на меня. — «Конечно, помню», — негромко произносит она. — «Чтобы дать тебе разрядку. Которую… я еще не дала». Я поворачиваюсь и ухожу из библиотеки, не сказав больше ни слова, прежде чем я поддамся и брошусь на нее в безумном порыве, или потребую, чтобы она встала на колени и обожала меня своим ртом. Поскольку я должна быть польщена. Это то, чего я хотела — дистанции, границ, четкого понимания того, что она для меня значит. А значит она ничего. Она ничего не значит. И я хочу, чтобы она это знала. Однако Робин никак не хочет учиться.* * *
Спустя несколько часов я одна в своем кабинете, стою перед каменным очагом, наблюдая, как тлеют угольки, словно умирающие звезды. Тепло огня никак не может растопить холодный комок, поселившийся в моей груди с тех пор, как я была в Париже. С тех пор, как умер мой отец. С тех пор, как я отправила Робин прочь и тут же пожалела об этом. Я не спала нормально с тех пор. Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу безжизненное лицо моего отца. Или, что еще хуже, — вижу потрясенное выражение лица Робин, когда я ее оттолкнула. Когда низвела её до уровня шлюхи в моей постели. Она всего лишь игрушка, напоминаю я себе. Потеха. Способ развлечься, пока я выслеживаю убийцу моего отца, собственного потенциального убийцу, и укрепляю свою власть в Консорциуме. Вот и все, чем когда-либо была Робин. Эта мысль настолько болезненна и неприятна, что я больше не могу ее принять. Я должна признать правду, даже если это только для себя. Потому что Робин Риверс — многогранная: наивная, упрямая, сводящая с ума своим оптимизмом, совершенно желанная, но она не какая-то там безликость. Никогда не была ею. На самом деле, она единственный человек, который когда-либо заставлял меня хотеть стать лучше, чем я есть. А я, похоже, полна решимости раздавить эту возможность под своей пятой, как окурок. Я наливаю себе выпить и устраиваюсь в кресле лицом к камину, а мой ноутбук составляет мне компанию. Напиток вызывает знакомое жжение, хотя это ничто по сравнению с кислотой, разъедающей меня изнутри. На экране я вижу, как Робин спит в своей постели. Моя. Даже если она ненавидит меня за это. Даже если я ее не заслуживаю. Она моя. И она для меня имеет значение, а не является ничтожеством.
